Юродивый рома. Часть вторая. Глава 16

Глава 16

Идти домой Андрею не хотелось. Чтобы скоротать время, он зашёл к Дюрягину и Бажану. Там же оказались Сальников и Рашидов. Вчетвером они играли в карты.
Проигравший должен был утром идти в казарму поднимать роту на зарядку, хотя это должен был делать Дюрягин по графику. Разумеется, именно он и придумал эту игру. Взводный не мог прожить и дня, чтобы не устроить какую-нибудь авантюру.
— Пить будешь? — спросил он, не отрываясь от карт.
Кравченко устало посмотрел на стол, где стояли две недопитые бутылки «Русской».
— Нет, спасибо. Я уже принял свою дозу.
Он сел в кресло, взял лежавшую рядом гитару и машинально перебрал струны.
— Что-то у тебя вид совсем кислый, — заметил Дюрягин.
— С женой поругался? — тут же вмешался любопытный Рашидов. — Чего один пришёл, без Светы?
— Отстань... И так тошно.
— Ого! Похоже, наш старшина серьёзно поцапался со своей второй половиной. Так что у вас произошло?
— Ничего. Мелочи жизни.
Дюрягин искоса посмотрел на него. Не прекращая игры, он нарочито беспечно запел себе под нос:
"Весь мир стал серым-серым-серым,
Как тюремная стена.
Ведь рядом стерва-стерва-стерва,
И она моя жена.
Я не последний и не первый,
Кто несёт свой тяжкий крест.
Кто знает, как выходят стервы-стервы-стервы
Из хорошеньких невест?.."
Кравченко поднял на него тяжёлый взгляд.
Дюрягин усмехнулся.
— Что, старшина, локти кусаешь? Послушай моего доброго совета: заведи себе хорошую любовницу. Я серьёзно. Как говорит наш Герасимов: женщина — как парашют, в любой момент может отказать. Поэтому всегда надо иметь запасной.
— Вот женишься — тогда и заводи себе любовниц, сколько душе угодно, — спокойно ответил Андрей.
— Мне жениться? — расхохотался Дюрягин. — Что я, сумасшедший? Нет уж. Если когда-нибудь мне и взбредёт в голову такая самоубийственная идея, то первым делом позабочусь, чтобы у меня всегда была женщина, к которой можно уйти после семейной ссоры. Как говорит наш Герасимов, запасной аэродром ещё никому не мешал.
— А нельзя, чтобы таким человеком была собственная жена? — спросил Сальников.
Дюрягин только тяжело вздохнул.
— В жизни такое встречается редко. До свадьбы они все ангелочки. А потом начинают прорезаться зубки. У жены — клыки, у мужа — рожки. Как говорит всё тот же Герасимов, женщина — это пуля со смещённым центром тяжести: целится в сердце мужчины, бьёт по его карману, а выходит ему боком.
— Э-э... зачем ты так о женщинах? — неодобрительно произнёс Рашидов.
— Разве неправду сказал? У вас, в Узбекистане, женщины ещё знают своё место. А у нас этот слабый пол очень быстро перестаёт быть слабым. До свадьбы — сама кротость, а после... И зарплата мужа её не устраивает, и друзей ему выбирает, и жить учит. Посмотришь на женатых — и всякая охота жениться пропадает.
— Но счастливые семьи всё-таки есть, — заметил Сальников.
— Есть. В кино и в книжках, — усмехнулся Дюрягин. — А в жизни уже через год супруги начинают воспринимать брак как пожизненное заключение. Или я не прав, старшина?
Кравченко промолчал.
Ему очень хотелось возразить, но никаких убедительных слов не находилось. Более того — он всё чаще сожалел о своей поспешной женитьбе.
Теперь он ясно видел то, чего раньше не замечал. Светлане нужно было время. Она ещё не разобралась сама с собой, со своими чувствами, со своим прошлым.
Здравый смысл всё настойчивее говорил ему, что нельзя строить собственное счастье на чужом несчастье.
Он вторгся в жизнь двух молодых людей, пусть даже временно поссорившихся. Всё чаще Андрей ставил себя на место того человека, который остался в Москве.
"А если бы кто-нибудь воспользовался моей ссорой с любимой девушкой? Если бы именно тогда решил завоевать её сердце?"
От одной этой мысли становилось тяжело.
Но чувства были сильнее разума.
Он оказался рабом собственной природы. И не просто человеческой, а падшей, греховной.
Лишь теперь Андрей начинал по-настоящему понимать, насколько опасно доверять своим чувствам, если они идут наперекор разуму.
Фундамент его брака оказался непрочным.
И дело было даже не в том, что между ними ещё не возникла настоящая любовь. Любовь может прийти со временем. В этом Андрей никогда не сомневался.
Гораздо страшнее было другое.
Они со Светланой словно принадлежали разным мирам.
У них были разные ценности, разные представления о счастье, разные цели.
Как медь и алюминий нельзя соединить напрямую — место соединения неизбежно начнёт разрушаться и нагреваться, — так и их души при каждом соприкосновении вызывали внутренний пожар.
Нужна была некая прослойка, способная примирить их различия.
Для Андрея такой объединяющей силой была вера в Бога.
Но Светлана этой необходимости не понимала и принимать её не желала.
А Андрей уже не видел своей жизни без Бога.
«Господи! — безмолвно взывала его душа. — Неужели я никогда не буду счастлив?..»
Он молился Богу, но ещё не научился видеть в Самом Боге источник счастья.
По своей духовной незрелости Андрей продолжал искать счастье в другом: в крепком браке, семейном благополучии, детях, домашнем уюте.
И всякий раз, когда жизнь разрушала эти ожидания, когда придуманные им картины будущего рассыпались одна за другой, душа проходила словно через очищающий огонь.
Этот огонь сжигал ложные надежды, ложные представления о счастье, ложные опоры.
Но поскольку сердце Андрея успело глубоко привязаться именно к ним, очищение казалось ему мучительным, почти невыносимым.