На душе гуляла морось

    Денёк выдался тоскливый. Шёл дождь. Ветер пузырил лужи у плетня, будоражил мысли Михалыча, курившего самокрутку из табачка со своего огорода. На душе его, тоже гуляла морось.
- Эх, напиться бы! Да не с кем. Бабка моя не пьёт, - подумал про себя Михалыч. Скоро День Победы, праздник Великий, вот уж тогда и оторвусь! А, что? Имею право! Дед мой в Курки-йоки в Финскую, голову сложил, а отец, - вздохнул Михалыч, -  а отца-то я и не видел вовсе: в лагерях Гулага ни за хвост собачий сгинул: войну прошёл, два ранения получил, Медалью "За Отвагу», Орденом наградили, и изменником Родины в лагеря сослали. Где она, правда-то? Да и есть ли она, вообще, правда-то эта?
За такими мыслями и застал его сосед Савелий.
- Михалыч, ты чего-то сегодня, с утречка пораньше, такой хмурной-то? Аль, случилось что?
- Да нет. Тошно, что-то на душе, Савелий. Батьку вспомнил, хотя, что там вспоминать-то, разве что, со слов матери. Заходи, хряпнем с тобой самогоночки, помянем безгрешную душу его и, заодно, деда моего Матвея.
- Ну, коль такое дело, грех, не помянуть! Батька ведь, и дед родной!
- Надежда, накрой – ка нам на стол с Савелием, - зычным голосом приказал Михалыч жене.
- Ишь, раскомандовался! Свинья грязи найдёт! Не рано ли праздновать начали, собутыльнички мои дорогие? До Дня Победы, аж, две недели ещё, - вздохнув, как бы невзначай, обронила супруга.
Муж услышал, но вида не подал! Подумал только:
- Да ну, её – зануду! Собака лает, - а караван идёт!
Надежда накрыла на стол всё, как положено: картошечка, огурчики, квашеная капустка, варёная колбаска, селёдочка, куриные яички и чекушка самогона. А сама пошла в сарай, доить корову.
- Ну, давай, Савелий, накатим по одной за батяню моего и за деда Матвея, не чокаясь!
Ты вчера слышал «Новости» по телеку? Про Тимурку Иванова рассказывали. Аж, миллиарды грёб, гадёныш! Морда — холёная! Три жинки, - одна моложе другой! В Куршевели отдыхают с молодухой! Накой им Россия? Им Францию подавай! Крайнюю-то, - в генеральши записал! Это, в тридцать-то лет! За какие такие заслуги ей генеральские погоны-то выдали?
- Видать, хороша она в постели, - ехидненько съязвил Савелий.
- Сталина на них нет! Распоясались паскуды, - возмутился Михалыч и налил ещё по одной, и запел:
В их ширинках — сквознячок,
и в умишках, тоже!
А в карманах — бодрячок!
Разжирели — рожи!
- Ты, Михалыч, язык-то не распускай, а то время, видишь, какое! Они, - гребут деньжищи народные, а тебя за речи супротивные признают иностранным агентом, и сошлют туда, где Макар телят не пас. Понял?
- Как не понять? Понял. Даже пошутить нельзя, дожили, мать твою! Давай ещё по одной накатим.
- Нет, Михалыч, мне пора домой, Нюрка ругаться будет.
- Иди, иди. В День Победы продолжим. А Нюрке привет передавай! А сам в усы себе поёт:
Девка гарная была, дураку досталася;
отговаривала мать, - только зря старалася.
Иди, Савелий, иди! Пойду телек смотреть. Может ещё кого из Тимуровой команды загребли? А душа-то, так и прёт, песни гневные поёт:
рас тудыш твою не так,
гвоздь наехал на тесак:
полетели крошки, -
лоханулся  трошки!
Бывай, Савелий, бывай! Живы будем, - не помрём!