Возвращение Пиковой дамы Глава 8 Провожание

Глава 8. Провожание

Они шли медленно, под луной, и шаги их почти не были слышны.
  Лиза шла рядом с ним легко, почти бесшумно ступая по свежему снегу. На ней было тёплое тёмное пальто с узким меховым воротником – скромное, без излишней роскоши, но сидевшее так аккуратно, будто его шили именно для неё. Мех у лица смягчал её черты, делая их особенно тихими, почти детскими в лунном свете.
На голове – небольшая шляпка, поверх которой был накинут тонкий шерстяной платок, завязанный под подбородком. Из-под него выбивалась прядь светлых волос, тронутая инеем. Ресницы её чуть поблёскивали от снежной пыли, и когда она поднимала глаза, казалось, будто в них отражается сам зимний свет.
  В руках она держала муфту, к которой время от времени прижимала пальцы, согреваясь. Сапожки у неё были простые, аккуратные, с узким носком, и каждый её шаг оставлял на белом снегу чёткий, лёгкий след.
  Она вся казалась частью этого зимнего вечера – неяркой, спокойной, чистой, как сам падающий снег. Ни одной детали вызывающей, ни тени нарочитости – всё в ней говорило о сдержанности, тепле и каком-то внутреннем порядке, который чувствовался даже в её походке.
 После недолгого молчания Герман попросил:
– Лиза, я так мало о вас знаю, расскажите о себе.
– Мою жизнь можно уложить в одну страницу. Я родилась в Петербурге. Мой отец, Александр Платонович Туров, из небогатого дворянского рода. Учился в военном училище вместе с будущими участниками Северного общества, потом поступил в армию и участвовал в войне с французами. После взятия Парижа поехал туда в составе полка. Парижские женщины находили его «русскую романтичность» привлекательной. Он быстро стал там завсегдатаем балов, имел романы, увлекся карточной игрой и после большого проигрыша графу Сен-Жермен, вернулся домой, где и попал в среду декабристов. Я думаю, в восстании его роль была второстепенной и, после провала мятежа, он чудом избежал ссылки: мне удалось убедить власти, что он помешался рассудком и внести солидную сумму в больницу, чтобы его приняли на время, пока все утихнет.
Моя мать – Ирина Петровна была мягкая, интеллигентная женщина, обучала меня грамоте, арифметике, иностранным языкам, музыке и рисованию. Она умерла, когда мне было 14 лет. Я много читала, особенно сентиментальные романы, и верила, что любовь – это дар
небес. Отец обучил меня светским навыкам и поведению.
Но, после того, как я истратила все деньги на спасение отца, я вынуждена была наняться компаньонкой к графине Анне Федоровне. Это было непросто. Графиня привыкла к строгой дисциплине и порядку, к дистанции в отношениях с людьми. Такое обращение не обязательно отражает неприязнь – это часто бытовой стиль старых богатых дам, которые воспитывались в традиции, где слуги и компаньонки подчиняются без вопросов. Но у этой работы есть большие плюсы: я  сопровождала ее на балы, в театры, на светские вечера, куда сама бы никогда не попала. И еще имела карманные деньги, еду и крышу над головой. Конечно, с раннего утра до позднего вечера выполняла поручения графини – читала ей вслух, помогала одеться, и сидела рядом в экипаже. Гуляла, писали под ее диктовку письма. 
Внешне она была холодная, строгая, временами грубая, но нередко останавливала на мне свой взгляд, словно пыталась читать мои мысли.
В тот ужасный вечер я ждала вас для объяснения, но вы коварно использовали меня, чтобы проникнуть в наш дом…
Луна на миг вышла из-за облака, осветив их лица. Герман ясно увидел, насколько она серьёзна, собранна, как тихо, без слов стоит за тем, что считает правильным. И в эту минуту ему особенно отчётливо захотелось быть рядом – не только для разговоров, но и для защиты.
– Лиза, ради Бога, простите меня, что я должен сделать, чтобы вы меня простили?
– Вы и так уже расплатились за все. Я тогда слышала ваш разговор, дверь была полуоткрыта. Но она вам не назвала три карты. Откуда вы узнали про тройку, семерку и туз?
– Она мне приснилась на следующую ночь. Назвала три карты и сказала. Что меня прощает, если на вас женюсь.
– Теперь мне стало понятно ваше внимание за столом, я опять стала средством для вашей цели. Но на этот раз вы попали пальцем в небо, вам меня не обмануть.
– Лиза, клянусь вам…
– Кончим на этом. Но если хотите, расскажите мне о себе. Мне интересно знать, кто провожает меня домой, есть ли душа под этой переменчивой оболочкой, и дойду ли я благополучно домой? Вы взяли с собой пистолет?
– Лиза!
– Я шучу. Вы ведь немец?
– А вам не нравится?
– Почему же. Я много слышала о немцах, они аккуратны до щепетильности, умеют ценить порядок, держат слово и работают так, словно совесть у них заведена как часы: без перебоев.
– Так это точно мой портрет. Шучу.
– А, если  серьезно, Герман, какие планы у вас?
– Пока я был в больнице, пришло письмо от матери. Она пишет, что отца уже нет, и просит ее навестить, может быть в последний раз. Я планирую съездить в Германию, мой родительский дом в Тильзите, это небольшой город по соседству с Кенигсбергом.
Старинные черепичные крыши, башня ратуши с часами и каменный мост с фигурой святого Георгия придают ему тот вид, который, казалось, не менялся со времён Реформации. По утрам звонят колокола, на площади торгуют рыбой, мёдом и сыром, а по вечерам в трактире «Золотой лев» обсуждают дела Европы и соседней Франции, чьи войны не раз проходили мимо, оставляя следы в памяти стариков.
У нас небольшой дом на окраине, с садом и голубятней. Мой отец Фридрих Карлович Крамер был комиссионером русско-прусской торговли в Тильзите. Он принимал товары из России – лен, пеньку, лес, меха – и отправлял их в Пруссию и далее по Европе, ведя все расчёты через векселя и расписки. День за днём он проверял поступления, оформлял документы, переводил деньги через границу, получая комиссию с оборота. Жил строго и скромно, не выставлял богатства, хранил накопления в бумагах и банковских билетах. За долгие годы аккуратной службы он составил небольшое, но надежное состояние, которое оставил мне; и вместе с капиталом передал мне привычку верить лишь в расчёт, порядок и точность, как в самой жизни, так и в делах. Мать растила меня, словно Божий дар. С младенчества я отличался молчаливостью и наблюдательностью, рано научился читать и любил сидеть у окна, разглядывая, как студенты университета идут по мосту с книгами под мышкой.
Всё мне было чуждо городскому шуму и играм – я не гонял мяч, не дрался, не бегал на луг; зато мог часами разбирать отцовские инструменты, измерять длину досок, чертить на песке мосты и дома. Отец, видя это, гордился мной, но и тревожился: я рос серьёзным, будто слишком взрослым для своих лет.
Когда мне исполнилось девятнадцать, в Германии начались тревожные годы. Многие семьи, особенно немецкие ремесленники и инженеры, искали возможности в России, где после 1812 года царствовал Александр I и требовались специалисты для восстановления городов, строительства дорог и укреплений.
Отец имел связи среди немецких купцов, ведших дела в Петербурге. Через них он узнал, что Императорская инженерная академия принимает иностранных юношей с рекомендацией, и решился: продал часть имущества и отправил меня учиться в Россию. Я не был дома шесть лет. Возьму отпуск на работе…
– Очень интересно, Герман, а я уже дома.
– Лиза, вы будете меня ждать?
– Если вы привезете мне необычный сувенир. 
  – Какой же подойдёт вашей взыскательности?
  – Такой, какого нет ни в одной лавке, – ответила она, смеясь. – И я подожду. Но только не слишком долго…