Вспомнить всё...

Раньше в каждой семье были альбомы с фотографиями, и было принято  доставать их, пока варится картошка, и знакомить гостей с содержимым, потому что телевизоры  не у всех были. Именно  альбом  был тогда единственным материальным носитель  всего, что происходило в семье, его   постоянной памятью.  А вот  наша   память не столь  объективна  как бы нам  хотелось.   Каждый раз ,   вспоминая что-то,   она  не просто извлекает файл, а  немного его видоизменяет  на основе текущего опыта,  вплоть до ложных воспоминаний,  после чего  заново  убирает  на хранение.  От этого   наши   воспоминании  постепенно  истончаются,  как  кусочек мыла,  и  со временем  полностью   растворяются в   наших   повседневных   мыслях …

Я, ещё совсем маленьким, застал в бабушкином сарае обрывки сетей, что остались от моего деда, всевозможные челноки для плетения сетей, обёрнутые берестой каменные грузила и деревянные просмоленные поплавки.
Выбросить всё это у бабушки  просто рука не поднималась, так была ей дорога память о дедушке — прошло всего-то двадцать лет.
 На чердаке бабушкиного дома   под стропилами  в огромных котулях (это как если в покрывало с кровати сложить всё бельё из шкафа и концы покрывала узлом завязать),  подвешенных на толстых верёвках,  хранились все нажитые за долгие годы вещи  начиная  с детских туфелек.
 Когда я зимой, в каникулы, залезал  туда  за яблоками, то невольно ударялся об них, а они потом долго ещё   раскачались, чуть поскрипывая, как немые колокола. Моя тётя постоянно ругалась с бабушкой и уговаривала  разгрузить чердак, говорила, что пожарные опять штраф выпишут, но бабушка ни в какую не соглашалась и всё говорила:
— Вот помру, тогда делайте что хотите. Хоть всё на груде сожгите.
В тверских деревнях «грудой» костёр называли.  Удочку — «удой». Лопату — «заступом». Тень — «зувеем», а хорошую погоду — «вёдры». Пружинные весы — «безменом». Салфетку, что во время еды клали на колени, — «утирка», а толстенную дубинку, которая вставлялась на ночь в дверные проушины, — «запирка». Днём запирать  двери в доме было не  принято, а если кто уходил ненадолго,  в огород   например, тогда ручку двери просто привязывали верёвкой или вставляли сложенную в несколько слоёв тряпку или газету, чтобы дверь от сквозняка сама не открылась. Когда бабушка собиралась в магазин, то по деревенской привычке говорила:
— В город за хлебом пойду, схожу, — а идти-то было всего ничего — до конца улицы.

Наш дед Володя когда-то работал на хлопчатобумажной фабрике (бывшая мануфактурная фабрика Рябушинского) мастером-наладчиком; там в 1928–1930-х годах простой ткачихой работала Екатерина Фурцева — будущая министр культуры СССР.
Бабушка сказывала, что на фабрике мастеров по станкам было несколько, а мой дедушка считался лучшим из них. Девчонки-ткачихи проходу ему не давали, всё упрашивали «посмотреть» их станки, а сами, «лахудры», просто бесстыдничали…
— Бывало  так  заспорят меж собой, так заспорят, — говорила бабушка, — что «за святые волоса» — кто первая. Разнимать  иной раз приходилось. А бороться было за что. Если ткацкий станок хорошо настроен, а их у ткачихи с десяток, то он может без остановок всю смену отработать, успевай только бобины с нитками подносить и менять. А если не повезёт, будешь всю смену бегать от одного станка к другому и ругаться с помощником мастера, а ведь от качества полотна и выработки напрямую зависела зарплата и премия. Вот там, среди станков, они и познакомились — Анна и Володя.

Однажды летом, на Казанскую, я увидел, как бабушка со своей сестрой Пашей бойко отплясывали кадриль двумя парами со сложными выходами и притопами, успевая ещё и  озорные частушки петь. И мне сразу стало понятно, почему именно её выбрал мой дед — простую фабричную девчонку с большими серыми глазами школьной учительницы.

Жили они тогда, как и все в то непростое время. Незадолго до войны проспала бабушка как-то гудок на утреннюю смену. Хорошо, её домашние растолкали. Выскочила бабушка из дома на улицу в одной ночной рубашке и чулках, да так по снегу и помчалась в темноте на фабрику, а бежать до проходной километра два. Успела до третьего гудка. Тогда все очень боялись опаздывать: можно было запросто угодить в лагеря. А на реке, в конце города, у деда с товарищами по фабрике была большая артельная лодка, с которой они рыбу сетями ловили. Часть улова сдавали, а часть себе оставляли: мелкую рыбёшку на печке для супа сушили, а что покрупнее — ту так съедали.

Война началась в бабушкин день рождения. Уже в обед немцы бомбили мост через реку и вокзал. Мост был узкий, на две колеи, и не больше ста метров. Одна из бомб, что сбросили на вокзал, отклонилась и  попала прямёхонько  в угловой дом на проспекте Ленина, всего в  двухстах  метрах  от нашего дома. Дом наш  подпрыгнул, но удержался на огромных валунах, только  стёкла все  брызгами  повылетали  и забор на огороде   завалился. Как немецкие самолёты улетели, все бросились к  дому  на Ленинском, посмотреть, что с ним стало. Да только нечего было там смотреть: одна огромная чёрная воронка от дома осталась, которая быстро водой заполнялась, а все   брёвна от дома раскидало по соседским  огородам. Набежавшие   хорошо знали деда с бабкой, что тут жили, и собравшиеся бабы тут же заголосили. К ним военный подошёл: « Бомба  килограммов  сто была , не меньше». Никто ему возражать не стал. И начались с того дня ежедневные бомбёжки, как по расписанию, и днём и ночью. Всё фабричное оборудование вывезли в тыл: фронту была нужна марля, бязь и вата, а в повреждённых корпусах стали ремонтировать подбитую военную технику.

Дед Володя вставил новые стёкла, и принялся рыть щель рядом с домом, чтобы все  домашние могли там прятались. Когда отрыл - сказал:" Если умрём, то чтобы все вместе". Моей маме зимой исполнилось только тринадцать, а её сестре пять лет. Бомбы, со слов бабушки, когда от самолёта отрывались, были похожи на сапоги, летящие сверху вниз. Чуть погодя появлялся ноющий звук и взрыв, больно бьющий по ушам. Немцы за всю войну в тот мост так ни разу и не попали. По ночам в городе кто-то пускал из ракетниц сигнальные огни: жёлтые, красные, а иной раз сразу два белых. Говорили, что это немецкие диверсанты.

Когда осенью 1940 года на экраны вышел фильм «Тимур и его команда», в него совсем не случайно включили песню на стихотворение В. Маяковского. Там ещё были слова: «Возьмем винтовки новые, на штык флажки… Должны уметь мы целиться, уметь стрелять…».
Все старшие школьники перед войной уже хорошо стреляли из малокалиберной винтовки, а у некоторых красовался значок «БГТО». Для поимки диверсантов комсомольцы школы организовали отряд самообороны, моя мама была в первых рядах. На весь их отряд выдали одну тяжеленную винтовку Мосина без штыка; её несли по очереди, чтобы никому не было обидно. Но пока ребята добегали до места, откуда была выпущена ракета, с другого конца города уже взлетала другая. Вот так они всю ночь и бегали по городу и никого за всю войну так и не поймали.

В начале августа малина созрела. В родной бабушкиной деревне её было мало: малина любит селиться по вырубкам, заброшенным делянкам и просекам. Вот бабушка и сговорилась с родной сестрой пойти за малиной на вырубки, что в деревне Белый Омут. От деревни, где сестра с мужем жила, до Белого Омута вниз по реке километров пять было, а потом немного пешком до леса. Деревенские мальчишки их на плоскодонке туда отвезли, толкая лодку длиннющим шестом.
Доплыли родные сестры, а как в лес вошли, так и замерли — а там всё красно от кустов малины. Быстро набрали большущие корзинки и к реке пошли, покричать деревенских, чтобы перевезли на другой берег. Только собрались кричать, видят — летит самолет с чёрными крестами. Пролетел совсем низко над ними, развернулся и дал очередь из пулемёта. Земля вокруг словно фонтанчиками забрызгала. Поначалу хотели к лесу бежать, но опомнились: далеко. Решили вдоль берега бежать и искать место, где можно укрыться. Немец развернулся и снова дал очередь. Побросали корзины, бросились в речку и под самый берег забились. Самолет ещё немного полетал-полетал да и улетел. Сестры под бережком ещё немного выждали, вернулись к корзинкам, подобрали всё, что не подавили, и пошли пешком обратно. Насилу к вечеру добрались; хорошо ещё, что сами живы остались. Долго потом об этом никому не рассказывали — мужей боялись.
А места там удивительно красивые: река Тверца течёт, петляет и изгибается. Один берег низкий, а другой — песчаный, крутой, с высоченными соснами.

Фронт быстро приближался. В маминой школе, забор которой был общим с нашим, разместили военный госпиталь. Комсомольцы бегали в госпиталь помогать медсестрам. Может, потом, после войны, мама и пошла в мединститут, чтобы помогать людям? Еда кончалась: съели даже картофельные очистки, которые собирали и сушили для поросенка в деревне, всю заготовленную сушеную рыбу, грибы и ягоды. Пришлось бабушке устроиться на мукомольный комбинат. Работницы комбината умудрялись с пола собирать грязную муку и отруби, потом лепили из теста лепёшки, обвивали их вокруг ног повыше колена, а сверху натягивали чулки. Третью лепёшку лепили на живот под рубаху — и вперед через проходную. Все всё знали, даже начальство, но понимали: иначе работницам не выжить. Бабушка тогда же и угодила рукавом фуфайки в ремень мельничного привода. Её выкинуло в окно со второго этажа. Как сама бабушка вспоминала, пролежала две недели черная, как жук. Немцы к тому времени прорвали нашу оборону и вошли в город Калинин (теперь Тверь), правда, ненадолго. Раненых стало ещё больше. Вот тогда и появились в нашем доме две загадочные латышские разведчицы. Рассказывали жуткие истории про немцев. Рекомендовали девчонкам избавиться от растительности в области бикини настойкой из перегородок зеленых грецких орехов. Все девчонки из отряда самообороны по рецепту разведчиц избавились от волос. И смех, и грех. Разведчицы научили маму простым фразам на латышском и подарили ей тонкий кожаный, на шелковой подкладке, подшлемник немецкого летчика с маленькой дырочкой от пули, после чего так же незаметно исчезли.
 Немцев от Калинина наши отбросили, дышать стало полегче, а вот волосы у девчонок так и не отросли! Уже в 50-х годах соседка по коммуналке, вредная тетка Таня Петрова, при споре на общей кухне всегда обзывала мою маму:"Татарка!"

Сразу после войны моя мама поехала в Ленинград поступать в медицинский. Учиться предстояло шесть лет на основных факультетах и только пять — на фармацевтическом. Вот его-то мама и выбрала, чтобы бабушке полегче было. А весной 1946 года в общежитие принесли телеграмму: «Папа умер, выезжай».
Оказалось, дед Володя ловил рыбу в конце ноября: лёд ещё не встал, по реке только шуга шла, набивалась в сети. Когда такую тяжеленную сеть начали вытягивать, дед поскользнулся и упал с сетью в воду. Пока его вытаскивали, дед сильно замёрз, после чего начался отёк сердца и водянка.
Бабушка даже платных врачей приглашала, чтобы они почаще воду из живота выпускали, которой, бывало, целый таз набирался.
Бабушка и все церкви в округе обегала, всем святым молилась, свечи ставила. Да только не помогло ничего: в апреле он умер.
На следующий день бабушка молча вынесла из дома все иконы, сложила их в кладовку, даже ту «Казанскую», что им с дедом на свадьбу дарили, и больше никогда в жизни в церковь не ходила. Дедушку похоронили на городском Пятницком кладбище рядом с храмом Преображения Господня.

А рассказал я всё это  вам  к тому, что мы можем до бесконечности прокручивать в голове прошлое, наши ошибки, неудачи или обиды. Прошлое невозможно   изменить, сколько бы мы об этом ни сожалели. Говорят,  туда можно покричать, покричать самому себе или  ещё  кому-то, чтобы не делал чего-то. От этого наше «сейчас»  чуточку   изменится. Но не увлекайтесь этим.  Нельзя  жить  одним  лишь  прошлым, туда  можно  лишь иногда заглядывать,  и обязательно возвращайтесь..оттуда!