И дом наш тёмен

(из эпистолярного)

Почти полвека, как ты ушёл.  Полвека… Целая жизнь… А кажется, всё это было только вчера: солнечная комната, измождённый борьбой с тяжким недугом дорогой человек, и — выдохом — твои последние слова:
- Береги себя, мой сладкий...

Семья, соседи, коллеги.   
Скорбный путь под сочувственными взглядами Второй Нагорной.
На ближнем перекрёстке — грузовая машина с поднятым задним бортом.
Автобус для сопровождающих.

Погрузились.

Арменикендское кладбище.
Могила нашей бабушки Валентины Павловны.
Рядом свежевырытый приют.

Гроб опустили на землю. У изголовья понурился человек. Что-то говорит. Потом выходит второй . Потом ещё кто-то. И ещё...
Потом  мы по очереди подходили к тебе. Прощаться.
Потом застучали молотки.

Не обижайся, папа. Так, вроде, не полагается, но я не помнил себя, и, отодвинув кого-то,  стал подсыпать землю на твой поднимающийся холмик.

Потом все собрались на Вторую Нагорную. На поминки.
А мы с женой сели в попутку и поспешили в Сумгаит. К сыновьям, которых оставили под пригляд соседей.
………………………….
- Ну, что вас держит, Евгения Николаевна?, - сватья не теряла времени, - поехали, что здесь хорошего… Нищета и убожество… И Али Касумовича не стало, и сына, как только приедем на место, вытащим… Ага...

Мама сомневалась. Медлила. А потом…

Потом случились погромы. И азербайджанцы убивали армян.
И в город вошли танки. И вслед за ними вернулись из прежних лет былые хозяева.
И замельтешила новая старая метла. И подчистила неаккуратности.
Добили недобитков, а постылое - бельмом в глазу - арменикендское кладбище пустили под бульдозеры.

И под бравурное непотребство на разорённых могилах поколений и поколений бакинцев поднялись новостройки, разлеглись просверками под солнцем асфальтовые ленты.

А стены домов местные активисты расписали приглашениями:
«Чемодан — вокзал - Россия»

И тогда на огарках Второй Нагорной в - нашем покуда - Доме заворчала передвигаемой мебелью подготовка к отъезду.

В самом начале была разорена святая святых. Твоя Библиотека, папа.
Та самая, которую из разрозненных, приобретённых по случаю книг, много лет упорно объединял ты в драгоценное собрание. И на стеллажах раритеты уживались с современными изданиями, а  фолианты-потеряшки, зачастую найденные тобой в развалинах старых поселений, красовались отреставрированными переплётами.

Книготорговцы в разных городах узнавали тебя в лицо:
- Здравствуйте, Али Касумович. Посмотрите, что я отложил для вас…
И ты осторожными пальцами листал пожелтелые страницы. Может быть, печатаные ещё с каменных древних матриц...

Из зарубежных туров вёз домой не золото и не хрусталь.
Минуя супермаркеты, шёл в музеи, библиотеки. Посмотреть на редкое издание, и, если повезёт, полистать…
 
А за спиной перемигивались спутники:
- Байрамов — не от мира сего… Ха-ха-ха…

И вот Неделимое расчленяют.
И сиротеют стеллажи.
И тематические стопки разбегаются по столам и стульям...
И двери не успевают закрываться за покупателями.

Интеллигенты в обтёрханном доставали из внутренних карманов сложенные в пухлые пачки потрёпанные купюры. Смущённо прятали глаза. Им было стыдно дозорять осиротелое...

Шли дни, и наконец стихли сборы. Дом опустел.
Они таки уехали, папа. А на бывшей нашей Второй Нагорной по-прежнему возвышался белокаменный четырёхэтажный особняк.
Из окна прихожей на четвёртом этаже, где некогда стоял твой велосипед, открывался вид на новостройки напротив. Теперь уже не было простора до горизонта, а у подножия Дома — старая улица, которая лишь в торце своём сохранилась неизменно одноэтажной…
Не моя это улица. Ухожу, не оглядываясь…

Вскоре и мы сложили нехитрый скарб. И уехали, но не туда, где у молочных рек кисельные берега. Мы по-прежнему — россияне.

Прошли года. Много лет. Нас стало меньше числом.

Мама в Лос-Анжелесе немного не дотянула до ста лет. Тихо отошла в августе две тысячи двенадцатого.

Нет и нашей старшенькой Лейлы-Лели.

В неспокойной по нынешним временам Москве доживает век в окружении любящей семьи Натэлла.

Дильбер-Деля стала полноправной американкой и процветает в собственных хоромах в благодатной Калифорнии.

Твои внуки и внучки рассеялись по всему земному шару.

Мы же с Людмилой коротаем оставшееся в забытом богом поселении на краю света.
И дом наш тёмен.