Shalfey северный роман. Глава 28

    Глава 28


  — Привет, ну как ты там? — неожиданно объявилась Аиша тем же вечером, на подъезде к Смоленску, когда «Ласточка» несла Марта из Москвы домой. Она словно специально дожидалась его возвращения, а потому не беспокоила.

  «Быть может, что-то почувствовала? — подумал Март. — Не знаю… Аиша может».

  В дороге переписываться не очень хотелось. А приехав домой, Март сразу же отключился, прямо в одежде упав на любимый ватный матрасик, как всегда быстро раскатанный на полу.

  Дзен зачем-то закрыл кошку в его квартире. И всю ночь Плюшка тыкалась в него своим холодным носом, пытаясь его разбудить. Март просыпался, думал, что Плюша так сильно его любит и по нему соскучилась… Но, когда проснулся совсем, оказалось, что она просто хочет от него свинтить.

  Выяснилось это сразу, стоило только приоткрыть входную дверь. Пулей Плюшка вылетела из его квартиры и умчалась в свою, то ли в столовку, то ли на любимый горшок… «Не знаю, — подумал Март. — Скорее, и то, и то. Плюша может».

  Позже, пообщавшись с Аишей, открыл переписку с Ирсен и приступил к изучению того, что накопилось в их чате в его отсутствие. Однако никаких обещанных перед отъездом на север насекомых, в лице «тараканов», в переписке не обнаружил.

  — Как-то грустно стало, что вы уезжаете, — подписалась она сразу после их расставания у ее подъезда, в тот, последний вечер, перед его возвращением в Смоленск. А следующим вечером жаловалась на мате — что, благодаря той единственной чашке тонизирующего напитка, что выпила она в гостях и которую даже не допила, весь следующий день у нее «задался» — в смысле пошел насмарку, но зато — появилось свободное время спокойно погрузиться в мир его «Шалфея», снова прослушав начало первой главы, которую перед отъездом Март отослал и ей. — Господи, и как ты это делаешь?! — восхищалась она. — Так легко, непринужденно, виртуозно! Все начало на одном дыхании! Полное погружение в происходящее! Хочется, чтобы полет не заканчивался и дальше, дальше, дальше! Я очень люблю, когда в книге так, и ты проваливаешься в нее, и тебя затягивает все больше и больше, и возвращаться в реальность нет ни сил, ни желания! Ну и что мне теперь делать?! Что читать? У меня же ни одна книга теперь не пойдет и так с этим вечные проблемы!

  Март же этот вечер убивал голодом в поезде, провожая полные дорожные сутки.

  — …Два дня фигового состояния, это очень много для такой чашки, — продолжала Ирсен писать на адрес Мартовского компьютера еще одним днем позже, рассуждая о продолжительности неприятных эффектов от пары глотков аргентинского напитка, когда Март, выгуляв день в одиночестве по дождливой столице, ехал из Москвы в Смоленск. — А о том, какая у меня была ночь и что было со мной наутро — об этом лучше умолчать. Но орден за то, что в таком состоянии я в восемь утра поперлась к бабушке, я бы получила! Так вот, почитала я отзывы на напиток. Ну, пользы, конечно, пишут, что много. На себе не прочувствовала, если не считать потери пары килограмм. Возможно, что это моя индивидуальная реакция. Дело в том, что у меня организм — как лакмусовая бумага: если есть на что отреагировать — он отреагирует. Вот это и настораживает. Ко всему прочему, пишут: «Теперь перейдем к побочным действиям напитка. В нем было обнаружено высокое количество канцерогенов. Они могут спровоцировать раковые заболевания при термическом повреждении пищевода. Также онкология может иметь место в легких и мочевом пузыре», — процитировала она, задавшись насущным «насколько безопасно такое частое употребление сего напитка?». — Я так понимаю, что ты теперь только его и пьешь, — почему-то категорически вывела затем. — Март! Это не лекция и не нотация, я просто волнуюсь! Я не могла найти себе места и было очень плохо физически — как при отравлении от избытка токсинов: сначала мутило, потом голова кружилась, в озноб бросало, слабость была, утром ужасно разболелся желудок и опять слабость. И так еще два дня. Состояние болезненное и очень неприятное, особенно если учесть, что отлежаться почти не получилось.

  «Мухоморы лучше не пробовать», — категорически вывел Март. И, на всякий случай, чуть позже озвучил. Два дня в «раздрае» из-за маленькой чашки мате — это, конечно, был перебор.

  — А с концовкой, — продолжала Ирсен, — не уверена, что стоит тебе это писать, но — напишу, — (все же решилась). — Я, конечно, не знаю твой замысел, скорее всего, все впишется и будет также на одном дыхании, но — или под воздействием дурацкого спектакля, или еще по какой-то причине (понять пока не могу), но у меня на слух на восприятие «выпадает» твой мастер и ничего не могу с этим поделать (не в обиду Аише). Она-то права на все сто, но у меня никак не вяжется белый рыцарь на белом коне, — (слегка переиначила она начало первой главы), — мастер, Булгаков, где-то еще должна маячить Маргарита, и кони у них были черные, и свита Воланда стала черными рыцарями… Какая-то каша у меня пока. Наверное, не нужно мне было показывать окончание. Этот мастер сбивает все, что написано дальше, и я теряю смысл сюжета и ничего не могу с этим поделать. Я ни в коем случае не хочу вмешиваться в твою книгу, но как-то так получается. Может зря я это все написала, не сердись.

  Но сердиться Март вовсе не думал. Потому что насчет «возможной концовки» сам толком еще ничего не знал, видел все в тумане и в общих чертах и понятия не имел, чем его книжища вообще может в итоге закончиться. Концовку же выдумал, чтобы было хоть что-то — хотя бы иллюзия того, что двигается он к чему-то конечному и определенному. Ну… И немножко творчества, конечно. «Не все же описывать реальность».

  Концовка же появилась после очередного просмотра Мартом сериала «Мастер и Маргарита», а также под влиянием того неизбывного факта, что накануне вечером Аиша неосторожно назвала его «мастером». И, находясь под впечатлением этих двух, чрезвычайно вдохновляющих обстоятельств, Март вообразил… И не только вообразил — но и воплотил физически, текстуально, возможное окончание всей своей книжки!

  Начиналось сие нечаянное повествование с преамбулы. Автор где-то и как-то (что еще предстояло выяснить) встречается со своим героем, имеющим облик автора — видит его, к примеру, в зеркале, или, как вариант, они дружат, общаются, рассказывают друг другу какие-то истории, а потом выясняется, что это был один человек, который все это время разговаривал с самим собой, со своим альтер эго, тогда как на самом деле все события происходили с ним самим… Или, быть может, сам герой каким-то мистическим образом встречает своего «автора», например, где-нибудь в обратной реальности бытия, и между ними завязывается философический диалог, заканчивающийся примерно так: «Я смотрел в свои глаза — и видел в них грустную усмешку, обозначенную сеточками тонких морщин, убегавших в направлении висков. "Ты можешь закончить эту историю одним словом! Можешь закончить ее прямо сейчас — как мастер, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Но помни! Нельзя кричать в горах…"».

  — И тут надо понимать, что это метафора, и «горы» здесь — люди, — пояснил Март еще тогда, в прошлый раз, перед отъездом на север.

  В общем, в книге Март задумал изобразить некоторое раздвоение личности, поскольку присутствовало оно, в некоторой степени, и в его собственной реальности. Не так катастрофически, чтобы разговаривать с самим собой и даже не подозревать об этом, но на уровне самоидентификации — и наличия взаимоисключающих способа жизни и идей, жизнь ту питавших, было.

  — Так, тут уже мистикой пахнуло, — сразу определилась Ирсен — определилась тоже еще тогда, при первом прочтении текста. — Нужно вникнуть, — дипломатично отложила она на будущее, к слову, поведав историю о том, как недавно посетила одноименный спектакль, привезенный на север известным булгаковским театром, который, не сказать, что пришелся ей по вкусу: — Это ж надо было так одну из моих любимых книг испоганить! — емко выразила она критическое свое разочарование постановкой. — Подозреваю, с каждым исполнением сего произведения на сцене — Булгаков волчком вертится! Мне после десяти минут просмотра хотелось встать и уйти, но подружка сказала, что если я сейчас вернусь домой с билетом за две триста, то муж меня больше никуда не отпустит! Мучались три часа.

  В результате текст «возможной концовки» Март тогда решил поставить на паузу. «Действительно, — подумал он, — пора бы уже абстрагироваться от булгаковских — и возвращаться к своим собственным фантазиям, к "тараканам", по меткому определению Ирсен». Однако «морщинки у глаз» он пока не готов был из книги выбросить.

  Тем не менее, замечания Ирсен были для него очень ценны и могли повлиять на дальнейшее его повествование. О чем имел сообщить.

  — И, может быть, в этом твоя роль? — озвучил затем мысль итоговую. — Может быть, это будет твоим вкладом в книгу? Дай бог, чтобы все получилось и имело смысл.

  — Видел бы ты сейчас мою самодовольную улыбку и корону на голове! — просияла в ответ Ирсен. — На самом деле, очень приятно, спасибо! Отобьюсь чуть позже, чувствую, десять процентов я потеряла, не донесла мысль.

  Март ответно предупредил, что уезжает на два дня в деревню, где опять будет без компьютера, а значит без связи с ней. Была суббота.

  И, собравшись, и дождавшись наконец двоих своих пассажиров, ближе к обеду, Март благополучно укатил в деревню, где с Дзеном и его подружкой, Крошкой Ри, с удовольствием погрузился в любимую пасторальную реальность: гулял в полях и занимался садом, рубил дрова и топил печь, парился в бане, обливался холодной водой и вновь потешался всей компанией над Аишей, которой отослал безобидный, в общем-то, снимок долговязой ноги Дзена, в полроста позировавшей на мокрой банной скамье. Видео «Кабаре голых ног», где позировали втроем и в движении, посовещавшись, целомудренно отсылать передумали, пожалели.

  — Боже! Вы злые жуки! Издеваетесь над простуженной тетенькой! — все же запричитала Аиша, не признав моложавой голени Дзена — и решив, что позировал для нее отец.

  — Тетенька явно хочет впечатлений, — усмехнувшись, логично заключил последний (без особой, впрочем, в том уверенности).

  — Нет. Она не хочет! — категорически заключили в ответ.

  На том и кончили. Не навязывать же услуги.

  — Не знаю, успею ли все написать за это время… — многообещающе начала Ирсен ближе к вечеру. — Напишу «ВСЕ», тогда и отвечай, — наконец определилась. — Кстати, так очень удобно: можно хоть как-то довести мысль до логического завершения. Итак, сначала про мате, — приступила она издалека, вновь возвращаясь к наболевшему. — Это еще и мама твоя попросила тебе сказать. Я, конечно, не надеюсь, что ты прислушаешься, но все же… — И его опять предостерегли от злоупотребления напитком. — А Сэлинджера почитать, конечно, попробую, — пообещала. — Но сейчас это будет через силу, пока не хочу. Насчет «слушать Шалфея»: я опять переслушала и… Нужно обязательно сделать паузу и свести музыку на нет после «и этот факт мне пришлось осознавать еще долгие годы затем», у тебя и по тексту тут пауза. А дальше нужно просто читать: мантра заканчивается и начинается текст, который хочется понимать и принимать, но для этого нужно, чтобы ничего не отвлекало. В концовке же меня ничего не коробит, замечательные «морщинки у глаз» и все остальное тоже; коробит слово «мастер». И, да, я знаю где и к кому его употребляют, и дело не в темном и в светлом начале в человеке, не в выборе героев Булгакова. Возможно, если бы ты не написал предысторию, а просто без объяснения скинул сначала текст, тогда все было бы по-другому. Но, как случилось, так случилось. Так вот, я это к чему все… В рекламе есть такая особенность — если есть что переиначить, народ это переиначит. Вот и получается, что в тексте много привязок к книгам, и если Кастанеда проходит в начале легко, будто так и надо, то с мастером получается перебор — мистика книги сразу относит меня к Булгакову и абстрагироваться ну никак не получается! И когда вместе перемешиваются две книги, и влияют на твое повествование — вот что-то как-то не то получается. И я абсолютно согласна с тем, что тебя считают мастером, ты и вправду Мастер, заметь, с большой буквы. А относительно булгаковского мастера — не особо он и восхищает, чего-то в нем не хватает. Да, гений, но какой-то безвольный что ли. А про тебя это как раз не скажешь. И хочется, чтобы ты был собой, а не подобием известного героя. Не знаю, получилось донести что хотела, или нет. Не циклись только на этом. Пусть все идет, как идет. Дальше будет ясно. Слушай… А со стихом я удивилась! Я написала тогда, что перебор с «прикасанием» твоим. Мне почему-то сразу казалось, что там это слово! Я просто была уверена! И только потом, когда уже в н-й раз я слушала запись, то поняла, что там «прижаться»! И меня тоже резало это «ж-ж»! По мне так «прикоснуться» на самом деле тоньше, возможно, и эротичнее. Знаешь, наверное, какое подойдет сравнение… Вот, когда смотришь на каплю росы, которая вот-вот упадет с листа, и ты стараешься затаить дыхание, чтобы не ускорить ее падение, но в какой-то момент хочется дотронуться до нее так нежно, чтобы можно было ощутить ее движение… Вот, наверное, такое ощущение и передает это слово. О боже, ну и бред на ночь! — вдруг спохватилась она. — Тараканов пора укладывать спать! Но ты ничего не меняй — адресату виднее, как и что должно быть! Вроде ВСЕ, — завершила Ирсен условленным сигналом довольно объемную серию вечерних своих повествований. — А вы что, обратно приехали?! Не остались ночевать? Я на это не рассчитывала…

   А Марту пришлось вернуться, поскольку в деревне неожиданно выяснилось, что Крошке следующим утром, в воскресенье, надо было идти на работу. Ко всему, камин в доме ребята прошлый раз топили ольхой, дрова полностью не прогорели, заслонку закрыли, уехали — и вся комната в результате пропиталась едким, удушливым запахом, который въелся в бревенчатые стены и никак не хотел уходить, сколько бы Март дом ни выветривал. Спать в таком ему не сильно хотелось.

  — …Но не будем забывать и о том, — объяснив причины преждевременного возвращения в город, в числе прочего рассуждал он теперь, продолжая начатый Ирсен «булгаковский» разговор, — что Мастер — это все-таки персонаж. И в романе он гений — только для одного человека. Автор же, списав героя во многом с самого себя, знал, что такое человеческая слабость и как трудно бывает, порой, с ней справиться и вновь обрести волю к жизни, если та была утеряна, — (намекнул Март на собственные обстоятельства). — И он знал, что такое смирение. Мастер, может потому и «мастер» — потому что слаб, — намекнул еще. — Быть может, именно в слабости его сила. Такое тоже бывает. А насчет стиха — и адресата стиха, то есть Аиши… — И тут Март пустился в пространные рассуждения о том, что, на самом деле, это только автору виднее, какие именно слова использовать в конечном тексте, поскольку «адресат» (в идеальном смысле) это не живой человек, но лишь образ в его голове, тогда как живой человек — в данном случае Аиша — как поэт еще не совсем созрел, имеет простые тексты, которые несомненно хороши для песен, но как самостоятельные стихи не всегда вполне совершенны, поскольку слишком уж бережное отношение к изначальной версии стиха и к первозданной его вдохновенности нередко идет в ущерб качеству и тонкости передачи смыслов и чувств, о чем тоже забывать не стоит; и если автору действительно что-то приходит «оттуда», то у приемника тех передач не всегда идеально настроен слух, поэтому некоторые ноты стихов приходится иной раз все-таки и подправлять, добиваясь идеального для них звучания, смысла, нужного оттенка чувств и элементарной рифмованности. — И вообще, — совсем уж разоткровенничался Март под конец, — адресат меня что-то больше уже и не вдохновляет. Ибо понимания нет. А без понимания — нет и полета. Боюсь, что весь стих, целиком, адресат примет лишь лет через тридцать — и только тогда поймет, что отредактированный и дописанный, этот стих из жалобного стона превратился в Посвящение, дающее силу. Но понимание это придет потом. Сейчас же адресат слишком занят разными делами и еще не устал от них. И этот адресат сам себя когда-то называл Мальвиной — и так оно, в общем, и есть. А я — Буратино, который своим длинным, любопытным носом дырявит чужие миры — при этом процессе ты сама присутствовала и тыкала мне в спину пальцем у нас на кухне, когда я разговаривал с мамой. И для Буратино — розовый и рафинированный мир Мальвины, привлекательный и интересный вначале, вскоре становится приторным и скучным. Но — таков уж его характер. И ни он сам, ни, тем более, Мальвина, в этом не виноваты. Так что, видимо, придется тебе отдуваться за всех Мальвин на свете и терпеть мои словесные экзерсисы. И то, что тебе хочется читать мою книгу, меня окрыляет, и мне даже хочется теперь писать! И у меня давно зреет желание забросить все свои дела и засесть наконец за книжку… И зимой это сделать было бы идеально. Но, боюсь, что если я этого не сделаю, то так и буду мучиться, прозябая в недовольстве собой и собственной жизнью. А когда книгу я наконец напишу, то и думаться мне об этом больше уже не будет. Правда, тогда я обрежу себе все пути для отступления… Но, если книга получится — это будет того стоить! А книга — должна получиться! Потому что сам иногда удивляюсь тому, что выходит из-под моего карандаша — и мне интересно, что из этого вообще может получиться. Но для этого мне нужна внутренняя тишина и беззаботность. И тогда все получится! В общем… Надо как-то решиться. Подвальчик, книги, печка, любимая женщина… И сирень за окном. Булгаков знал, о чем мечтать. Однако сам он писал по ночам, в душной и шумной коммунальной квартире. А я сижу в идеальных условиях, но ничего у меня не идет… «Всему свое время», — говоришь ты. Что это, истина? Или удобная отговорка? Не знаю… Посмотрим. Да?

  Но тут Март заметил, что Ирсен тоже уже не спит и читает его сообщения!

  На часах половина четвертого.

  Однако ответ пришел лишь на следующий день.

  — Как же долго буду тебе отвечать… — сперва загрустила Ирсен. — Я спала, потом как-то душно у нас стало, проснулась, посмотрела время, а тут такое! Сначала, честно, старалась не залезать в переписку и не читать… Ну да, какое там! Около часа провалялась, уснуть не смогла — любопытство было на пределе! Прочитала. И от избытка информации мозг отключился сразу! Нужно было, чтоб все улеглось. Уснула, скорее, просто провалилась в сон. Переписку вроде закрыла, но мой телефон подключился к восстанию машин, хорошо хоть сам тебе не отвечал! Так что, вполне могла висеть и онлайн. Выспался?

  Проснулся Март уже давно, часов в десять, но были проблемы с интернетом, поэтому в сеть с компьютера он не выходил. А с Дзеном они снова собрались ехать в деревню. Но перед тем Март перечитал небольшой фрагмент из Булгакова: рассказ Мастера о себе поэту Ивану Бездомному.

  И, не удержавшись, напоследок, вновь вернулся к булгаковскому роману:
  — Ты знаешь, — охотно соглашался он теперь, — в книге Мастер действительно какой-то мелкий, что ли. Да и Марго тоже, — присовокупил. — Мне не нравится ни их речь, ни их внешнее описание. В фильме они интеллигентнее и интереснее, да и просто красивее. Читаешь о Мастере в романе — и даже морщишься от несоответствия образов. Фильм мне нравится больше, однозначно. Хотя я раза три роман перечитывал до этого и не замечал, пока ты не сказала. Но сейчас понимаю, что хрипящая и злобная Марго в спектакле, который я смотрел на Таганке, вполне соответствует булгаковскому образу… — И окончательно определился: — Лучше буду кино смотреть.

  — Все, хватит! — неожиданно потребовала Ирсен. — Я скоро Булгакова и его роман возненавижу! Ты живой человек. И ты лучше! И напоследок (больше не упомяну), мне роман из-за Воланда и его свиты нравится — классные они. Нужно мне теперь голову проветрить, я тебе потом отпишусь по всему вышесказанному.

  Ей нравился Воланд… Ему — история любви. Особенно нравилось Марту знакомство Мастера и Марго — почти без слов, идеально! Но.

  — Действительно, — все же не смог он не согласиться, прежде чем разговор этот наконец завершить, — компания Воланда — персонажи интересные и неоднозначные, без дешевой гордости, простые, но в тоже время многогранные. А потом выясняется, что простота их — это всего лишь маски, и что, на самом деле, они вовсе не так просты, и судьбы их достойны отдельных повествований! Интересно, если бы Булгаков написал продолжение, что было бы в нем… Какие новые образы были бы рождены? Но ты права, надо закрывать тему.

  — Все?! — обрадовалась Ирсен. — Машем Булгакову ручкой?

  Но Март помахал ручкой уже не только Булгакову. Деревня…

  — А вот самокритика это хорошо, — продолжала Ирсен уже без него, отписываясь вечером, когда, разобравшись с делами семейными, осталась наконец в относительном одиночестве, — голову на место это возвращает. Но ты слишком строго к себе относишься, ставишь барьеры, прячешь желания, ищешь идеал во всем и этим загоняешь себя в еще больший кокон. Может в этом причина? Я не знаю, конечно, просто пытаюсь найти ответ. И что ты понимаешь под словами «даже свою жизнь устроить не могу»? Важно ведь то, что ты понимаешь под своей жизнью. Ты хочешь делать людей лучше… У тебя для этого есть куча возможностей! Ты обладаешь чуткостью, пониманием, словом… Важно, кого именно ты хочешь учить. Людей, которым ты можешь помочь масса. Важно то, кому именно ты хочешь помочь. Может и вправду уже стоит расставить приоритеты, прикинуть свои возможности, распланировать дела на несколько ближайших месяцев… Сын у тебя взрослый, это уже мужик, еще немного и он будет в том возрасте, когда ты стал отцом. Вполне можно дать ему понять, что пора искать свой доход. Да, понятно, что большие расходы, как, например, оплата за учебу или еще какие-то крупные расходы, он пока покрыть не сможет, но остальное… Сейчас куча возможностей для студентов найти подработку. Для тебя это будет большой плюс, возможно тогда тебе будет проще найти время, ограничить свои финансовые возможности и наконец погрузиться в свою книгу. Я просто не вижу других вариантов. Ты загоняешь себя невозможностью высказаться, ты так сгоришь. Может уже стоит перешагнуть и написать эту книгу, не останавливаясь на отрывках и других текстах? Я просто уверена, что у тебя огромнейший потенциал, и эта книга будет далеко не последней! Может в этом и будет твой путь — делать людей лучше через свои произведения… И, да! Все у тебя получится! Я в этом уверена! Может просто нужно абстрагироваться от действительности, от отвлекающих контактов и разговоров, ограничить себя во времени и пространстве… Может быть так? И меня очень беспокоит фраза, что тогда ты «обрежешь себе все пути для отступления» — ты говорил нечто подобное, когда был тут, на севере. Ну и если отдуваться за всех Мальвин, так отдуваться. Только у меня огромная просьба: не нужно делать из меня образ в своей голове, оставь меня нормальным живым человеком, который может ошибаться и говорить не то и не в тот момент времени. А Мальвины, Буратины — все эти ролевые игры, это вообще не вариант, не мой вариант. А насчет Аиши… Это конечно не мое дело и спрашивать не имею права, но, все же: она чем-то обидела тебя или стала надеяться на большее, чем ты готов дать? Или образ стал не соответствовать действительности? Отчего такой шаг назад? Да и на самом деле не в Аише дело. Дело в тебе. Ты придумываешь образ и начинаешь боготворить его, но это путь в никуда, это как любовь к статуе — своеобразный отрыв от реальности, сказка. ВСЕ, наверное… А, нет, не все! Ты понимаешь, я верю в тебя — не в придуманный образ, а в реального человека со всеми твоими недостатками и тем, что меня восхищает в тебе. И еще… Недавно приезжала моя подруга-художница, так вот, когда у нее была ломка: остаться в Голливуде не просто дизайнером, а человеком, за которым гонялись знаменитые режиссеры — или же уйти в свободные художники и остаться практически без средств к существованию. Она выбрала второе. И все получилось! Все!! Просто она не могла уже не писать именно то, что видела сама, а не то, что навязывали ей извне. Но твоей маме, наверное, не понравится то, что я написала…

  «Эти слова о "возможностях и помощи людям" можно, наверное, и в рамочку повесить, — с благодарностью подумал Март, вернувшись ночью из деревни, послания Ирсен внимательно изучив. — Может и правда мой путь в книге?» — задумался он.

  Но путь этот не сильно его привлекал.

  «И сколько уже было таких на земле, — размышлял он в ночи, посматривая на самодельный книжный, стоявший одиноко в углу, с корешками узнаваемых в полутьме книг, — и стоят их многочисленные томики на таких же многочисленных полках, а мир лучше вроде как и не становится, скорее, наоборот».

  — И это тоже сизифов труд, — прибавил он, озвучивая свои сомнения Ирсен, — который, по большому счету, тоже бесполезен. Но — «перешагнуть и написать» — все же стоит, — все-таки согласился.

  Так, вместе они продолжали выговариваться. Вернее, продолжал Март — а Ирсен ему помогала. И, слово за слово, она стала главным, затем и единственным рецензентом всех Мартовских текстов.

  Впоследствии Март не раз возвращался к тексту «возможной концовки» книги — правил ее, добавлял детали, убирал исправления и вносил новые. В результате, текст концовки почти не изменился. Марту нравился этот фантастический финал, нравилось его романтическое «начало» — и он добивался идеального для него звучания, поскольку хотелось ему написать что-то действительно стоящее, по-настоящему творческое, оторванное от реальности — реальности, которая постоянно его угнетала.

  В целом, после всех правок, текст концовки выглядел, казалось ему, вполне неплохо.

  Начинаясь с преамбулы, где автор — и его герой, имеющий облик автора, встречаются, смотрят друг другу в глаза, видят в них «грустные усмешки, обозначенные сеточками тонких морщин» — и между ними происходит венчающий повествование диалог, завершающийся словами: «Ты можешь закончить эту историю одним словом! Можешь закончить ее прямо сейчас. Но помни! Нельзя кричать в горах…» Далее шел текст самой концовки, навеянной Марту великим булгаковским романом: «Едва различимым шепотом я произношу — "свободен!". Но вдруг, этот шепот начинает нарастать, набирать объем, заполнять собой все окружающее пространство… И вот, он уже обретает такую мощь и всепроникающую силу, от которой, казалось, должны разрушиться все преграды этого мира, все крепостные стены, тюрьмы и все земные дворцы! Но не падает ни один камень со склонов, не шевелится ни одна травинка! А звук, не встречая преград, доходит до своего апогея, поглощает всю существующую реальность — и все видимое, подернувшись легкой, неуловимой дымкой его вибрации, вздрагивает, замирает на мгновение, каким-то непостижимым образом преображается и, обновляясь, наполняет мир новыми красками! Вибрация исчезает. Звук, огромным куполом стремительно опадая на землю, отступает, отпускает меня — и все, что меня окружает. Легкость наполняет все мое существо! И я чувствую — что мир стал другим! И я тоже становлюсь частью этого мира — и теперь могу отдавать ему то, что не мог отдавать ему раньше! Я становлюсь свободным, как мир! И мир — принимает меня. Я становлюсь собой!»

  Таким представилось Марту возможное окончание всей его книги.

  — Ну вот. Вот так мне нравится. Это твое, — похвалила Ирсен.