Юродивый рома. Часть вторая. Глава 17

Глава 17

…В конце октября разведрота высадилась на одном из островов Тихого океана для проведения ротных учений.
Это были не простые учения. К ним долго и серьёзно готовились. Рота была полностью укомплектована и даже усилена. На учения привлекли и спецвзвод сверхсрочников. Впервые за последнее время они смогли собраться все вместе, а некоторые из них впервые увидели друг друга. Кроме морских пехотинцев, задействовали и эскадрилью вертолётчиков. Они также разместились на острове вместе со своими боевыми машинами.
Рельеф острова был преимущественно скалистым. Кроме зарослей низкорослого тальника, здесь росло множество рябин и берёз. Встречались и родники, из которых военнослужащие набирали питьевую воду. Палатки разбили в скалистом ущелье, укрыв лагерь от пронизывающего холодного ветра. Неподалёку вертолётчики замаскировали свои боевые машины. Как и положено на учениях, выставили охранение.
Пребывание на острове многим даже понравилось. Несмотря на суровый климат, рота здесь не слишком-то перетруждалась. Скорее наоборот. Не нужно было постоянно строиться, как в родном гарнизоне. Матросы чувствовали себя почти как на какой-то маёвке. Даже присутствие командира полка, капитана второго ранга Сыча, не особенно сказывалось на их дисциплине. Они то и дело норовили разбрестись по острову, чтобы поохотиться на дичь, которой здесь хватало.
А вот дембеля были этими учениями весьма недовольны. Многие уже рассчитывали к этому времени вернуться домой.
Каждому, кто служил в армии, приходилось сталкиваться с таким явлением, как «дембельские слухи». Стоило только выйти долгожданному Приказу об увольнении в запас, как кто-нибудь из старослужащих непременно запускал очередной «совершенно верный слух», полученный якобы «из самых надёжных источников»: первая партия увольняемых отправится домой уже через пару недель после Приказа!
Хотя подобные слухи почти всегда оказывались обычной «уткой», почему-то очень хотелось в них верить.
Вот и дембеля разведроты с трудом дождались последнего дня учений.
Экзамен разведчики сдали на «отлично»!
Командование армии, посетившее остров, высоко оценило уровень боевой подготовки личного состава роты. У Сыча было прекрасное настроение: теперь его действительно ожидало повышение по службе.
— Так что, товарищ капитан второго ранга, — обратился к командиру полка Дюрягин, когда вечером, накануне отбытия с острова, все сидели у большого костра, — вас, кажется, можно поздравить?! Судя по всему, теперь вас переведут в дивизию!
— Ну, это ещё неизвестно, — скромно ответил Сыч. — Может быть, и переведут.
— Да переведут, переведут! — уверенно произнёс Маркин.
— А кто же теперь будет вместо вас, товарищ капитан второго ранга? — спросил кто-то из матросов.
— А кто его знает! — протянул Сыч. — Во всяком случае, без «папки» не останетесь. Кого-кого, а нашего брата в армии хватает!
— Хватать-то хватает, — заметил Дюрягин, — да вот пришлют какого-нибудь кабинетного уставника и начнёт он тогда качать права по-новому…
— Будем надеяться, что уставника не пришлют! — подхватил Герасимов.
Ему теперь было всё равно, кто придёт на место Сыча. После этих учений старшего лейтенанта также собирались переводить в другой округ.
— Лучше спойте этому старому козлу на прощанье! — самокритично пошутил над собой Сыч. — А то, возможно, я больше не услышу ваших песен.
Он посмотрел на Мелёхина.
— Мелёхин! Я надеюсь, мы расстанемся друзьями!
Сергей улыбнулся.
— О чём речь, товарищ капитан второго ранга?! Я никогда не считал вас своим врагом, честное слово!
После его слов наступила небольшая пауза.
Все знали о конфликте, возникшем между этими двумя офицерами.
Дело в том, что Сергей вернулся в роту совсем другим человеком.
На полигоне, куда его временно командировали, он случайно познакомился с одним матросом. Тот оказался верующим. Они много общались, а вскоре, в один из выходных дней, вместе посетили собрание пятидесятников, которое проводилось в доме молитвы.
Мелёхин начал читать пятидесятническую литературу. И сердце его загорелось.
Хотя в детстве Сергей был крещён в православной церкви, православного учения он практически не знал. Под влиянием протестантского богословия он вскоре пришёл к убеждению, что ему следует креститься заново. Что он и сделал.
Вскоре Сергей ощутил в себе призвание к проповедничеству.
Едва вернувшись в полк, Мелёхин принялся активно проповедовать. В самой разведроте эту внезапную перемену в поведении офицера восприняли неоднозначно. Кто-то даже сказал, что он стал похож на Уманца.
Однако Сергей не исповедовал пацифистских идей и не призывал никого отказываться от военной службы.
Постепенно разговоры в казарме стали сводиться почти к одной теме: что же произошло с командиром третьего взвода?
— Ты в самом деле веришь в эту библейскую сказку о беспорочном зачатии Девы Марии? — с иронией спрашивал Дюрягин. — Слушай, тебя там на полигоне случайно не контузило? У меня такое впечатление, будто у тебя крыша поехала!
Спиридонов подхватывал:
— Мелёхин! Какой Бог? Какой сатана? Какое воскресение из мёртвых? Очнись! Ты на пороге двадцать первого века! Ты смешон!
Ротный реагировал несколько иначе:
— Ты извини меня, пожалуйста, Серёга, но я преклоняюсь, конечно, перед личностью Христа как перед великим гуманистом. Его Нагорная проповедь — это сила! Но видеть в Нём Бога... Это уже слишком. Он ведь и Сам говорил, что является лишь Божьим Сыном, одним из многих! Зачем же делать из Него Того, Кем Он вовсе не является?
Герасимов просто старался не вступать в разговоры на религиозные темы. Он был к ним совершенно равнодушен.
Кравченко же не знал, как реагировать на перемену друга.
С одной стороны, временами у него загоралось сердце, когда он слушал Сергея. Невежества своих сослуживцев Андрей вовсе не разделял.
С другой — его очень смущало, что Мелёхин подпал под влияние того, что он сам называл «сектантством».
Признавать практику перекрещивания Андрей не мог.
«А как же тогда святые отцы церкви, которые были крещены в младенчестве? — недоумевал он. — Неужели их крещение недействительно? Сергий Радонежский, Серафим Саровский и многие другие — они что, остались вне спасения?»
Спорить с Андреем Мелёхину было трудно. Хотя тот и продолжал вести далеко не самый благочестивый образ жизни, познания в Библии у него были куда глубже, чем у новоявленного «пятидесятника».
Но нравственно Сергей с каждым днём становился чище.
И эта ревность по Богу была глубоко симпатична старшине. Андрей всё чаще замечал за собой, что, глядя на друга, начинает обличаться сам. В чём-то Мелёхин действительно становился для него живым напоминанием о том, каким должен быть человек, называющий себя верующим.
Безусловно, Бог действовал через Сергея.
Общение с ним всё сильнее воздействовало на Андрея.
Однако было во взводном и такое, что совершенно претило Кравченко.
Уж больно навязчивым он иногда становился.
Его желание проповедовать нередко переходило в элементарный фанатизм. Именно эта «липучесть» и раздражала многих. Сам же Сергей, казалось, совершенно не замечал своей назойливости. Более того, когда видел негативную реакцию на своё поведение, то ещё сильнее усиливал напор.
Со стороны он напоминал безрассудного человека, который засовывает голову в клетку ко львам и, желая подразнить хищников, начинает дёргать их за усы.
И великим милосердием для такого человека было уже то, что львы столько раз не отрывали ему голову.
Но вместо того чтобы задуматься над своим безрассудством и умерить пыл, он начинал убеждать себя, будто милость Господня непременно будет с ним всегда; будто зубы хищника никогда не коснутся его головы, поскольку он «верой берёт обетования из рук Всевышнего».
Вот и на этих учениях Сергей настолько увлёкся проповедничеством, что нервы у Сыча не выдержали.
— Мелёхин! Ты меня уже достал! — яростно вскричал командир полка после того, как Сергей в очередной раз перевёл разговор в привычное для себя русло, совершенно не задумываясь, хотят ли его слушать. — Я тебе приказываю, чтобы ты больше никогда не произносил при мне вслух имени своего Христа! Веришь в Него? Вот и верь себе молча!
Сергей совершенно спокойно посмотрел на него.
— Рассудите сами, товарищ капитан второго ранга: кого надлежит более слушать — человека или Бога? Бог говорит, чтобы верующие в Него научали вере всякого человека, чтобы все услышали Его Благую весть. Как же я могу ослушаться Того, в Чьих руках дыхание моей жизни?
Все две недели, проведённые разведчиками на острове, между Мелёхиным и Сычом шла настоящая духовная война.
Капитан второго ранга, матерясь, проклинал тот день, когда в его полк по распределению был направлен этот «необузданный» офицер. Командир полка буквально возненавидел взводного, который своими непрестанными обличениями и поучениями стал для него настоящим бельмом на глазу.
Сыч начал придираться к молодому старшему лейтенанту по всякой мелочи. То, что прощалось другим, Мелёхину не прощалось.
И, надо признать, в этом тоже был свой суд Божий.
Ведь каким судом человек судит других, таким же судом нередко оказывается судим сам.
Но Сергей, по незрелости своего духовного опыта, уже начинал увенчивать себя ореолом мученика.
Вместо того чтобы прежде всего возделывать огород собственной души, искореняя собственные недостатки, он всё больше пахал чужую землю.
Хотя намерения его были самыми добрыми, со стороны всё чаще казалось, будто он роется в чужом белье, выискивая то, что необходимо постирать.
Такого поведения одобрить никто не мог.
И потому, не имея достаточного терпения к своему обличителю, многие срывали на нём своё раздражение, высказывая ему всё накопившееся негодование.
Но Сергей оставался невозмутим.
И это хладнокровие раздражало их ещё сильнее...
Ну тогда спой что-нибудь из своего репертуара! — после небольшого молчания обратился к Мелёхину Сыч.
Сергей задумчиво опустил голову. Потом взял в руки гитару и тихим голосом запел:
«О, Боже, услышь Ты мой голос, взываю в пустыне!
Стою на коленях, и слёзы стекают из глаз.
Не дай мне пропасть в Тебе, в этом не познанном мире,
Где нету любви и лишь соль на глазах всякий раз.
Прости за грехи! Я был тоже когда-то безумен:
Смеялся над правдой и жил для себя лишь, поверь!
Но Ты всё простил мне, хотя я того не достоин.
Ты вышел навстречу и мне отворил жизни дверь.
Ты дал мне воды, когда я умирал от пустыни.
Ты хлеба мне дал — не земного, но манну с небес!
О, Бог мой, прости! Я ведь так пред Тобою повинен.
Я раб Твой! Не смею сказать Тебе даже: „Отец“!
Я древо, без пользы растущее в замкнутом мире!
Не дай стать бесплодным, не дай умереть во грехе!
Пошли мне любовь, дай мне веру, терпенье отныне!
Но больше всего я прошу: оставайся во мне!..»
Мелёхин продолжал петь свою новую песню. Уже после первой строчки всем стало ясно, о чём он собирается петь.
Сыч слушал его, сидя как на иголках. Со стороны было даже забавно наблюдать, как разведчики переводили взгляды то на взводного, то на командира полка. Капитан второго ранга уже начинал жалеть о том, что вообще попросил Сергея что-нибудь исполнить. Откуда же ему было знать, что тот больше не пел своих прежних, «мирских», песен, которые когда-то пользовались в полку большой популярностью.
Когда Мелёхин закончил, Сыч демонстративно прокашлялся.
— Ничего! — сухо и с явным безразличием высказал он своё мнение о новой песне. — Только я одного никак не могу понять: почему ты так себя унижаешь? Ты называешь себя «рабом»… Где же твоё человеческое достоинство, гордость?
— Достоинство? — переспросил Мелёхин. Он скептически улыбнулся и ответил: — Его у меня, действительно, нет. Какое может быть достоинство у грешника? Оно у него — как запачканная одежда. А вот гордости у меня, к сожалению, ещё очень много! И я хотел бы как можно скорее избавиться от неё. Ведь гордым Бог противится. А что касается «рабства», то всякий человек является рабом — либо Божьим, либо сатаны. Некто выразил это так: «Есть истина, есть вера, есть Господь. Есть разница у них и есть единство. Одним вредит, других спасает вопреки. Неверье — тьма. Но чаще — свинство!»
Такой пощёчины Сыч стерпеть не мог.
— Что за чушь ты тут несёшь?! — вскричал он, да так, что аж пена со рта полетела. — Проживи сперва с моё, а уже потом будешь учить жизни других! Зелёный ещё! Видал я таких, как ты! Да я… я… под Кандагаром… хлебнул столько!!! А этот сопляк меня учит!..
Маркин, видя, что назревает очередной скандал, решил перевести разговор в другое русло. Он взял гитару и принялся петь свои любимые «афганские» песни.
Солдаты обожали слушать седоволосого капитана третьего ранга. У него всегда находилось множество интересных тем для разговора. Жизненные ситуации, в которых ему довелось побывать, он часто пересказывал под аккомпанемент гитары.
После Маркина гитару взял Кравченко. За ним — другие.
Разведрота ещё долго не расходилась и всё сидела у костра. Звучали самые разные песни — и грустные, и весёлые. В этот вечер командир полка разрешил дать отбой на час позже.