Оглядываясь в безвозвратно ушедшие дали

  Лев Парков.                1      


                Оглядываясь в безвозвратно ушедшие дали.
               
                Повесть моей жизни.
 
                Глава 1.               

                Раннее детство.

                Г. Остяко – Вогульск.               
               
                Первые проблески воспоминаний.

    Самые первые обрывки моих воспоминаний относятся, как ни странно, к звукам. Я родился в 1935 году. В то время родители учились на 3-м курсе ленинградской Лесотехнической Академии им. С. М Кирова. Но бабушка моя, постоянно следовавшая за моим отцом – своим любимым сыном, не смогла устроиться на работу в Ленинграде, хотя и была, к тому времени, опытным фельдшером-акушером и её направили в Ленинградскую область в деревню Лудони. Там она приняла медпункт, где я и родился. Родители же нередко брали меня с собой в Ленинград. А там звенели трамваи. С тех пор даже в звоне чайной ложки в стакане с чаем мне слышался трамвайный звонок. По окончании учёбы семью направили на работу в Остяко–Вогульск. Ныне это Ханты – Мансийск. Все подробности переезда туда из Ленинграда остались за пределами моей памяти и первые воспоминания относятся уже к Остяко-Вогульску – центру большой территории, на которой проживали остяки, вогулы, ханты, манси и множество других народностей поменьше, в том числе и русские люди.
             Поселили нас в центре города на втором этаже большого, деревянного, жилого дома. С подселением. И мои первые воспоми- нания об этой квартире – это весна. Снег на улицах уже растаял. Голубело небо и щедрое, весеннее солнышко, не жалея лучей, сия- ло на весь мир. Отражаясь в многочисленных лужах, оно плясало лучами, отражёнными в этих лужах у нас на потолке. Ветерок гнал по лужам мелкую рябь и рябь солнышка точно отражалась на по- толке и стенах нашей квартиры. Я любил наблюдать за этой игрой солнечных лучей с уличным ветерком. А гулять меня родители не выводили на улицу: у соседей в нашем коридоре заболел корью мальчишка – мой ровесник и бабушка - медик строго - настрого запретила мне вообще выходить в коридор. По той же причине я избежал и детсада, где, к кори ещё добавилась и скарлатина!
               
               
                2

Работали все: и мать с отцом, и бабушка. Я оставался на попечении няни. Это была хорошая, молодая девушка. Она мне часто рас- сказывала всякие сказки и разные, весёлые истории. Как - то она мне перед послеобеденным сном приготовила какао с молоком, а что бы то быстрее остыло – налила его в большую, суповую тарелку. Мне было интересно: только что из тарелки шёл пар и вдруг его не стало. Я забрался на стул и пальчиком, осторожно потянулся к поверхности того, что там было. И тут, по поверхности мгновенно, словно брызнули, разбежались морщинки. Я вздрогнул. Но реветь было стыдно. И я, дрожа, слез со стула и надолго убежал в свою комнату – спальню. Вскоре, однако, няня пригласила меня именно за этот стол и (тогда ещё) стала кормить с ложечки. Когда дошло до какао, (а оно уже было в чашечке и тёпленьким) я с опаской смотрел на него, но там морщинок уже не было и, я с удовольствием выпил чашечку какао, хотя некоторые опасения у меня ещё оставались. А затем, как всегда, меня ждал «сонный час».
           Но вот в коридоре и в квартире соседей сделали дезин- фекцию и мы с мамой вышли, как говорится, «на свет Божий». Какой был на улице чудесный воздух! Мы пошли (почему-то) к небольшому, деревянному домику с одной дверью и одним окошком. Постучались, открыли. Там оказался дядя – молодой и весёлый. У противоположной стены стояла большая машина. И пахло чем-то техническим. А у единственного окна этого неболь- шого домика, стоял столик и на нём лежали какие-то бумаги. Но больше всего меня привлёк стенд, где горело множество разно- цветных, маленьких точек: красных, жёлтых, синих, зелёных и, даже оранжевых. Они ровно горели и не мигали. Я уставился в них, любуясь. А мама и дядя, как я потом узнал – радист, улыбаясь глядели на меня. Потом дядя стал мне объяснять: - «Вот это- генератор. Он даёт электрический ток и все вы слушаете радио. А что бы он давал ток – вон, видишь – мотор. Он крутит генератор и только тогда генератор даёт ток. … Хочешь мотор запущу?!» Но мама сказала, зная мой характер: - «Ой нет, нет, не надо!» Дядя улыбнулся, мы попрощались с ним, вышли из домика и пошли дальше. Мама повела меня в Леспромхоз – на свою работу. Подошли к красивому, сделанному из узеньких дощечек забору. Вошли. И перед нами открылось целое поле толстых брёвен, вби- тых в землю. Они располагались шахматным порядком. Правда, я тогда ещё не знал шахмат, хотя и видел их у отца. Это был безус- ловно фундамент будущего большого здания Леспромхоза. Но я и этого тогда не понимал, хотя и был удивлён подобной картиной.

               
               

                3

Однако, вопроса маме, по этому поводу, я так и не задал. А в действующий Леспро- мхоз мы с мамой заходить не стали и, выйдя на улицу, пошли дальше. Прошли мимо большого кирпичного здания, где тарахтела какая-то машина и перед нами оказался добротный, деревянный мост через реку. А она была шириной, примерно, в две наших улицы. Мост был широкий – по нему свободно могли разъехаться встречные машины! А на том берегу были деревянные домики (в них, наверное, жили люди. А впереди них был большой, деревянный, одноэтажный дом. Мама сказала, что это – больница и что здесь работает бабушка. Но на тот берег мы не пошли, а спустились по поросшему травкой берегу, под мост. Тут было сумрачно и прохладно. Подувал ветерок. Мама сказала, что здесь живёт ветер. И тут его владения. Постояв немного, мы подня- лись снова на берег и направились домой. Прошли мимо одноэтажного, небольшого, деревянного дома. Двери его были открыты настежь, а внутри – целая толпа народа. Мама сказала, что это магазин. Пришли домой и я занялся игрушками, а мама и няня делали что-то своё.
           А отец любил охоту. У него было двуствольное, тульское, охотничье ру- жьё. И на некоторое время он приводил домой, на второй этаж двух собак. Один был пёс по имени Султан. Очень спокойный, умный. Что я только с ним не выделывал! Клал на него голову, как на подушку. – Он терпел. Лез пальцами к нему в нос и, даже в рот – Он всё сносил, только отворачивал голову. А другую помощницу в охоте для отца звали Саской. Эта «дама» была с характером! Когда я с нею пытался играть так же, как с Султаном, она тихо ворчала, всячески избегала контакта моих рук с её мордочкой. А мне это было интересно и, я назло продолжал к ней «лезть». И, всё – таки довёл её до крайности: - она, в конце–концов, гавкнула на меня и цапнула за руку (не сильно – просто имитировала укус). Я, конечно, заорал от испуга и бросился к бабушке. Та осмотрела мою руку и не нашла повреждений. Когда пришли отец с мамой с работы (вечером), бабушка рассказала отцу о ЧП. Отец взял и увёл обоих собак. Больше я их не видел.
              Была у нас и кошечка. Почти чёрная. Молодая – ещё, по существу – котёнок. Я любил «киску дразнить»: - перетягивал ниткой небольшую бумажечку и, вначале положив бумажку перед ней начинал убегать. Бумажка шелестела по крашеному полу и, киска ну очень старалась её поймать. А я убегал зигзагами, иной раз поднимал бумажку, как птичку и киска прыгала, пытаясь её достать. Иногда это ей и удавалось! Но…в один прекрасный момент и киска … исчезла. Я спрашивал и няню, и бабушку, и маму - куда девалась киска. Но мама сказала мне, что киска выпрыгнула в открытое окно и … разбилась. Это всего-то со второго этажа! Да ещё и на мягкую травку!  Так бы ни какая кошка не разбилась. Но я
тогда мало понимал и только поплакал, жалея маленькую «подружку».
                4
                Выручил лампу.

            Тогда, в период раннего детства, довольно рано, вечером меня укладывали спать Электричества в домах не было и вечером светили керосиновые лампы. Меня не оставляли одного в тёмной комнате и над моей кроватью висела небольшая керосиновая лампа с металлическим, почти зеркальным, кружком (как противопожарное средство). Но лампу эту всегда прикручивали, чтобы она едва светила. Я не очень- то обращал на это внимание, как вдруг, однажды увидел сон: лампа моя, висевшая надо мной, начала вздыхать, жаловаться мне, что ей не хватает воздуха, что взрослые не жалеют её …  Я проснулся. Лампа была безмолвна. Но я уже тогда знал, что лампа – неодушевлённый предмет и говорить не может. Но ведь это только наяву. Значит все неодушевлённые предметы говорят во сне. Я встал в кровати и повернул «колёсико» регулятора яркости лампы по часовой стрелке. И лампа засияла радостным светом. Теперь я спокойно лёг и сразу заснул. Больше лампа моя со мной не разговаривала. Даже «спасибо» мне не сказала! Но, значит она ос- талась довольна – решил я.

                Сам на улице!!

            Пришло лето. Меня стали отпускать гулять на улицу одного. Мне это очень нравилось Наши – леспромхозовские дома были отгорожены от улицы забором из штакетника. Меня выпускали под честное слово, что я не буду выходить на улицу за пределы забора. И я это своё слово честно соблюдал. А рядом с нашей двухэтажкой строился совсем новый дом. Тоже деревянный, тоже двухэтажный, зато новый при том большой, да не простой. А, если смотреть сверху, то буквой «Г». У него было аж два крыльца, а окна первого этажа были в полтора раза выше роста человека! И весь низ под окнами рабочие замазали пахучей, чёрной смолой. Как раз, в это время пришёл детский журнал «Мурзилка», который выписывали, для меня, родители и … сами мне его читали, ибо я тогда в свои три года ещё не умел читать и вообще не знал букв. Так вот в этом жур-
нале был рассказ про курочку Чернушку. У неё были цыплятки, а сама она была совсем чёрная. Точно, как смола, которой рабочие смазали низ нового дома. И мне почему-то и вид смолы и, запах её напомнил эту чёрную курочку. И я теперь, увидев эту смолу и,по- чувствовав её запах, вспоминал курочку и в уме у меня возникало слово «Черуша». И смолу эту я теперь называл «Чаруша».


                5

                Музей.

           Как-то в выходной мама повела меня в музей! Да! Город – столица большого округа и, уж музей-то в нём должен был быть обязательно! День был ясный, солнечный. Короткая наша улочка, соединявшаяся с более длинной улицей, куда мы с мамой шли была
улицей, на которой и стояли дома, где жили работники лесного хозяйства. На перекрёстке улиц высилась пожарная каланча – высокая, с открытой башенкой на макушке, где висел колокол и постоянно дежурил пожарный в спец. одежде. И тогда, только мы  поравнялись с каланчой и домом пожарных, как дежурный пожар- ник стал бить в колокол. Я тут же стал смотреть, как он звонит и мне показалось, что он ударяет колокол изнутри совком для мусо-
ра. Странно! Но ударил в колокол он всего три раза. Ясно – было три часа дня по местному времени. Колокол этот тогда был очень кстати для жителей города, потому, что, что у большинства насе- ления не было, в те годы, наручных часов, а у многих и домашних «ходиков» с гирями–и то не было! И в нашей-то семье портативные часы были только у отца, да и те - карманные. А на стене у нас висели «ходики» с гирей, как шишечка, на цепочке. Гирю эту подтягивали, если она опускалась слишком низко от «коробочки» часов. И ходики наши тикали себе дальше!
         Мы же с мамой продолжали путь. И она не смогла мне отве- тить на вопрос: почему дядя пожарник звонит в колокол мусорным совком. Просто сказала – «Не знаю.» Мы шли дальше и тут, справа, немного отступив от дороги (а была она грунтовой) я увидел боль- шой и длинный, одноэтажный дом, похожий на сарай. Все двери          его были открыты. Дверей было много и вообще двери эти больше
напоминали ворота, оббитые штакетником «в ёлочку». И за каждой дверью, внутри гаража, стоял автомобиль. Это был гараж! Обраща- ли на себя внимание фары этих машин. Они были чистыми и белыми – белыми!  Я даже приостановился. И фары эти так глубоко врезались мне в душу, что и теперь я их хорошо помню. Однако, что интересно, за всю мою бытность в Остяко-Вогульске, сколько мы с мамой ни ходили по городу, я ни разу не видел на улице автомобиля! Так зачем столько машин стояло в гараже, если они всё равно не ездят?! И мама не стала препятствовать моему любо- пытству. А люди, ходившие возле машин, были в синих комбенизо- нах и, с улыбками поглядывали на нас с мамой.
              Наконец мама повела меня дальше. Мы прошли совсем немного и слева от дороги оказался приличный, одноэтажный дом, тоже длинный, но совсем не как гараж. Возле двери была вывеска.

                6

Мама открыла дверь и, мы вошли. Нас встретил приветливый дядя с сединой в волосах. Наверное, они с мамой были знакомы. А у ме-
ня разбежались глаза: чего только тут не было! И всё – игрушечное!
Но трогать руками здесь ничего было нельзя! Мама меня об этом предупредила сразу. И я строго соблюдал это её предупреждение. Больше всего мне понравился красивый, белый пароход с трубой, капитанской рубкой, палубами и множеством окон – иллюминато-
ров. Вернувшись домой, я ещё долго был под впечатлением уви-  денного. А вот настоящего «живого» парохода я так и не увидел, хотя тут был значительный по величине, речной порт и пароходы ходили отсюда аж до Салехарда, куда не раз ездил в командировки отец. Но белый пароход из музея до сих пор ярко сохранился в моей памяти.

                Муха – подружка.

           Бывало, когда взрослые все были на работе и я оставался с няней, а это было как правило, я или занимался игрушками, или ходил по дому, ища чего-нибудь интересного. Однажды, глядя в окно, я увидел муху. Она резво бегала по стеклу. А солнышко светило «во все лопатки» и я представлял, как мухе хорошо. Я вовсе не думал тогда, что муха просто искала выход на улицу, на свободу. Конечно, убивать её я и не думал. Когда няня уложила меня на дневной сон, после обеда, мне неожиданно приснилось будто я – тоже муха и ползаю весело с той мухой, что я видел, по залитому солнцем стеклу. И нам с ней было так весело, так хорошо! Когда я проснулся, то первым делом побежал к окну посмотреть, там ли моя «подружка». Но … был уже вечер, солнышка не было и за окном стояла полная темнота (уличного освещения в городе не было) И «подружка» исчезла. Ну, что было делать?! Грустный, я вернулся к своим игрушкам.

                Новоселье.

          А большой дом, который строился рядом, наконец–то пост- роили. По видимому этот новый дом принадлежал Леспромхозу и строился для его работников – в том числе и для нас! Переезд из квартиры подселения со всей мебелью и вещами в нашу отдельную квартиру, почему-то, вообще, полностью стёрся в моей памяти. Но уж это была квартира – так квартира!  Целых четыре комнаты: две спальни, зал, столовая, коридр, кухня и туалет (ямного типа, но с «предбанником» и с большим отверстием и крышкой к нему. Так что в квартиру запахи туалета не должны были распространяться). Мама почти сразу повела меня в туалет. Сквозь маленькое оконце, располагавшееся почти у потолка, свет проникал слабовато и в

                7

комнатке туалета стоял полумрак. Мама подняла крышку над отверстием. Оно было порядочного размера и оттуда чуть подувал
ветерок, нёсший запах свежих, сосновых брёвен и немного запаха фикалиев. А там, внизу была полная темнота. Мама подвела меня к отверстию и сказала мне: - «Вовка! Вот эту крышку никогда не открывай! Там сидит «Брэкэкекс» - весь чёрный с волосатыми лапами. Нас – взрослых он не трогает, но очень любит маленьких детей – как Бармалей в Африке  И, если малыш подойдёт и откроет крышку, то Брэкэкекс тут же его схватит и утащит к себе туда, а там сразу съест. Для тебя вон посмотри – здесь горшочек. Захочешь писять, или какать, подними эту крышечку и делай, что тебе надо.
Только потом закрой крышку. А няня выльет всё в дыру. Брэкэкекс взрослых не трогает» - «А как же он с голоду не умрёт? – Удивлялся я. – Ведь не три - же раза в день туда падают дети!» - «Всё время он питается мышами». - Отвечала мама. – «Как кошка?» - Продолжал интересоваться я. - «Да» - Отвечала мама. – «А кошек он не ест?» - Дознавался я. – «Нет» – Поясняла мама: - они могут ему глаза выцарапать и потому Брэкэкекс с ними не связывается». Моё любопытство, наконец-то было удовлетворено и предостережение мамы я серьёзно принял к сведению. А то отверстие, как мне помнится, было таким, что и взрослый вполне угодить мог туда! Расстарались строители!
            Родители - же всё восхищались квартирой: - «Это просто рай!» - Часто слышал я тогда в их разговорах. В самой ближней спальне разместилась бабушка. И это стало её «владениями».  Дверь к ней вела из зала. Зальная комната была большая, светлая и просторная. Дверь из неё выходила в коридор. А в начале коридора – прямо у входа в квартиру и направо была просторная кухня. Далее следовал туалет, за ним -  чулан, а дальше, в торце коридора, был вход в столовую (без двери). И уже из столовой – тоже довольно просторной – была дверь в ещё одну спальню. Там, по существу, ночевала наша, молодая семья: отец, мама и я. Но … как и во всех домах Ханты-Мансийска, в квартире тогда не было электричества, водопровода, а для отопления сложены были печи (потреблявшие уйму дров!) Воду подвозили в большой бочке на телеге, в которую была впряжена лошадка. Видимо водовоз брал воду большим ковшом, прямо из реки. (Так мне объяснила мама.) А окна первого этажа были так высоко, что и взрослый не в состоянии был дотянуться до них! Зато по всей стене дома, в месте соприкосновения её с землёй, шла завалинка и такая высокая, что я не мог на неё залезть!
               



                8

                Радио.

           Вечерами квартира освещалась, как тут везде, керосиновыми лампами. Зато здесь у нас было радио! Оно висело в столовой. Это был чёрный, картонный диффузор диаметром больше суповой тарелки. Радио постоянно говорило, или передавало музыку. Когда 
мы жили ещё в другом доме, на втором этаже, там радио не было! И для меня оно было в диковинку. Я часто подолгу простаивал возле этого радио, вслушиваясь в него. И радио это мне казалось чем-то волшебным: ведь из него слышался голос вполне взрослых людей! Но … как они могли поместиться в такой небольшой, круглой, чёрной коробочке, которая начиналась у диффузора и кончалась на перемычке, державшейся за края этого диффузора?!! Она ведь, для этого, была же совсем маленькая и совершенно очевидно, что никакой взрослый там не поместится! А лилипуты? – Но они и должны говорить по - лилипутски! Им, как они ни тренируйся, по-взрослому говорить всё - равно не получится! Да ведь и лилипутам нужно кушать, отдыхать, ходить в уборную, наконец. А ни каких лесенок для них нет. Так как же говорит радио, а, тем более играет музыку?! - Целые хоры поют! Уж они-то в этой, маленькой коро- бочке безусловно не поместятся! Всё-таки - как же говорит и поёт радио??! Мама на этот вопрос отвечала: - «Вот когда будешь в школу ходить – там всё и узнаешь». Примерно так же мне отвечала и бабушка.

                Отец и другие.

        Что же касается отца – тот со мной не разговаривал вообще. За все годы, что только мы прожили в Остяко - Вогульске (Ханты – Мансийске) он лишь дважды брал меня на руки. При этом, так же, со мной – ни слова! Что интересно, я всегда ощущал: когда меня брал на руки отец – чувствовалась сила (я для него был почти невесомым!); когда это делала мама – чувствовалось, что ей было тяжеловато, а когда брала меня на руки бабушка – совершенно ясно было, что мой вес даётся ей, в значительной мере, трудно, но она всё же «выжимала» «живую штангу» - внука. Однако, держать дол- го не могла. И я остро чувствовал это и всегда просился на пол.

                Рай.

        А взрослые в своих разговорах, в новой квартире, часто пов- торяли слово «Рай». И вот однажды, когда днём меня уложила няня спать, мне приснился сон, будто я в раю. Стою совершенно один,

                9

посреди большого луга, поросшего зелёной–зелёной травкой. Небо  голубое но солнышка не видно. Оно где-то, за деревьями. Не так 
далеко – слева и справа, лес. Слышно щебетание птичек, но вот их самих не видно. Ручеёк где-то рядом мелодично журчит. Но и его не видно. Я стою и не знаю, что же мне делать, куда идти. Ведь нет ни мамы, ни няни, ни бабушки, а я в дальних походах привык что бы кто-нибудь из них был рядом. Один я только гулял возле дома, не выходя на улицу – взрослые запретили! Так куда же мне идти?!  Тут я и проснулся. Побывал в раю … но один. Я тут же рассказал это маме (когда я проснулся, она уже пришла с работы) и высказал ей свои соображения, как попасть в рай: надо - де подняться высоко – высоко, к самому небу, «раскопать» тучи и тогда можно попасть в рай! Мама просто умилилась моему повествованию.

                Радио и песни.

            И …  жизнь пошла дальше. Я любил слушать радио. «Послед-
ние известия» я пропускал – там было много непонятного и не интересного. Зато мне нравились песни. Тогда их было много и все они были запоминающимися, бодрыми, с чудесными мелодиями, которые сами шли в душу! Это были песни – «По военной дороге», «То не тучи - грозовые облака», «По долинам и по взгорьям», «Шли по степи полки со славой громкой», печальное «Полюшко – поле», «Тачанка», «Крейсер «Варяг» и другие. С негодованием пропускал
песни о любви и классическую музыку. А любимые песни знал наизусть. И часто пел их сам-себе.               
         В детсад я не ходил. Бабушка категорически запретила отдавать меня в детсад. Всё равно ведь у нас была домработница. Она, между дел, присматривала и за мной. Бабушка - же, работая в местной амбулатории, хорошо знала эпидемическую обстановку в городе и просто запретила родителям отдавать меня в детсад. В семье она была старше всех и единственный медик в семье. Потому ослушаться её мои молодые родители просто не могли. А я, оставаясь один в нашей «спальне–детской», играл с игрушками, сам придумывая себе развлечения и, напевая любимые песни, которые знал наизусть, в том числе и их мелодии. Но не всё в песнях мне было понятно: так, в казачьей песне пелось о Ворошилове: - «Товарищ Ворошилов – луганский сле … сарьбоевой нарком» А что такое «сарьбоевой» нарком?! И вообще: что такое «сарьбоевой»? Взрослые все просто отмахивались от моих вопросов, а бабушка сказала, что в русском языке такого слова нет. И таинственное слово так и осталось для меня не расшифрованным. Только уже в пенсионном возрасте я случайно узнал, что тут просто слились два слова. А по тексту было: - «луганский слесарь – боевой нарком». Сразу всё встало на места!

               
                10

                Мама и гитара.

              Вторым же источником музыки была для меня мама. Она хорошо играла на гитаре и нередко у нас с ней случались музы- кальные вечера. Обычно после ужина – «на сон, грядущий». Она замечательно пела, при том с удовольствием. Видимо её подкупал мой вид. А я её всегда слушал, затаив дыхание, просто весь уйдя в
слух. Дикция у неё была потрясающая! Нередко она не только пела, но и декламировала мне разные стихотворения, порой доводя меня до слёз. (Любят иные взрослые поддразнивать детей, доводить их до «точки!»). Так, она не раз декламировала мне стихи о каком-то офицере, который хотел «Знамя полка отстоять». И вот … «под утро нашли его мёртвое тело. И знамя держал он в застывшей руке». … А начиналось стихотворение так: - «Вспыхнуло утро и выстрел раз- дался, с грохотом пушек пошёл канонад и вскрики, и стоны, и гибель солдат!» У меня на глазах появлялись слёзы, но мама про- должала и всё-таки доводила меня до рёва! Была и ещё какая-то песня – её я совершенно забыл, только там были слова: «последний залп» и «прямо в сердце пулею попал» и далее – «слёзы» (кого-то), что соответственно и у меня вызывало слёзы. Это пела няня. А она,
завидя это …улыбалась (?!) И я думал: тут человек погиб, а она улыбается! Вот ведь где равнодушие - то!
            А ещё страшная песни: про притон, где «жизнь не дорога, опасна там любовь, недаром негр – слуга всё по утрам с полу стира- ет кровь». Во мне бродили разные чувства: кому, зачем ходить в та-
кой притон, где могут запросто убить и вообще, что это у матро- сов за нелепые развлечения?! Мне такое было непонятно и удиви-
тельно: - «Там пьют матросы эль и с ними женщины жуют табак». Что такое «Эль» - я не знал, но предполагал, что это – вино так на-
зывается там, но вот табак жевать … тьфу! Какая же это, наверное, гадость! И зачем люди его жуют, а тем более ещё и женщины?!   

Пела мама под гитару ещё и «мурку».

Здравствуй моя Мурка, здравствуй, дорогая!
Здравствуй, дорогая и прощай!
Ты «зашухерила» всю мою малину,
-Так теперь за это получай! (И всегда добавляла: на чай»!)

И я думал: Мурка, конечно - не кошка, хотя имя кошачье. Значит это женщина, может молодая, неопытная в хозяйстве. Дядя – её знакомый, по видимому, набрал лукошко малины, а Мурка эту ма- лину рассыпала на солнышке и высушила (зашухерила). И теперь с
                11

нею можно только пить чай. И … видимо, дядя был не так уж и против. А мама пела дальше:

Разве тебе Мурка плохо было с нами,
Разве не хватало барахла?!
Кто тебя заставил связаться с «лягашами»
И пойти работать в Губ Чека?

А я размышлял: наверное, Мурка была в бригаде рабочих, а потом пошла работать в организацию артистов, где все целуются в губы. По видимому, тут работать ей, как женщине, больше нравилась! А вот - «барахло» - это же негодные тряпки и прочее, что все выб- расывают на помойку. Но и ей-то это зачем?! Вот она и перешла туда, где барахла нет! Слово: «лягаши» же я воспринял как люди на лёгкой работе.

           А мама продолжала:

Раньше ты носила юбку из торгсина
И жакет шерстянки дорогой,
А теперь ты носишь старые калоши
Потому, что стала не блатной.

И я думал: носила юбку из торгсина: что такое «торгсин» - я не знал, но, по видимому, это была дорогая юбка, а значит в торгсинах продавалось всё очень дорогое и хорошее! – Ну, конечно, рабочие получают больше артистов, значит такая возможность у Мурки бы-
ла, т.к. и она была в рабочей бригаде, но когда перешла к арти- стам, то там, видимо, живут весьма скромно – ведь на спектакли к
артистам кто пойдёт? Все же после работы, уставшие. Им бы поесть и отдохнуть, поужинать, да полежать… Значит смотреть их выступ- 
ления, как они там целуются, ходят одни пенсионеры, Конечно же, единицы, т.к. пенсии всегда очень скромны. Наверное – накопят денег за год на театр и сходят туда. Но сколько их придёт в один-то вечер?! Ну, а ещё есть большие начальники. Они уж получают-будь здоров! Но ведь и начальники устают на работе! Конечно, кое кто и придёт, да и то, далеко не все! Да ведь начальников-то мало: раз – два – и обчёлся! Вот и живут артисты скромно! И тот жакет, связанный из шерстяных ниток – тоже ведь вещь дорогая, по видимому из торгсина. Конечно, эти вещи служат долго, а вот обувь снашивается быстро. Мурке у артистов за её зарплату, конечно новую обувь было не купить и ей сослуживцы ссудили (из реквизита) старые калоши – всё, что могли! Вот она в них теперь и ходит! И потом: что такое «блат?» - Я предполагал, что это – добренькие дяденьки, которые почти всё могут. А, видимо, в бри-
                12

гаде, среди рабочих были и такие! Но, Мурка от них ушла! Видно в рабочей бригаде работать ей – женщине было тяжеловато.
              Только вот зачем Мурке было барахло?! Это же всё на выб- рос: тряпки, которыми уже нельзя пользоваться, Всякая прочая, ненужная дрянь. Непонятно. А с этим дядей, который поёт ей эту песню, Мурка, видимо, встретилась тогда, когда он спешил куда-то. И потому «здравствуй, дорогая и прощай». - И он пошёл дальше по своим срочным делам. Вот такие мысли, вызванные этой песней, крутились, порой, в голове у меня. А мама пела ещё и ещё. И дай   
Бог любому артисту, что бы его выступление слушалось зрителями с таким вниманием!
              Но пела мама и колыбельные, только не такие, как для «грудничков», например, это: - «Спи, моя радость, усни…» Мне она пела: «Спи, дитя моё, усни, сладкий сон к себе мани. В няньки я тебе взяла ветер, солнце и орла» И т.д. Все слова хорошо разли- чались и, мелодия была замечательная. Не мудрено, что я тут же «схватил» это музыкальное творение с первого раза: и мелодию, и слова.
            И ещё пела мне: «Спи, детка дорогая. Я буду сон твой охра-  няя, тихонько песни напевать, сны навевать.» … Дальше в песне пелось, как ночью выходят в горном лесу на работу гномы. «Нам дело - труд в горах - скалах: рубить, копать пути в камнях. В пеще- рах много светлых вод и надо им открыть проход». А в начале там ещё были слова:» Сквозь ветви смотрит сумрак ночи…» Я лежал, не шелохнувшись и представлял, как идут по горному лесу в полночь гномы с лопатами, молотами, кирками ... трудиться, выручать чис- тые, светлые воды, которые уже заждались гномов. И, будто видел,
как радостно эти, светлые водички побежали на свободу, вызволен- ные гномами, как счастливо они зажурчали, благодаря своих осво-
бодителей, а те стояли и смотрели на плоды своего священного, благородного труда и … дарили водичке, на прощание, свои добрые
улыбки. И … засыпал.
              И ещё пела мама песенку, слова которой я почти забыл: - «Зашумел сыр, тёмный бор. Лис лисичку будит…». Я и тут пред- ставлял себе сырой, тёмный (жутковатый!) бор… Но слово «будит» я, почему-то, воспринимал не как «будит» (от слова разбудить), а как «будет», т.е. хватит, (в смысле–достаточно). И потому не мог понять смысла стиха. Своими неясностями я тогда так и не поде- лился ни с кем. Всё – равно, как всегда – отмахнутся!            
              Так же мама пела ещё почти рождественскую колыбель- ную: - «В голубой, уютной спаленке мой малютка опочил. Тихо вы- шел карлик маленький и часы остановил. … … … воцарилась тишина» (и т.д.)


                13

              Но ни разу она не спела мне: - «Спи, моя радость, усни. В доме погасли огни…» И «Не ложися на краю» –тоже не пела. Навер- ное, считала эту колыбельную уж очень «избитой».Да и зачем было
пугать ребёнка, особенно перед сном?! И ещё: - «баю-бай, баю-  -бай, пусть тебе приснится рай. А мне явно слышалось – «сарай» и я
размышлял: зачем маме нужно, что бы мне снился сарай и вообще, что в нём может быть интересного?!

                Сказки.

            Мама, почему – то, никогда мне не читала, хотя для меня, у родителей, были две довольно объёмистые книги сказок. Да ещё и журнал выписывали для меня. Назывался-«Мурзилка». Читала мне  всё это только бабушка, уступая моим назойливым приставаниям, да няня кое-когда. Правда, бабушка всегда читала совсем без выра-  жения - с дикцией – ну, буквально «на нуле». Только, мне всё равно было интересно! 
            
                Подарок грозы.

            Как-то вечером, когда уже стемнело, на улице разразилась гроза. Я с любопытством наблюдал в окно, как сверкали молнии и после них раскатами гремел гром. Но, правда, гроза была немного в стороне – не над нами. Вскоре она прошла и только зарницы ещё давали знать о том, что гроза, где-то далеко, пока выказывает свою злость! Вскоре меня уложили спать. Мама спала со мной в одной комнате. Папа, как всегда, был в командировке. И вообще он вечно был в разъездах. По видимому не любил быть дома.
            Наутро я вышел гулять и недалеко от тротуара увидел в земле огромный, серый камень, на который до этого почему-то не обращал внимания. Виделась только его верхушка, но и она была высотой почти с меня! И я решил, что это ночная гроза оставила мне на память свой гром. Потом я показал его маме. Она только улыбнулась.

                Пир у взрослых.
               
           Квартира - же восхитила старших и вечеринки теперь стали проходить у нас чаще. Помню одну из них. Гости приходили один за другим. Стол в зале уже был накрыт. Но гости не садились, а
группками стояли в разных местах. В квартире стало шумно. Часто слышался смех. Это рассказывали анекдоты. Наконец все расселись за большущим столом, который образовался из двух столов, пос- тавленных торцом друг к другу. Все были радостными, весёлыми.

                14

Анекдоты продолжались. Пока за столом каждый обустраивался, выбирая закуску и, кладя на свою тарелочку то, что понравилось,
кто-нибудь веселил общество очередным анекдотом. А мама вдруг сказала весёлому дяде, рассказавшему очередной анекдот, что – де
этот анекдот «с бородой». И я утвердился в мнении, что анекдот – это весёлый дедушка с бородкой, который знает много весёлых историй и анекдотов. Я тоже был приглашён к столу и сидел рядом с мамой. Гости чокнулись рюмочками, выпили и стали закусывать. И тут я обратил внимание на большую кость, лежавшую на круглом подносе, рядом с кусочками мяса, срезанными с этой кости. Я взял эту кость и протянул её дяденьке, сидевшему напротив меня через стол со словами: - «Гость, гость! На тебе голую кость!» - Все грохнули смехом! Ещё - бы! Четырёхлетний мальчишка додумался до такого! И я уже посчитал себя почти душой компании, как вдруг, неожиданно мама взяла меня за руку, извинилась за меня перед гостем, к которому я обратился с таким предложением и повела меня в столовую комнату, а там зажгла лампу и ушла. Я был кровно обижен! Как же так?! Я так удачно развеселил всех, а меня теперь просто взяли и выкинули вон!  И я даже не понимал – за что. Ведь любой взрослый рассказывал анекдоты, шутил - и все смеялись, но  его - же не выгоняли! … Вот что значит быть взрослым! Какие у них права! Да и правила?! Конечно, я поревел, для порядка, от обиды, но поняв, что на меня никто не обращает внимания, ибо из зала слышался частый смех и громкие разговоры, я вытер напрасные слёзы рукавом и стал размышлять, чем бы заняться. И тут увидел прямо около лампы спички! О-о-о!! Это уже было что надо! Я взял в руки спичку и стал держать её «головку» прямо над отверстием в верхней части стекла лампы. Спичка с шипением вспыхнула. Мне это понравилось! Я затушил её, положил на клеёнку, которой был накрыт стол и взял следующую… Так я сжёг около пяти спичек, как вдруг неожиданно раскрылась дверь и появилась мама. Увидев, чем я занимаюсь, она довольно жёстко схватила меня за руку и, буква- льно толканула в тёмную спальню! Разумеется, я ответил рёвом, но
прислушавшись, услышал то же самое – пирующие то и дело смея-
лись, громко разговаривали и было совершенно ясно, что там все
совершенно забыли, даже о моём существовании! –Им не было ни кого дела до меня! А ведь рёв – это тоже не такая уж лёгкая работа!
Надо напрягать голосовые связки, в какой-то степени надрываться,
стараясь чего – то достигнуть. Ещё и слёзы!  Их надо постоянно вытирать. Обо что? Да и вообще, достойны-ли эти взрослые моих слёз?! Тем более, что там эта весёлая компания даже совершенно забыла, что ведь и я – тоже, хоть и ещё пока и небольшой, но тоже Человек! Поняв бесполезность такого моего унижения, я бросил бесполезное «дело» пытаться привлечь к себе внимание пирующих и стал думать, чем же заняться в этой темноте? Приоткрыл дверь в
                15

столовую комнату – там было тоже темно! Тогда я подошёл к окну спальни. Там, на улице, светились окна домов, что были напротив через, дорогу, ходили редкие прохожие. Ну, хоть это-то! Я открыл окно. Комаров не было. Я с удовольствием стал дышать свежим воз-
духом. И тут моё внимание привлёк дяденька. Он подходил справа, по нашей стороне улицы, но ни как у него не получалось идти пря- мо, как все: его, ну так и бросало из стороны в сторону! «Пьяный!» – Понял я. Окно, в которое я смотрел, было высоко – ему не дос- тать, а уж на завалинку ему, тем более, было ни за что не влезть! Поняв своё преимущество, я закричал ему: -«Эй ты, пьяный саму- рай!»(тогда в народе ещё оставалась свежа память о боях на Халхин-Голе и слово «самурай» было одним из оскорбительных ругательств!). - Пьяница остановился. Он пытался определить откуда его так непочтительно обозвал голос, да ещё и детский! Скорее всего думал: - «Вот где маленький наглец! Ну, я сейчас с тобой разберусь!» «Слепой крот!» - Крикнул я ему. В этот раз он меня «запеленговал», а подойдя и увидел. И мы стали ругаться. Но тут снова подошла мама. Увидев нашу с пьяницей сцену, она стала извиняться и пьяница, подытожив свой разговор с мамой, изрёк: - «Надо лучше воспитывать своего пигалицу!» - И «поплыл» дальше, а мама теперь осталась со мной. Она даже совсем не стала ругать меня. Просто уложила спать. Легла и сама. А гости, слышно было, стали расходиться. Скоро появился и отец. И я спокойно заснул.
         
                . . . Подумал: бабушка пошла утонуть!

                Как то, бабушка взяла меня с собой на реку. Это был Иртыш, только я об этом тогда, конечно, не знал. Там она решила постирать на реке немного белья. Придя на берег этой большой реки, противоположные берега которой были далёко – далёко, бабушка оставила меня, конечно же, на берегу, а сама, с тазом, пошла в воду. Я смотрел, как она удаляется всё дальше и дальше в реку и меня охватило два сильнейших чувства: страх за бабушку и ужасная жалость: – мне вдруг подумалось, что бабушка, которую я так люблю, оказывается собралась утонуть и вот она пошла на свою гибель!!! Что бы не позволить ей погубить себя, я заорал так, словно с меня живого сдирали кожу!  Я изо всех сил кричал: - «Не надо! Не надо!! Не умирай!!!» Но бабушка не реагировала! Я продолжал взывать к ней, но она, зайдя в воду сколько надо, спокойно опустила таз в воду и … он не только остался на плаву, но и почти не поплыл ни куда, несмотря на то, что это ведь река, а значит и течение! А зашла она очень далеко! Видимо тут было ужасно пологое дно! Кстати, оказалось, что недалеко от неё были и ещё женщины, и они тоже что-то делали со своим бельём. У меня «отлегло от сердца». Я ещё посмотрел, как бабушка возится с
                16

бельём, вытер слёзы о штаны и, успокоившись, стал глядеть по сторонам. На верхней кромке берега, с которого свешивалась трав- ка, нависая над невысоким обрывчиком, росли редкие ели. А на дороге, по которой мы спускались к реке, я увидел причудливые
узоры, оставленные водой, которая когда-то текла с берега в реку, безусловно, когда был сильный дождь. И узоры эти как-то вошли в мою, успокоившуюся душу… Я смотрел, смотрел и всё представлял, как здесь текли многочисленные ручейки. И тут позади послышал- ся бабушкин голос: - «Ну, пойдём. … Ты чего так кричал?» - «Я думал, что ты хотела совсем в речку уйти!» - Отвечал я. – «Ну, что ты, Вовик?! Я ведь не водолаз! Да и, видишь – у меня же нет водо- лазного костюма». - «А я думал – ты просто так хотела в реку уйти … совсем!» - «Вовочка!  Я же не рыба! Мне в воде дышать нечем. Я такого никогда не сделаю!» - Смеясь сказала бабушка, неся в обеих руках тяжёлый таз с мокрым бельём. Мы с ней пришли домой. Мама была дома. Отец, которого я звал «татуся» (так меня мама на- учила. Она ведь была чистой украинкой), как всегда, был в коман- дировке. Но этот поход на реку Иртыш мне хорошо запомнился.

                Гусь.

           Вскоре, наверное, на следующее воскресенье, теперь уже ма- ма повела меня на реку, как я догадался, на то же место. Наверное, хотела сделать так, чтобы я больше не боялся, когда видел, что кто-то входит далеко в реку. Видимо здесь дно было ну очень пологим! Однако, до речки мы не дошли – нам встретились два охотника. У одного из них за поясом висели два больших, убитых гуся. Гуси маме понравились и, она попросила охотника продать ей одного. Цена маму устроила и, охотник передал ей гуся, после чего мы, конечно, вернулись домой. Дома мама и бабушка стали готовить гуся. Бабушка ощипала с него перья и гусь стал заметно меньше и весь голый. На него даже жалко было смотреть! А мама острым, кухонным ножом разрезала гусю живот и вынула оттуда всё, что там было. Тогда бабушка отломала у гуся крылья и положила сушиться. «Ими хорошо смазывать сковородку маслом, когда блин- чики будем печь». - Пояснила мне она. Я пошёл в нашу детскую–спальню и там занялся своими игрушками. К ужину вернулся и отец – приехал из командировки в Салехард. Все были рады и сели ужинать. Мама положила мне в тарелочку кусочки жаренного гуся и, он оказался очень вкусным! Я даже добавку попросил. И «уплёл» её с удовольствием. Потом мы все, втроём отправились в нашу спальню. Родители стали разговаривать. Всё о работе. Я, конечно, там ничего не понимал. Наконец мама спросила: - «Вовке ничего не привёз?» - «Нет» – Кратко ответил отец и они продолжали гово- рить о своём производстве и о начальстве. А я пошёл к бабушке
                17

просить, что бы она мне почитала какую-нибудь сказку из толстой книги. Была у нас ещё книжка сказок только тоньше, но по формату крупнее. Называлась она «Сказки бабушки Арины». Но мне сказки,
из толстой книжки, да и сама эта книжка нравилась больше. Она была тёмно-синяя, тогда, как книжка бабушки Арины была тёмно-зелёной. Немного поотказывавшись, бабушка, всё-таки, сдалась и прочитала мне аж две сказки. Тут пришла мама и увела меня спать. Отец уже был под одеялом и лицом к стене. Он, к счастью, никогда не храпел.  Мама завесила окно, разделась и тоже легла под одеяло к отцу. А меня быстро сморил сон. 

                Отец.

          Вообще, чувствовалось, что для отца я являюсь как – бы кем-то нежелательным, чем – то вроде неизбежной помехи. Так, за весь период жизни в Остяко - Вогульске он ни разу даже не обратился ко мне. Ну, как- же: - он был с высшим образованием, а я ещё даже и букв-то не знал! О чём такой учёной особе было говорить со мной?! Я это понимал и потому не очень обижался. И всё же мы -  два мужчины семьи, были бесконечно далеки друг от друга. Много позже, когда я сам уже стал отцом, то имел постоянный, дружеский
контакт с моими, дорогими мальчишками, наслаждался радостью общения с каждым из них и, они отвечали мне своей, большой любовью. Сейчас младшему сыну пошёл 53-й год. Мы живём теперь вдвоём и, я постоянно чувствую его любовь ко мне и неусыпную заботу. И в том, что у меня - таки получилось перешагнуть 90 – летний рубеж, в значительной мере, его заслуга! А мой отец относился ко мне тогда вот так!  Что – ж! Бог ему судья!

                Бабушка.

         Другое дело – бабушка. Только она читала мне сказки, хоть и
нехотя. В те дни, когда мне было около трёх лет, я уже был почти
полностью коммуникабелен со взрослыми и уверенным, что весь лексикон языка, на котором общались взрослые, знал в совершен- 
стве. Даже позволял себе спорить, по этому поводу, с бабушкой. А
она ведь училась, ещё при царе, в Институте благородных девиц в
Петербурге. И знала и язык, и его грамматику в совершенстве. А я
как-то услышал по радио весёлую песенку, слова которой не запом- нил, а только: - «Наподбави, наподбави, наподбави, папапави!» Не
найдя никакого смысла в этой «тарабарщине», я представил, что так могли петь те люди, которые, когда мы с мамой проходили ми- мо, толпились в магазине, то пели это в адрес продавца, что бы он за ту же цену отпускал им побольше. И сложился белый стишок:
               
                18

                Магазин набит людями            
                А в нём булки продают.
                Наподбави, наподбави,
                Наподбави – папапави!
               
Бабушка сразу сказала - де магазин набит не «людями», а людьми и это моё слово неправильное. – «Нет, людями!» - Упорно настаивал
я. Ведь если там поменять слово «людями» на «людьми», то рушит-
ся весь ритм стиха. А это значит, что стих (хоть он и белый) просто
исчезнет! И, спасая это, своё «творение», я продолжал настаивать на своём. Бабушка это поняла и просто ушла куда-то. Как писал ко- гда то А.С. Пушкин: - «Гости умные молчат, с бабой спорить не хо-
тят». В другой раз у нас с нею снова зашёл спор. Я, как-то, в разговоре произнёс слово «людики». «Такого слова нет! – Уверенно
заявила бабушка: - Не «людики», а ЛЮДИ.!» Но и в этот раз она не смогла меня переубедить и … как обычно, «покинула поле брани». А я чувствовал себя победителем … но, почему-то … не совсем. Ведь
бабушка – из взрослых!  А они всё знают куда лучше меня. Но … это
словечко мне нравилось. Правда, его я больше не использовал ни-
когда.
               
                На ферму за молоком.

           Как - то раз, под вечер, бабушка, придя, дома не осталась, а          
позвала меня с собой. Это было необычно и интересно! Мы вышли
на улицу, за изгородь, отделявшую наши «двухэтажки» от улицы и, я увидел лошадку, запряжённую в телегу. На телеге была огромная, плетёная, продолговатая корзина. Спереди у неё было сидение для ямщика, а сзади, внутри – сиденье для пассажиров. Были также и «стремена», посередине телеги, чтобы забраться в эту корзину. Ло- шадка была привязана к забору за что-то ремённое, шедшее прямо
ей в рот. Бабушка помогла мне забраться в корзину и велела сесть на заднее сидение, а сама отвязала лошадь от забора, уселась на сидение ямщика и, мы поехали. Бабушка сказала, что едем «на фе- рму за молоком». Я увидел в корзине, недалеко от её сидения боль-
шую бутыль, закрытую пробкой. Тогда такие бутыли называли по-
чему-то «четвертями», хотя непонятно было – почему они именно
«четверти». Ведь четверть – это четвёртая часть чего-то, а тут такая
бутылище! Но, выяснять у бабушки я это не стал – всё -равно, как
всегда, отмахнутся, как от назойливой мухи!
         Мы выехали из города и поехали по грунтовой дороге. Погод-
ка была хоть куда – небо голубело и по нему разметались высокие,
светлые облака, словно волосы. Солнышко уже клонилось к закату.
Дорога, не спеша, убегала назад – лошадка бежала лёгкой трусцой.
А по бокам шли невысокие ёлочки и сосенки, попадались и берёз-
                19

ки. Хорошо, что не было комаров! И вот подъехали к изгороди. Ба-
бушка слезла с облучка, привязала лошадку, но так, чтобы та могла
щипать травку, обильно росшую у забора фермы. Высадила и меня,
сказав, чтобы я не подходил к лошади и не забирался в корзину –
- «тарантас», а сама взяла бутыль и ушла. Я остался один. Стоял и не знал, что-же мне делать. Лошадь вовсю занялась травой. В невы-
соком лесу пели невидимые мне птички. Лошадку, чувствуется, никто из насекомых не тревожил. Вскоре появилась бабушка. Она несла тяжёлую «четверть», полную молока, поставила её в повозку, отвязала лошадку, села на облучок и, мы поехали обратно. Когда приехали, уже начинало темнеть. Бабушка сходила домой, принес- ла трёхлитровую банку и отлила в неё из «четверти» молока. Мама унесла эту банку домой и захватила и меня. А бабушка с почти полной «четвертью» куда-то поехала. Мы-же с мамой выпили по стаканчику молочка с фермы. Свежее, оно было вкусным. Бабушка – же вернулась домой уже пешком. Отец, как всегда, был в коман- дировке. Так закончился этот летний день.

                На почту.

        Как-то, в выходной, мама взяла меня «в город» с собой. Мы по-
шли по нашей улице влево, в сторону площади. (В городе была и площадь!) Здесь размещались все здания, где был так называвемый Окр. Исполком, который мама чаще называла короче, а именно «крысполком», здесь была и поликлиника с детским отделением, кинотеатр, другие здания, где работали руководители округа и почта. Сюда мы с мамой и шли. Денёк был тёплый, солнечный. Ветра совсем не было, но и народу здесь почему-то, почти не было. Насколько я помню, здание почты было, в отличие от всех ос- тальных зданий, аж трёхэтажным! Нам предстояло подниматься на самый, верхний этаж. Лестница шла вдоль стен её помещения, по- хожего на колодец и, разумеется, в этих стенах были окна, освещав-
шие лестничный подъём. Я глядел в эти окна и наблюдал, как всё дальше и дальше остаётся внизу земля. И показывал маме; - «Во-о-он, землюченька!» Мама, тоже глянув в окно, с улыбкой кивала и, мы продолжали наше восхождение. Но вот и нужный этаж! Мы открыли дверь и вошли. Это была большая комната. Мама посадила меня на стул, (тут стояло их много), а сама подошла к стойке и стала разговаривать с тётей, которая сидела за барьером.
Я сидел и просто болтал ногами от нечего делать. Кроме нас тут никого не было. Пахло сургучом и вообще тут был какой-то специ- фический запах: письмами, что ли, пахло?! А мама закончила раз- говаривать с тётей и, мы пошли, теперь уже вниз. И я опять пока- зывал маме «землюченьку».

                20

                Парикмахерская.

        На следующий день мы пошли в парикмахерскую. Там пахло одиколонами, и ещё чем-то. Мастер – дяденька пригласил нас и мама усадила меня в большое кресло, а дядя покрыл меня белым покрывалом, оставив снаружи только голову. Затем он взял гшребешок, расчесал мне волосы, а потом взял машинку и стал
стричь меня, как мама заказала, «под нуль». И тут машинка стала выдёргивать из моей головы волосы. Это было очень неприятно и,
даже больно! Я стал дёргаться после каждого, выдернутого у меня волоса и громко протестовать. Но ни дядька, который пытал меня, ни даже мама, не обращали на это внимания, хотя мама и видела, что он со мной делает! Тогда я стал отбиваться рёвом. На всю па- рикмахерскую! Дядьки, которые тут сидели в креслах и тоже были под обслуживанием, стали возмущаться. Но ни мама, ни мой «па- лач» на это тоже не обращали внимания. Так было до тех пор, по- ка он не закончил работу. Мама расплатилась и, мы пошли домой.
С тех пор, я возненавидел парикмахерскую и обычно, мама тащила меня туда, как на казнь! Я начинал реветь ещё по дороге туда и, мы входили в парикмахерскую уже с «концертом». Посетители сразу же начинали протестовать. Мама кричала на меня, но безрезультат-
но и все мастера, и их клиенты требовали, чтобы «убрали ребён- ка!!» Сначала это помогало, но потом мама пожаловалась отцу и тот сказал, что. если это не прекратится, он «возьмёт ремень и выдерет меня, как сидорову козу» С тех пор мне пришлось изо всех сил тер- петь издевательства парикмахера, но всегда я выходил из парикма- херской со слезами. И после весь день пребывал в сквернейшем настроении. Даже есть отказывался! Вот так! Бедная мама! Я,конеч- но – тоже! В первую очередь!!  А в захолустье зауральского города, неизвестно, как обслуживались инструменты самих парикмахеров.
Ведь, что бы ручная машинка не щипала, вырывая у клиентов во- лосы, надо было просто точить эти машинки, как надо. Так, позже, в селе Объячеве, где мне не раз пришлось тоже посещать парик- махерскую, ещё тогда, пятилетним мальчишкой, я с удивлением об- наружил, что машинка при стрижке волос совсем не щиплется! Значит тут умели точить такие инструменты, содержать их в норме!

                Катерок.
 
         Когда отец, приехав в очередной раз, ничего не привёз для меня, а через день снова уехал, мама вечером пришла с работы с ка-
кой – то коробочкой. Коробочка была небольшая, но красивая и на ней был изображён катер. Дело было летом и на улице совсем свет-
ло, а ужинать ещё рано. Конечно же я сразу «закрутился» возле ма-

                21

мы. А она распечатала коробочку и вынула оттуда катерок – точно такой же, как был изображён на коробочке! Мама стала читать «Инструкцию». – Я с нетерпением ожидал. Тогда мама вынула из коробочки ещё и свечечку – очень коротенькую, но, в диаметре она
была больше, чем, даже, обычные свечки, которые взрослые иногда зажигали, когда тёмным вечером искали что-нибудь. Всё это она положила на столик и вышла. Вернулась, неся большой таз с водой.
Поставила его на пол, а затем вынула из коробочки очень ма- ленькую клизмочку и, набрав в неё воды из таза, стала впускать её в одну из маленьких дырочек в корме катерка. Там было две дырочки
и мама сказала, что там, внутри катерка– маленький котёл и его на-
до наполнить водой, а когда котелок этот будет полный, то вода польётся из другой трубочки. Но … вода что-то никак не показы- валась. Мама разозлилась, взяла настоящую спринцовку, набрала воды и пустила в отверстие катерка. Сразу же вода полилась из второй трубки!  Всё! Котёл был заправлен водой! Тогда мама вдви-
нула под котелок свечку и зажгла ей спичкой. Катерок немножко постоял, но тут же затарахтел и понёсся по кругу, касаясь стенок та- за. Я гляде000000000л - весь в восхищении!  У катерка были круг- лые окошечки - иллюминаторы и они теперь светились – там же горела свечка! Катерок мягко тарахтели резво носился в своём озе- ре» - тазу. Он даже пах как-то по – особенному! … Но вот свечка погасла. Катерок ещё немного пробежал и тут его тарахтение прекратилось. Всё! Мама вынула его из воды, слила воду из котелка и убрала катерок в коробочку – домик катерка. Я стал просить маму ещё запустить катерок, но она сказала, что мы сделаем это вечером, когда будет темно. Мне предложение понравилось. И вот за окнами стемнело! Сели ужинать. А я всё думал о плавании нашего с мамой катерка. Мама пошла мыть посуду, а я дожидался её в нашей спальне – детской. И вот мама появилась. И сразу же приступила к подготовительным операциям. Я стоял рядом и внимательно наб- людал за тем, что делает она. Вот она ввела новую свечечку под котёл катерка, поставила его на стол и вышла. Вернулась уже снова с тем же, большим тазом, наполненным водой и поставила его на пол. Снова, уже не доверяя микро-насосу, которым располагал ка- терок, с помощью спринцовки, закачала воду в котелок катера и, спичкой зажгла свечку под котлом. Почти сразу катерок застре- котал и побежал по тазу, придерживаясь его «берегов». И снова окошечки катера светились!  Мама привернула фитилёк лампы и в комнате воцарилась почти сказочная темнота. По ней бегали мно- гочисленные «зайчики» от иллюминаторов катерка: по потолку, по стенам, даже по маминому лицу!  Я чувствовал себя просто в мире сказки! Эти резвые «зайчики» бегали даже по моим рукам. По гру- ди … Это был, действительно, сказочный мир!  При том не где – то, а прямо у нас, дома!
                22

Я весь был в объятиях восторга. Но вот свечечка в катерке угасла. Он ещё чуть – чуть потарахтел и остановился. Мама пошла и сделала лампу яркой. Чудеса кончились. Убрав таз и водворив ка-
терок в его «гаражик», мама стала стелить постели. Сначала – мне,
потом и свою, большую. А я в постели всё вспоминал это чудесное
царство, которое сумела создать мама. Да-а-а! Мама, оказывается умеет быть немного и волшебницей!
       
                Первая любовь.

              Да, мама мне не читала сказок. Зато она всегда читала мне
журнал «Мурзилка», который родители выписывали для меня. И вот, когда я стал знакомиться с новым журналом, который принес- ла, только что, мама, я увидел на одной из страниц красивого маль-
чишку. Он улыбался и был чуть постарше меня. Шатен. И его бой-
кие, смелые, голубые глаза смотрели прямо мне в самую душу! В
тот год была война в Испании и о ней часто писали везде и гово- рили по радио. И я как-то сразу зауважал этого, почти ровесника:
Ещё бы!  Такой, совсем не взрослый, вроде меня, а на войне!  Он
слышит разрывы бомб, которые рвутся по городу, сброшенные с
фашистских, чёрных самолётов, слышит гул их моторов, видит ис-
требители республиканской армии, которые пытаются отогнать
чёрных фашистов, сбить и у них это, порой, получается!  Да там,
конечно же и наши лётчики! Иначе и быть не может!  Стреляют и зенитки, стреляют и истребители по фашистам, а те тоже стреляют в наших – отбиваются!  И всё это видит и слышит Педро! . . . А мама
читала мне что-то из журнала, но я, как-то, пропускал всё мимо
ушей и всё думал о Педро. Мама, увидев, что я, сейчас, не склонен
воспринимать то, что она мне читает, отложила журнал и ушла, по
видимому, на кухню. Пользуясь её отсутствием, я тайком вырвал лист с Педро и спрятал его под подушку. А когда, вечером, заснул, то во сне увидел Педро живого! И мы с ним познакомились и пооб-
щались. И, вроде, всё это было не в Испании, а тут, у нас. – «Да-а! У вас тут хорошо: снаряды не рвутся, вас не бомбят – говорил Педро: - Попал бы ты к нам!» - «А что, - отвечал я: - Вместе бы помогали нашим, патроны бы подносили, раненых перевязывали бы!» - «Ну, так давай к нам! – Пригласил друг – Вместе послужим правому де- лу!» … Но тут я проснулся. И… хоть я и не знал тогда географии, од-
нако понимал, что Испания, где живёт Педро, очень далеко от нас,
да и детей из нашей страны, конечно же туда, где война, не пустят!
А, прежде всего не пустят ни мама, ни бабушка (отцу-то, конечно, всё равно!).  …  Мамы с бабушкой уже не было дома – работали. Меня няня пригласила завтракать.   
                ______________________

                23

                День, определивший будущее.

        Этот день начался почти, как обычный – позавтракали и стали
куда-то собираться. На этот раз все были в сборе, даже отец! При-
оделись и вышли на улицу. Там ожидала повозка – такая же, как та,
в которой мы с бабушкой ездили на ферму за молоком: - плетёная большая корзина с местом для ямщика и пассажиров. На её дне да-
же соломка для ног была подстелена! А день был солнечный и тёплый. Подувал лёгкий ветерок.  Отец что-то сказал ямщику и, мы поехали. Приехали на берег большой реки. Там был довольно скромный дощатый причал, к которому пришвартовался катер. На причале уже был народ. Спустились на этот причал и все мы. Люди тоже взошли на катер. Он стоял, удобно прислонившись одним боком к причалу и потому перейти на него было удобно – не по трапу, а прямо. Я встал у борта и наблюдал. Бабушка рядом. Отец с мамой стояли рядом друг с другом и о чём - то говорили. Какой-то дядька, одетый по-рабочему, снял с большой, торчащей железяки петлю из толстой верёвки, которой катер был прикреплён к причалу и, прыгнув на палубу катера, скрылся в его недрах. Зарабо- тал мотор и вдруг высокие, крутые берега сами стали отплывать от
нашего катера, при этом совершенно бесшумно!  Зрелище было со-
вершенно необычное, невиданное!! Что случилось с берегами?? По-
чему они сами стали отходить от нас – это было противоестествен-
но и даже жутковато!  Я глянул на бабушку. На её лице читалось настоящее удовольствие – она любовалась всем, что видел я. И я ус-
покоился. Да и катер вскоре повернул и берега исчезли из виду. Те-
перь я определил, что, всё-таки, наш катер идёт по воде, а не вся местность двигается вокруг нашего катера. Так, это было решено. Но, куда мы плывём?  Взрослые мне ничего не сказали. Тут пошли пологие берега, поросшие травкой, которую отделял от воды не широкая песчаная полоса. О-о-о! Самолёты!! Целых три! (Я уже умел считать до пяти). Тут катер подошёл к причалу и снова боком. Все стали выходить на причал. Вышли и мы. «Это, Вова, аэропорт. Тут самолёты летают».- Сказала бабушка. Народу было не так уж много, но все так красиво, по-праздничному одеты, да и разго- варивали они, как-то, необычно весело. Я обратил на это внимание бабушки и, она ответила, что сегодня праздник и даже всех жела- ющих будут катать на самолёте. «И нас?» - Спросил я с тайной надеждой. – «И нас тоже». - Просто ответила бабушка. Вскоре нас и пригласили. Мы подошли к самолёту. Большой, красивый. Весь бе- лый. Пахло бензином и, кажется, краской. Только особенной, наве- рно, авиационной! Дядя лётчик в кожаном шлеме, поверх которого были ещё специальные очки, помог бабушке залезть в заднюю, от- крытую кабину и что-то там ей говорил, а так же, чуть наклонясь в
                24

кабину, что-то там сделал и пересел в переднюю кабину, а отец, как пушинку, поднял меня и передал бабушке. Начали устраиваться. Бабушка посадила меня на колени, лицом вправо. Мне было удобно и всё хорошо видно. Заработал мотор. Наш самолёт медленно по- ехал по травяному полю, потом встал и вдруг побежал всё быстрее и быстрее. Весь мир вокруг нас стал всё быстрее убегать назад. Тут я почувствовал, что мы по земле уже не едем. Значит летим!! Всё стало уменьшаться и быстро превратилось в игрушечное. Надо же! Совсем интересно! Я повернулся, чтобы посмотреть на лётчика. Через прозрачный «козырёк» нашей кабины был виден только его затылок в кожаном шлеме. Он управлял нашим самолётом! . . . Взор мой вернулся на право и . . . о, ужас!!!  Там, где только что должна была быть земля, было . . . небо!!  Оно было внизу! А земля?? – Она прямо нависала над нашим самолётом, вместо неба! (!!!!) Я с ужасом громко сообщил это бабушке и, почему-то стал вырываться, поте- ряв всякий разум (вот, что делает страх, а, тем более – ужас!) Но бабушка только крепко прижала меня к себе и закрыла от этого ужаса своим тёплым, непроницаемым для всех страхов, платком. Она не решилась выпустить меня из своих, крепких объятий до тех пор, пока не затих рокот мотора, уже на стоянке самолётов. Меня бледного, всего в слезах, принял на руки отец. И сказал: - «Теперь он (т.е. я) на пушечный выстрел к самолёту не подойдёт!» Совершенно не помню, как мы приехали домой и что там было дальше. Кажется, меня сразу уложили спать.
            Я до сих пор не пойму, почему мне в полёте увиделась такая картина. Может в это время пилот выполнял крутой вираж … но ведь что бы небо переместилось под самолёт, а земля заняла его место, надо было выполнить, как минимум «бочку», или «Мёртвую
петлю»! Но, когда в кабине старушка и никак не привязанный ребё- нок трёх лет, это просто граничит с безрассудством! А что, если бы
на «бочке» бабушка не удержала малыша?! Гибель ребёнка! А это немалый срок и полное отстранение от управления самолётами!  Как известно, У-2 (По-2) пилотажная машина. В этой авиаэска-дрильи был некий пилот – шутник Кудряшов. Он, кажется, относи- лся к разряду лётчиков – хулиганов и мать не раз рассказывала, как
он её мотал фигурами высшего пилотажа, когда они возвращались из очередного патрулирования лесов от пожаров. Мама в полёте выполняла обязанности лётчика – наблюдателя и всегда сидела в задней кабине. Неужели тогда нам с бабушкой попался именно этот воздушный хулиган?! – Но иного нельзя и представить! Однако, додуматься выполнять фигуры высшего пилотажа со ста-
рушкой и не привязанным ребёнком в открытой кабине – это уже
просто патология психики и не кабина самолёта, а палата для сума-
сшедших – вот истинное место для таких. Что там было на аэроэро-
ме после нашего полёта – я так и не узнал.
                25

              Но, наверное, не зря наша учительница истории в школе го-
ворила что в любом случаи жизни, всегда можно найти как отри- цательные, так и положительные стороны. Так произошло и тут:  всего через несколько дней память об ужасном катании на само- лёте у меня исчезла совершенно, но зато мне стали интересны самолёты. И не только! Я понял, что мне стало нравиться голубое небо, красивые кучевые облака. – Я полюбил небо (?!) Теперь у меня в чести были голубые флажки, я вообще полюбил всё, что цвета неба. И, конечно, самолёты! Вот такая вышла ситуация. … А картинка с Педро куда-то делась и я о нём быстро забыл. Забылся и катерок. Теперь на уме были небо и самолёты. Но таких игрушек у меня не было. Возможно родители специально не покупали мне самолёты. Наверное, они прочили мне совсем другое будущее. Их любимый лес мне, конечно, нравился, но также, как цветы на клум- бах, красивые дома, красивые машины . . . Но, чтобы связать с ними жизнь?! – Нет уж, спасибо! Не нужны мне деревья, больные люди, ученики … Только небо!  Только самолёты!  И это «только» именно  то, чему можно посвятить жизнь! Так и только так!!
                ___________________________________

                Личный транспорт.

               Как – то раз мама, вернувшись с работы, сразу вошла в спальню, еде я занимался своими игрушками. Я её, как обычно, не встречал и потому то, что она держала в руках, стало большим сюр-
призом для меня: - трёхколёсный велосипедик!!  До этого и мама и, особенно бабушка, всё прочили мне купить педальный автомобиль!
Но … как говорится, обещанного – три года ждут!  А тут сразу! Пус-
кай и не автомобиль, зато уже то, на чём можно покататься! Она провела мне краткий инструктаж, который я выслушал с большим вниманием и разрешила занять место водителя моего транспортно- го средства. У меня на душе был настоящий праздник! Я стал кру- тить педали и мой «конь» легко понёс меня по спальне. Мне оста- лось только рулить, куда я захочу. И мой велосипедик подчинялся мне с удивительной лёгкостью! Мама пошла на кухню, помогать ба-
бушке (няню родители отпускали домой сразу, как приходили с работы). Я выехал в столовую комнату, поездил по ней. Затем направился в коридор, заехал в зал, оттуда – в бабушкину комнату, а потом направился в кухню. Бабушка и мама, завидев меня, заулы-
бались, но мама сказала, чтобы я у них, в кухне «не крутился под ногами» и я, выехав из кухни, где, кстати, очень вкусно пахло, стал ездить по всей квартире. Душа моя просто ликовала!  Но вот взрос- лые стали накрывать на стол в зале. В столовой комнате принимать пищу у нас как - то не получалось. Сели ужинать. Отец, как всегда, был в командировке. Едва поужинав, я снова собрался оседлать
                26

своего «коня», но мама уложила меня спать.
           Наутро, когда няня накормила меня завтраком, я взял своего «коня» и направился к выходу. «Только никуда на улицу не уез- жай!» – Приказала няня (она ведь тоже была представительница взрослых). – «Хорошо!» - Ответил я и вышел на наш большущий двор. Погодка была великолепная: прохладно, но не холодно. В ла- зури, теперь любимого, моего неба, стояли высокие, перистые об- 
лака, солнышко светило вовсю, но не пекло, как обычно летом. Мне это понравилось. Я стал кататься по тротуару, но почти тут же левое колесо попало в щель между досками – наверное, когда рабо-
чие их делали, то на посчитали нужным хорошенько подогнать дос-
ку к доске. Видимо посчитали тротуар не таким уж важным объек-
том. Что было делать? Я, конечно, легко вытащил колесо из щели, но подумал, что ведь я не смогу, при езде, следить и за задними ко-
лёсами – мне главное – переднее колесо – ведь им я рулю туда, куда
мне надо. Но, рядом с тротуарами были хорошо утоптанные тропи-
нки. Скорее всего их проделали женщины, которые ходили в туф-
лях на узких каблуках и тоже проваливались в пазы между досками
тротуара. Я переставил свой велосипед на тропинку и продолжил
катание. Конечно, ход велосипеда моего, при движении по тропин-
ке, был труднее – оба задних колеса теперь ехали по траве, но зато
не было никакой опасности проваливания колёс в щели тротуара!
А с трудностью я справлюсь – я ведь мужчина!  Так я пару раз объе- хал весь наш двор. Дважды проехал мимо домика радиоузла. Он был закрыт. Наверное, дядя радист куда – то ушёл.
         Однако, мне стало надоедать кататься по двору и смотреть на одно и то же. «А что? – Подумал я: - Мамы и бабушки сейчас дома нет – бабушка вообще приходит только вечером – видимо обедает там, вместе с врачами. Мама, наверное, придёт ещё не скоро, а няни я не боюсь!  Хоть возле домов, с внешней стороны покатаюсь!  И я
«вырулил» на улицу. Я знал, что автомобили тут никогда не ходят, да и лошади с телегами проезжают «Раз в год по обещанию!» Так что опасности для мня никакой! Я стал кататься по тротуару возле наших, двухэтажных домов. И сразу заметил, что тут задние колёса в щели не проваливаются. Тут тротуары, было видно, делали насто- ящие мастера!
         От угла, где наша улица впадала в длинную, на которой был гараж, музей и пожарная каланча, Леспромхоз, а за речкой и боль-
ница, где работала бабушка, а также была и электростанция (кото-
рая давала ток только учреждениям и больнице, проходила хорошо протоптанная тропинка, на которой, пожалуй, уместились бы и мои задние колёса. А что, если попробовать? И я верхом пересёк улицу и поехал по тропинке. Раззадорился, разогнался! По бокам были какие-то деревья, кусты, невысокая травка. Впереди замаячил
какой-то, невзрачный домишка. Подъехал. Оказалось, что это была
                27

кузница. Там горел небольшой огонёк, а дядя в длинном, кожаном
переднике и с большим молотком в руке представился кузнецом.
Мы разговорились. Тут вдруг явилась няня, объяснилась с кузне- цом. Мы распрощались, а няня неожиданно взяла в руки мой вело-
сипед, а другой рукой – меня за руку и быстро потащила за собой –
обратно к дому и, как я не просил её отдать мне велосипед что бы я
сам поехал домой, даже рядом с ней, так и не уговорил! Пришли
домой. а что было дальше – я не помню. Только назавтра я уже не
нашёл своего велосипедика. Пришлось заняться, как всегда, игруш-
ками. Да-а–а!  Хорошо быть взрослым!  Им можно всё. А мы -  дети
бесправный народ! Нам и то нельзя, и туда не ходи, и это не делай, и то не бери, ешь всё только с хлебом … Вот такая жизнюшка у нас!

                Поплавал!

              Лето продолжалось. Няня вскоре ушла – вышла замуж. На-
шлась другая. Звали её Лина. Она, в отличие он бывшей няни Ли- зы, почти никогда не уделяла мне времени – у неё всегда находи-
лись срочные дела. И меня она явно не любила. Частенько грубила
мне. В ответ и я её стал недолюбливать: она ко мне всегда подходи-
ла недовольная и старалась побыстрее от меня отделаться. Ладно!
               А тут пришёл очередной журнал «Мурзилка». Время было
летнее и там были рисунки, как дети купаются в реке!  Я попросил маму сходить со мной на речку и покупаться, но она сказала, что в нашей реке вода очень холодная и никто тут никогда не купается.
- «А почему же дети – вон, видишь, купаются?!» - «Там, где они жи-
вут, вода в реке не холодная – просто «комнатная» и там купаться можно!» - «А почему там вода нормальная, а у нас холодная?» - Доз-
навался я. – «Потому, что они живут в средней полосе, а может и на
юге, а там солнышко греет сильнее». Отвечала мама. А мы, тогда, где живём?» - «Мы, Вова, живём на крайнем севере! – Отвечала ма- ма: - Здесь, у нас командуют холода». Было уже поздно. Линка ушла домой, а мама уложила меня и, сама легла спать. Засыпая, я всё ду- мал, как мне поплавать даже здесь, у нас? И, придумавши, заснул.
          Наутро, после завтрака, когда Линка, как всегда, занялась сво- ими делами, я пошёл в столовую комнату. Там на столе стоял самовар. Я попробовал его рукой – он даже не был тёплым – уже остыл после завтрака. Тогда я разделся до гола (плавок конечно у меня не было, да и плавать было негде!) Забрался на стул, открыл кран и, когда водой покрылась вся клеёнка, залез, лёг на живот и стал грести руками (я тогда совершенно не знал, что любой пловец в воде, гребёт не только руками, но, обязательно использует и ноги!) Но … двигаться вперёд как-то не получалось. Вдруг в дверях появилась Линка. Увидев, что творится в комнате, она мгновенно
                28

вспыхнула злостью и . . . просто смела меня рукой со стола. Я полетел и достиг пола сначала головой, потом уже «приземлилось» остальное. Я почувствовал сильнейший удар, страх и боль. Естест-          
венно я заорал. Линка что-то кричала на меня, но уж теперь-то мне
до этого не было никакого дела. Она испугалась и побежала в Лестранхоз за мамой. Скоро они вместе прибежали. Мама подошла,
подняла меня с полу. На полу я заметил лужицу крови. Не иначе – из носа! Мама перенесла меня в спальню, одела в то, что я снял, собираясь плавать и послала Линку в Лестранхоз - вызвать детского врача. Плакать я перестал, но болела голова и страшно кружилась – мне всё казалось, что наш дом падает, что я маме со страхом сообщал. Но она меня успокаивала – де ты сейчас очень больной и
тебе это всё только кажется. «Закрой глаза» - Советовала мама. Я
внял её совету – и вправду, так было легче – хоть не видел, как наш дом падает! Врач вскоре появилась. Она осмотрела меня, что-то на- писала на небольшом листочке бумаги и о чём-то накоротке пого- ворила с мамой. И пошли дни в постели. Не знаю, сколько я про- лежал. Линку выгнали и, мама теперь была всё время со мной. Пра-
вда скоро пришла другая девушка. Она была добрая, улыбчивая и
очень сочувствовала мне. Нередко я просил её почитать мне сказки
и она всегда соглашалась, чем я был очень доволен, ибо бабушку приходилось постоянно упрашиывть, при этом было ещё неизвест-
но, согласится она, или нет!
           Как - то мама, после обеда решила поставить мне клизму. Я не знал, что это такое, но она по видимому, спешила на работу, бы- стро заставила меня лечь на живот и ввела наконечник, из кото- рого пошла струя прямо в меня! Струя щекочущая и вообще я тако-
го ещё никогда не ощущал! На всякий случай я, конечно орал: на-  до мною ведь совершалось насилие! Однако, мама никакого внима- ния на это не обращала, закончила своё дело со мной и ушла на работу. Но, с тех пор, я так стал бояться клизмы, что даже не подходил к часам – «ходикам», которые висели на стене столовой комнаты, а я любил постоянно подтягивать их гирю, да так, что часы останавливались. И вот, чтобы я, наконец, оставил несчаст- ные «ходики» в покое и по ним можно было и дальше знать время, мама на их деревянную коробочку поставила спринцовку, которую применила тогда и ко мне. И я теперь стал обходить часы и с опас- кой поглядывать на то, что стояло на них! В более старшем воз- зрасте я, конечно, перестал бояться этого медицинского приспо- собления, так же, как и перестал бегать от уколов.

                Зима.

           В конце – концов я выздоровел. Начал ходить, хотя слабость
ещё чувствовалась. Я быстро уставал и забирался не в свою кроват-
                29

ку, а разбрасывался на необъятной – взрослой. Как то, гуляя, теперь
без велосипедика, как обычно, возле дома. Я, вдруг, услышал музы-
ку! Как? Без радио?! Музыка приближалась. Правда, она была ка- кая-то грустная, жалобная, почти плачущая. Я, всё же вышел за калитку посмотреть. По нашей, коротенькой улочке, в сторону цен- тральной площади шли люди. Много, почти, как на демонстрации.
Впереди них шли музыканты с трубами, некоторые с большими и,
играя на своих инструментах, создавали мелодию. За ними шли люди по-разному одетые. Дальше тихо шла лошадка, которая везла телегу, скрытую почти до земли красивым ковром.На телеге стоял длинный ящик красного цвета. Открытый. А вокруг него сидели люди и все они смотрели в ящик. Лица у них были очень расстро-                енные, некоторые даже плакали. Тут меня позвала наша новая няня
и я её спросил, что это за люди и куда они идут. И почему оркестр
так жалобно играет, а люди возле красного ящика такие расстроен-
ные, даже плачут? Она сказала мне, что это похороны. Кто-то умер.
Он теперь лежит в этом длинном ящике. А ящик тот называется гробом. Его делают дяди столяры и оббивают материей. Вот этот оббит красной материей, а если хоронят стариков – оббивают гроб чёрной материей. И, конечно, когда умирает кто-то из семьи, то ос-
тальным его очень жалко. Вот они и расстроены, и плачут. И орке-
стр тоже играет грустную мелодию, потому, что всем жалко того, кто умер. Я внимательно выслушал её, поел и лёг спать.
           Но . . . лето кончилось. Перестали сверкать и греметь грозы.
Пошли хмурые дни с дождями и пасмурным небом. Бабушка и мама
на улицу выходили с зонтиками, с ними и приходили домой и ста-
вили их в раскрытом состоянии на сушку. Отец почему-то, зонти- ком не пользовался. Я совсем перестал выходить на улицу. А там скоро закружились снежинки и в квартире днём стало светлее – снег покрыл весь мир! На стёклах появились «рисунки деда Моро- за». Но он, почему-то рисовал всё листья, травку, только всё у него было белым! Наверное, просто не было у него денежек купить крас- ки в магазине. Бедный! Были бы у меня деньги – я бы ему, конечно, дал. Представляю, какие красивые тогда у него получились бы ри- сунки! А бабушка, приходя с работы, всегда говорила мне:-«Не под-
ходи ко мне. Я холодная!» Сейчас смешно это вспоминать.
           Отец теперь гораздо больше бывал дома – его командировки
схлынули. А радио всё передавало про Финляндию. И вот, в один «прекрасный» день объявили, что началась с Финляндией война! 
Лица у родителей стали серьёзными. Как-то, вечером, радио пере-
давало музыку. Мы все были в столовой комнате, даже отец. И, ког-
да стали передавать песню «Уходили комсомольцы на гражданскую войну», у отца, вдруг, на глазах появились слёзы (тогда я их у него видел в первый и последний раз!) Он резко встал, быстро оделся и ушёл. Женщины были почти в смятении. После этого дома я его
                30

долго не видел дома – он добровольцем ушёл на войну. С этих пор и мама, и бабушка с особым вниманием стали слушать по радио «Последние известия». Вот о письмах с фронта я не помню ничего. По крайней мере, меня в это не посвящали. А война шла. Но, в нашей, лесной глухомани, её отголоски как бы немного глохли. Правда, не для нашей семьи!  Что интересно, все люди, работавшие
в лесном хозяйстве, имели прочную, государственную бронь от  призыва в армию, даже несмотря на военные действия. А вот отец – пошёл! Почему? Кто-ж его знает?! 

                Новый год.

           И вот пришёл новый год!  За окнами стояли крепкие морозы.
А в комнатах было тепло. Сейчас я задумываюсь: на такую кварти-
рищу, это сколько же надо было дров! А ведь, даже если их нам и 
привозили, то ведь только чурками, которые надо ещё и колоть! А
это уж совсем не женский труд, хотя мужчины-то теперь в семье не
было! Когда у меня самого появилась семья, то эту работу делал
только я. Но тогда я был в «детсадном» возрасте. И ни разу не ви-
дел, что бы взрослые вообще что-то делали с дровами.   
            Совсем неожиданно, в зале появилась ёлка! При том красиво
украшенная. Я внимательно обошёл её со всех сторон, бабушка пре-
дупредили, что до праздника ничего на ёлке трогать руками нельзя
и я строго соблюдал этот запрет. И вот новый год наступил! Роди-
тели напекли, нажарили, накупили всякой вкуснятины и позвали в гости много взрослых – и всех с детьми, примерно моего возраста.
Я никого из этих мальчишек не знал, а двух девочек – и подавно. С девочками тогда я вообще не знался, как-то даже вовсе и не подоз-
ревая об их существовании вообще. Пришедшие родители, да и мои – тоже стали меня знакомить с гостями. Конечно я не запомнил такое количество сверстников. Наверное, все они ходили в детсад, куда бабушка отдавать меня строго запрещала. Ведь там все эти болезни! Тем не менее мои, строгие родители пошли на этот кон- такт. Мама зажгла свечи на ёлке. И сначала начались выступления
под ёлочкой. Рассказывали короткие стихотворения, даже пели (де-
вочки). После каждого выступления, выступившего награждали ап-
лодисментами. Я вот специально к такому не готовился. Но, зато, вместо того, чтобы хлопать в ладоши, я снимал с ёлки игрушку по красивее и дарил её выступившему. И каждый был этим очень доволен, а девочки даже говорили: - «Спасибо!» Когда все выступ- ления закончились, гости стали водить хоровод вокруг ёлочки. Но я постеснялся и лишь наблюдал за гостями. А дети с удовольствием
ходили вокруг ёлочки в хороводе, где участвовали и их родители – конечно же, только женщины. Они пели разные, новогодние песен-
                31

ки, в том числе и «В лесу родилась ёлочка»; «Бедненькой ёлочке холодно зимой» и другие, которые я даже и не знал! Потом бабуш-
ка пригласила всех за стол, который был накрыт в столовой комна- те заранее. «Ну уж теперь-то меня отсюда не прогонят! – С полной уверенностью думая я: – Теперь здесь не только взрослые, но, в большинстве – мои сверстники, а значит – наше, детское «царство!»
Всё было очень вкусным и, я с удовольствием уплетал то, что было
для меня. Застолье длилось недолго и вскоре гости стали одеваться
и прощаться. Ушли. Наступила тишина. Только бабушка с мамой, с
негодованием говорили между собой, о том, как я раздавал детям игрушки с ёлки. Но мне, по этому поводу, они ничего не сказали.                Так был отпразднован этот новый год. Никого из гостивших у нас детей и, даже их родителей, я больше никогда не увидел, хотя, в разговорах взрослых я слышал, что и нас приглашали те, что тогда гостили у нас.

                На «лесосеки».

        А зима вовсю царствовала на улице. Дедушка – мороз красиво разрисовал нам все окна, а на дворе его жена -
Вьюга намела много сугробов – высоких, словно горы! Меня одного
теперь на улицу не выпускали и, я дома занимался игрушками.       
         Однажды мама днём, придя с работы, стала меня одевать по-уличному:  тёплые штанишки, пальто на вате, тёплую шапку, вален-
ки, рукавички. И мы с ней вышли на улицу. Сразу пахнуло в лицо уличным морозом. От дыхания пошёл пар. Кругом было всё бело и мы шли по тропинке между сугробами. Видимо улицы тут не чистили от снега, да и зачем, если по ним всё - равно никто не ез- дил, даже с лошадьми на телегах. Зашли на площадь. Тут, кажется, для повозок с лошадьми всё ж расчистили дорожки среди снежных сугробов. Я сначала подумал, что мы с мамой пошли снова на почту
и уже стал готовиться смотреть сверху на заснеженную площадь, но
мама повернула налево и вскоре мы с нею вошли в большой, одноэтажный дом. И сразу запахло медициной! Уж не на укол-ли!!?
Разделись в гардеробе и вошли в большой коридор. Там стояло много скамеек, но никто на них не сидел – в коридоре никого не было. Подошли к одной из многочисленных дверей и вошли в кабинет. Тут ещё сильнее запахло медициной! А навстречу нам поднялась приветливая тётя средних лет и, поглядев на меня, сказала, обращаясь ко мне: - «Не бойся. Я тебе уколов делать не буду. Я тебя только осмотрю. Мама раздела меня до пояса. А тётя взяла какой-то, небольшой приборчик, который висел у неё на тоненьких трубочках через шею, подошла ко мне, приставила приборчик к моей груди и стала слушать. Потом переставила свою
                32

«слушалку» на другое место на моей груди … и так несколько раз …
наконец отошла и сказала маме: - «Всё. Одевайтесь.» А сама стала что-то писать в небольшую книжечку у себя на столе. Мама одела меня. Тётя – врач ещё что-то говорила маме, а та слушала и кивала,
затем мы распрощались с симпатичной тётей – врачом, дооделись в
коридоре и вышли на улицу. «Ма, а куда мы сейчас вот пойдём?» - Спросил я. – «На лесосеку» - Ответила она. Конечно она шутила. Ведь лесосека – это площадь леса, где разрешается его вырубка – или - заготовка древесины. Но я узнал это много позже. А пока мы
шли между домами преимущественно одноэтажными, но хоть ре- дко, попадались и двухэтажные. И все деревянные. На их крышах лежал толстый слой снега, а окна все были покрыты шедеврами деда Мороза. Трубы на крышах едва виднелись из-под снега. Из некоторых труб вился солнечными, кудрявыми столбами, дымок, вертикально поднимаясь к голубому небу. Люди топили печки. А мы с мамой шли по хорошо протоптанной тропинке, извива- ющейся между домами и высокими сугробами, большинство из которых было выше маминого роста. Солнышко сияло во все лопатки. Но вот дома кончились и перед нами открылся зимний, сверкающий простор. Сплошная белизна! Вот уж, где царство бели- зны!! Взору предстала река, скованная льдом и полностью засыпан- ная снегом – совершенно ровная, белая равнина. Довольно далеко виднелся берег. Там росли деревья, но и они были все в снегу. А снег на солнце так и искрился яркими, разноцветными блёстками от солнца. На небе не было ни тучки и голубизна зимнего неба тоже чуть окрашивала снега в свой, лазурный цвет. Мы с мамой   стояли и любовались этой, завораживающей зимней, морозной да- лью. Наконец мама сказала: - «Хватит. Пошли.» … А дома было тепло – пар совсем не шёл изо рта при дыхании!  И на наших окнах
так же, как и во всех других домах, были замысловатые рисунки Деда Мороза. И у меня на ресницах белый иней тоже растаял. … Всё
же хорошо и легко, когда разденешься дома, придя с мороза. Я тут же взялся за игрушки, но мама скоро позвала обедать. Хорошо! После прогулки на морозе есть, действительно, хотелось. А после меня ждала моя мягкая и тёплая постелька. Легла и мама. И мы уснули.

                Тем же вечером.

        Меня разбудила мама. За окнами было уже темно. Уже была дома и бабушка. «Ну что, Вовка, пойдём ещё гулять?!» - Спросила мама. Гулять? Да, тем более по темноте!! – Ещё бы я стал отказыва-
ться! – Безусловно, сразу же, воспылал энтузиазмом. Только бабуш-

                33

ка была против: - «На улице такой мороз, а ты ребёнка тащишь на улицу!» - «Ничего – отвечала мама: - Он мужчина, к тому же северя-
нин. Пусть привыкает!» - Бабушка что-то проворчала в ответ, а мы с
мамой стали одеваться. Вышли в тёмный – тёмный коридор к вых0-
ду из подъезда. На улице, конечно, оказалось светлее, чем в кори-
доре, но сразу пахнуло в лицо крепким морозом и от дыхания пошёл пар. У мамы – тоже. Мы сошли с крыльца и повернули нале- во. А огромные сугробы, между прочим, были и у нас рядом, да такие, что аж маленький домик радиоузла за ними не был виден.
Но о нём напоминал звук работы его небольшого моторчика. А мы с мамой дошли до едва видной из сугробов изгороди, отделявшей наши дома от улицы и повернули направо. Что интересно, здесь по улице была расчищена дорога, по которой мы с мамой и пошли. Конечно, тротуары тут никто расчищать и не думал. Да и зачем, ес-
ли и по дороге свободно можно пройти! Машины тут всё равно не ездят – а подводы с лошадьми раз, или два в день проедут, да ведь и
ездит тут, в основном, только водовоз, да раз в неделю дрова в дома
завозят!
        Прошли мимо Леспромхоза. Окна его так же, как все, были в рисунках Деда Мороза, но света в них не было – рабочий день давно кончился. Ещё прошли немного и слева возникло большое здание электростанции. Тут окна, тоже замороженные, но свети- лись. Подходы ко входу в электростанцию и вокруг неё были хоро- шо расчищены от снега. Вот это уже – по большому счёту!  И тут я увидел такое!! Сосульки! Но они были такие громадные, что доста- вали с большой высоты аж до самой земли!! Мы повернули к элек- тростанции, дошли до огромных, деревянных бочек, которые были всего чуть – чуть ниже крыши нашего двухэтажного дома … но со- сульки - они свешивались откуда-то с ещё большей высоты и, не- которые доставали прямо до земли (?!) Мы с мамой остановились и я просто застыл, глядя на эту грандиозность как зачарованный. Чувствуется, что и мама тоже загляделась на эти сосулищи. … Вдруг откуда то, почти совсем рядом, с той стороны бочек, раздался раз- дирающий, женский крик, почти вопль. Мама взяла меня за руку и, мы вошли в машинный зал электростанции. Конечно, нас сразу увидели о один из дядей подошёл к маме и поздоровался с ней рукопожатием – наверное он знал маму. Та ему стала быстро что-то говорить. Мужчина кивнул, взял фонарик и выбежал на улицу. Вскоре он вернулся. «Прогнал! – Сообщил он. А ещё женщина! Напьются, потом лазают, сами не зная где!» Он разделся и приг- ласил нас к месту, где они дежурили с помощником у пульта. Мо- тор мягко стучал, вращая генератор. Пахло машинным маслом и ещё чем-то техническим. Дядя дал мне в руки лампочку с проводом  к ней. Лампочка горела! Это для меня было просто феноменально! Таких лампочек ни в одном доме города не было, а я её держал сей-
                34

час в руках! Этот эпизод запомнился мне на всю жизнь! Мама ещё о чём-то поговорила с дядями, и я вдоволь надержался в руках лампочку. Мы с мамой пошли к выходу и дядя, давший мне в руки
лампочку, проводил нас до двери. Мы снова вышли на мороз и нап-
равились домой. А дома нас ждал ужин и тёплый чай. Мама мне, под гитару, спела песню – «Спи, детка, дорогая …». И я заснул.

                Нежданное возвращение.
         
        Шла зима. Мама и бабушка работали. И весь день моё одино-
чество скрашивала, как могла, наша домработница. Добрая девушка и … красивая. Она нередко читала мне сказки из моих книжек, что
очень меня удовлетворяло и нравилось. Правда и она читала без
особого выражения, хотя и старалась, зато она и сама придумывала
кое – чего: например, что мне запомнилось, рассказывала, что в аду
чёртики, там много котлов с кипящей смолой, а в котлах-бело фин-
ны. Так им, гадам и надо! И ещё пела песенку про последний залп и
кому-то враг «прямо в сердце пулею попал» и дальше чьи-то слёзы.
Но … слёзы были там мои! И девушка обнимала, ласкала меня и успокаивала, объясняя, что война – есть война и там с обоих сторон
многих убивают, а в лучшем случаи – ранят. Ну, тех, кого ранят вра-
чи вылечивают и те снова идут на войну– мстить врагам за ранение
и за убитых друзей. И с ней я не чувствовал себя одиноким, всеми
оставленным и забытым. И тогда я приучился разговаривать сам с собой, что так же скрашивало моё одиночество. Привычка эта оста- лась у меня на всю жизнь. Так вот. 
        Был вечер. Мы с мамой ещё не ушли из столовой комнаты, когда, совершенно неожиданно появился . . . отец! Конечно, мама сразу бросилась его обнимать, поцеловала. Он ей отвечал, но… как т0 холодновато. Тут появилась бабушка. Она увидела отца и с ней случился обморок. Отец успел подхватить её, а мама взяла газету и стала быстро – быстро махать ею на бабушку. И та пришла в себя. И тоже обняла отца. Это ведь был её младший и любимый сын, за которым она ездила всюду, куда бы его не назначили работать. На меня он взглянул мельком, точно так же, как мог взглянуть, к примеру, на кошку. Я понял, что здесь лишний и ушёл в спальню. Там был полумрак – лампа была привёрнута. Я забрался в свою постельку прямо так, не раздеваясь. Мне, всё-таки, было обидно. Почему – сам не знаю. А из столовой слышался говор отца и, я слышал странные слова: Сортавала, Пиктуранту… Я не представлял,
что это такое и … уснул.
        Отец снова был дома. Всё пошло как прежде. Ещё не кончилась неделя, а он уже уехал в командировку. Между тем девушка - наша               
домработница была у нас последние дни – как говорила бабушка, Лиза готовилась выйти замуж. Я не очень понимал, что это такое,
                35

но чувствовал, что скоро она уйдёт от нас и мне было очень жалко с ней расставаться. Помню, как однажды вечером бабушка попроси-
ла Лизу купить ей папирос. Когда моя славная вернулась, я услы- шал из зала бабушкин возглас: - «Тьфу, ЛИЗА, - «Дели»?!» Но Лиза
ответила, что в магазине больше ничего не было. На том всё и кон-
чилось. Когда, на следующий день я проснулся, Лиза подошла ко мне и попрощалась. Мы обнялись и, я сам не знаю откуда на глазах моих появились слёзы. Лиза прижала меня к себе, стала успокаи- вать, потом она ушла. Больше я её никогда не увидел.
        Прошло не так много времени и появилась новая дом.работни-
ца. Звали её Лина. С самого начала я почувствовал, что меня она
невзлюбила. Родители уходили на работу – я оставался с ней. Как
обычно, я играл в своей комнате – нашей спальне. Поначалу Лина,
хоть изредка, но заглядывала в спальню. При этом лицо её было недовольным. Так и читалось на нём: - «Приходится отвлекаться от работы из-за этого карапуза!» Она, так же, как и отец – ни разу не заговорила со мной, никогда ничего не спросила – глянет и уйдёт.
А я вспоминал дорогую Лизоньку, но её больше не было. Никогда.

                Дни, недели, месяцы.
        И теперь я совершенно забыл о плавании.  … А лето прошло как-то незаметно. Взрослые нашли новую дом. работницу. Но и она
ко мне никогда не обращалась и, так же, как Линка, только иногда
заглядывала в спальню, когда родители мои были на работе. С мамой мы больше никуда не ходили. Она тоже стала достаточно часто не приходить домой с работы. В этих случаях я находил приют у бабушки. И мы спали вместе с ней, на её широкой кровати
и укрывались её красивым одеялом, на котором были изображены
цветы – «Анютины глазки». Так бабушка мне сказала. И мне нрави-
лось спать с ней. Было тепло и нечего бояться, даже страшных снов! Когда я спрашивал у бабушки про маму, она мне объясняла, что и мама теперь бывает в командировках. Это были так-называе-
мые лесопункты. Там жили лесорубы, которые рубили деревья – ели и сосны. Лиственных деревьев в тайге было немного. Да и шли
они только на дрова. Отца теперь тоже стали посылать в лесопунк-
ты. Но в те, которые далеко. А в те, которые поближе – посылали маму. Обычно, телефонный дежурный, по приказу начальника, зво-
нил в лесопункт и оттуда присылали к нам повозку с лошадью и кучером. Но, бывали и случаи, когда дядям – начальникам было нужно, что бы в лесопункте не знали, что появится инженер из центра и тогда и отец, и мама шли туда пешком, порой очень дале-
ко, но всё же чтобы, выйдя утром, инженер мог дойти туда, хотя бы вечером. А уж обратно им давали лошадь с кучером. У мамы был случай, что в самой середине дороги в лесопункт, её застал лесной пожар. Ей пришлось закопаться в лесной мох и так она смогла спас-
                36

тись. После этого начальники леспромхоза закупили лошадей, уже
обученных для верховой езды. Но маму больше в лесопункты не посылали. Она снова стала летать на самолёте и патрулировать лес от пожаров. А у меня всё прежнее ушло в добрую память: и котёнок,
и катерок в тазике с водой, и велосипедик мой, трёхколёсный … Почему-то всё, ненадолго появившись, потом быстро исчезало, при
том – на совсем!  Мои журналы – и те: прочитает мама, а назавтра –
глядишь, а журнала уже и нет. Нечего полистать, посмотреть кар-   
тинки. Оставались только игрушки да радио. Так вот я и жил.
        Но лето кончилось. За всю его пору я только раз выходил погулять во дворе. Потом был «полёт» со стола, болезнь, а тут и пришла осень со своими дождями, хмурой погодой и, почти без          
солнышка. Стало рано темнеть. Мама перестала летать на самолёте
- пожаров в лесу уже не было, только отец по - прежнему, редко по- являлся дома – опять командировки и те же лесопункты. Пришла и зима. В комнатах стало светлее, а на улице – везде бело – бело! Ско-
ро на окнах дед Мороз нарисовал новые узоры, но тема рисунков была всё та же – листья. Пришёл и новый год. Конечно, была ёлка. Её принёс отец. А на следующее утро, когда я вошёл в зал, ёлочка была уже украшена. Красиво! Но, в этот раз ни каких гостей у нас уже не было. Как встретили взрослые новый год – я не видел – в на-
значенный час меня уложили спать. И я заснул. А утром уже все были на работе и только домработница с чем-то возилась на кухне. Но в один из выходных все оказались дома. Домработницы в вы- ходные не было и все чувствовали себя свободно. В этот вечер отец и мама пошли в кино. Вернувшись, мама вся была в приподнятом настроении. Отец снисходительно принимал её восторги. Меня уложили спать, а родители всё о чём - то говорили в столовой комнате Бабушка же, почему - то не признавала кино. Да и радио почти не слушала. Непонятно! Вскоре после нового года отец исчез совсем. Мама сказала, что его вызвали военные на курсы. Я не знал,
что такое «курсы», но догадывался: видимо учить новое, военное дело. Любил отец не быть дома!  Почему?  Было непонятно.

                Совсем неожиданное.

        В одно прекрасное утро мама не пошла на работу. Разбудили и меня, чувствовалось, раньше, чем я обычно просыпался сам. И ба-
бушка ещё не успела уйти на работу. Она налила мне в чашечку какао, нарезала белого хлеба, помазала его маслом и посыпала сахаром, а затем порезала на маленькие кубики.  Я с удовольствием
съел всё. Было вкусно. Но, я чувствовал, что начинается что-то нео-
бычное. Мама, в это время, возилась с чемоданом и вещами. Ка- жется, предстояло что то интересное. Бабушка всё не шла на свою
                37

работу и чего-то ждала. Мама меня стала одевать. При этом очень тепло. Закончив одевать меня, оделась сама. Бабушка – тоже. Как раз пришла дом. работница. Она наоборот разделась до платья и пошла на кухню, а мы втроём вышли на мороз. С непривычки аж дыхание перехватило. Мы вышли на улицу мимо высоких сугробов. Там стояла подвода. Лошадка была прикрыта тёплой, стёганной попоной. Мы с мамой сели в большую, плетёную корзину, которая стояла на санях. Бабушка попрощалась с мамой. Меня обняла и поцеловала и, ушла. Скорее всего - на работу. А наш кучер крикнул: - «Но-о!» и лошадка побежала трусцой. Интересно, куда это мы, да ещё с большим чемоданом?!  Выехали за город и спустились к реке.
Она была вся замёрзшая, снег так и блестел под солнцем! Вот и остров. Знакомый!  Это летом тут на праздник всех катали бесплат-
но на самолёте, в том числе и нас с бабушкой. Это тут лётчик сде-
лал так, что небо оказалось внизу, а земля вверху!! Но … сегодня, кажется не праздник, да и самолёт двухкрыльный только один, но
там же стоял большой самолёт и мотор был приделан к крылу, а другого крыла видно не было. Мы с мамой слезли. Мама поблаго-  дарила кучера и тарантас уехал. А мама с чемоданом вошла со мной в большой зал одноэтажного дома. Здесь было тепло и много лю-
дей. Мама подошла к небольшому окошечку (это была касса) и стала говорить с кем-то, кто сидел за этим окошечком. Я услышал, как мама сказала: - «Нет, нет, что Вы?!  Я же с ребёнком!» Вскоре она отошла от кассы и показала мне наш билет. Он был большой,
голубой и там был нарисован самолёт, точно такой, какой стоял недалеко от крыльца этого дома. Дом этот был аэровокзал. Вскоре нас и других пассажиров тётя в красивом пальто и шапке со знач-
ком повела к большому самолёту. Его дверца была открыта и к ней вела небольшая лесенка с площадочкой перед дверью самолёта. Это был трап и стоял он на трёх, небольших лыжицах. Мы вошли                в самолёт. Салон был наклонён к хвосту и тут было холодно. Изо рта у всех шёл пар. Мы с мамой сели справа, почти рядом с кабиной
экипажа. «Наверное, мы с мамой улетаем из нашего города.» - По- думал я. Женщина – сопровождавшая нас к самолёту попрощалась с
нами и вышла. Из кабины экипажа вышел лётчик, спустился по трапу, сходил куда-то и принёс две красные штуковины, забросил их в дверцу справа, потом закрыл входную дверь и ушёл в кабину. Заработали моторы. Наш самолёт постоял немного, потарахтел мо- торами и мы поехали. Остановились. Но вот моторы взревели и … мы понеслись.
                Полёт.

        Снега бежали всё быстрее и быстрее, вот перестало слышаться, что мы бежим по аэродрому и тут всё за окошком стало удаляться и
                38

уделяться. Я наблюдал. Вскоре всё внизу стало игрушечным, но пробыло таким не долго – оно всё уменьшалось и уменьшалось, уже не стало видно ни людей, ни домов, а потом даже деревьев уже раз-
личить не удавалось. За окошком пошла местность с почти чёрны- ми лесами и белыми полянами между ними – чёрно – белый, одно- образный пейзаж. Мне стало не интересно и, я отвернулся от окна. В салоне пассажиры сидели, разговаривая друг с другом, некоторые спали, прислонившись спиной к борту и, при этом, даже закрывая окошки. А небо закрыла тонкая пелена и солнце перестало светить
на крыло нашего самолёта. А оно казалось длинным – длинным!
Хотелось посмотреть в кабину лётчиков – как они управляют само- лётом, но мама сказала, что туда входить можно только экипаж.
Жаль! Ведь я тоже хотел стать пилотом! А стюардессы на борту не было. В кабину экипажа нашлась маленькая дырочка и я стал смотреть в неё – там шевелился чей - то силуэт … и всё! Стало не интересно и я вернулся к маме. Тут началась болтанка. Благодушие пассажиров улетучилось. Некоторые растерянно искали у себя что-то… Вскоре и мне стало плохо: в голове появился какой-то диском-
форт, плохо стало и в желудке. Внезапно я почувствовал, что сейчас меня вырвет. Мама подставила мне мою варежку и, та приняла мой «первый залп». Но «атака неприятеля» только разгоралась. Вслед за первой, в ход пошла и вторая, моя варежка, а затем одна и другая мамины. Но тут самолёт наш, слава Богу, сел, подрулил к перрону и встал. Моторы заглохли и . . . тишина!  Из кабины вышел лётчик и,
пройдя в хвост салона, открыл дверь. Сразу пахнуло холодом и вых-
лопом моторов самолёта. Нас с мамой пассажиры пропустили впе-
рёд и мы вышли на свежий воздух. Сразу же из наших ртов пошёл
пар. Но стало легче. Правда, не совсем. Бригада грузчиков подня- лась в самолёт. Они стали выносить чемоданы и раздавать пас- сажирам. Вскоре и наш чемодан вынесли. Мама переговорила с грузчиком и он согласился донести этот тяжёлый чемодан до каме-
ры хранения. Мы втроём дошли до двухэтажного дома, но спусти- лись в полу-подвальное помещение. Там мама расплатилась с груз- чиком, который помог маме даже поднять этот чемодан на прила-
вок приёмщицы. Грузчик ушёл. И тут меня снова «победила» атака
болтанки. Приёмщица стала ругаться на маму, а та извинялась и го-
ворила, что сама всё сейчас уберёт, нужна только тряпка и тазик, или ведёрко с водой и тряпка. Пришла уборщица и, вида в каком состоянии я находился, благородно отпустила нас с мамой, а при- ёмщица сказала, что маме со мной надо обязательно зайти в мед- пункт аэропорта. Но мама не знала где он и, тогда приёмщица позвала другую приёмщицу и, та проводила нас в медпункт. Мама предложила ей заплатить, но женщина отказалась и, простившись, ушла. Видя моё лицо, мама сообразила, о чём я думал и заверила меня, что уколов не будет. В медпункте врач, в разговоре с мамой
                39


в разговоре с мамой сказала: - «По состоянию Вашего мальчика, Вам с ним сегодня даже на поезде ехать нельзя. Ему нужен отдых, как минимум два дня.» Написала маме записку что бы нас размес- тили бесплатно, по состоянию здоровья сына, в чём, однозначно виноват перевозчик, а значит отдых нам обязаны предоставить бас- платно. Она позвала медсестру и поручила ей проводить нас до гостиницы. И вот мы в нашем, отдельном номере на одного чело- века. Здесь было тепло, светло, тихо и уютно. Слава Богу, меня больше не тошнило. И дискомфорт в голове почти прошёл. Мама тут же уложила меня спать и, я моментально «отключился». Могу теперь сказать, что в том полёте я по части нежелательного опо- рожнения желудка отдал всё и на всю жизнь. Дальше, сколько я ни летал, даже в сильную болтанку, со мной такого больше никогда не случалось.
                Поездом!

        Два дня, проведённые в гостинице, позволили мне прийти в себя, восстановиться. А на третий день, уже ближе к вечеру мы с мамой пришли на перрон железнодорожного вокзала Тюмени. На сей раз маме пришлось самой тащить этот, грузный чемодан! Поезд
наш уже стоял у платформы. В каждом вагоне было открыто по одной двери, возле которых стояли женщины в железнодорожной форме – проводники. А вагоны были зелёного цвета, оббитые тон-
кими, ровными дощечками и глядели на нас – своих будущих паса-
жиров чистыми стёклами окон, в которых отражался потолок пер-
рона. Мама нашла свой вагон и, мы подошли к тёте – проводнику. Поздоровались. Мама показала тёте бумажки и, та разрешила нам
пройти в вагон. Вагон был общий, плацкартный. Наше место было внизу, справа. Мама поставила чемодан, открыла его, достала от- туда то, что нам нужно было в поездке, поставила чемодан на пол и подняла нашу лежанку – всю сразу, блестящую, лакированную, сказала мне: - «Подержи» и, подняв обеими руками чемодан, поста- вила его там на дно. Потом осторожно опустила крышку. Да-а! Те-
перь никакой вор ни за что не сможет украсть у нас наш чемодан!
Молодцы, дяди – конструкторы, хорошо придумали! Мама размес-
тила на маленьком столике, который был у окна, наши пожитки. Их было совсем немного. А я сразу устроился у окна. Вошли и другие пассажиры. Через проход размесился старичок. На верхней полке устроилась какая-то тётя. А к нам, в наше купе так никто и не пришёл. Неожиданно перрон поехал назад!  Тихо, совсем без каких-
либо звуков. И всё быстрее и, быстрее. Я глянул на маму – она была
совершенно спокойна и тоже глядела в окно, придвинувшись поб- лиже. Вот уже перрон кончился, пошли много–много рельсовых пу-
тей. Только их становилось всё меньше и меньше, и скоро все они
                40

исчезли совсем. Наш «дом на колёсах» уже ехал очень быстро. Столбы так и мелькали!  Тут пришла тётя – проводница, принесла бельё нам с мамой и другим пассажирам. Мама встала ногами на лакиро- ванные крышки и достала с самой, верхней полки матрас и подушку, а также байковое одеяло и стала налаживать наш бу- будущий быт.
           А за окном скоро потемнело и почти ничего не стало видно. Тогда я улёгся на нашу новую постельку. Голову - на подушку. Было интересно: я на такой постели ещё не спал! А мама сидела на краешке нашей постели и разговаривала с попутчиками.  . . . Было всё как-то по-новому: вагон наш ритмично и мягко покачивался, колёса приглушённо стучали и … я «отключился». Ведь дневного сна сегодня не было! Вот, когда мы прилетели ещё до обеда, то по- том в камеру хранения, к врачу и, наконец, в гостиницу А там я заснул как раз в то время, когда и дома меня укладывали спать. Да и в дни отдыха мама, даже в гостинице, всё же, укладывала меня на дневной сон, но вот сегодня – не получилось. Зато теперь я с удо- вольствием заснул под ритмичный стук колёс и покачивание наше- го вагона. Проснулся ночью – хотелось по - маленькому. Пришлось разбудить маму. Она вынула из-под столика наш (мой) ночной гор- шочек и проблема была решена. В вагоне было тусклое, ночное ос- вещение, все уже спали. Заснули и мы с мамой.  В обнимку.
        Проснулся, опять – таки под стук колёс, когда уже было светло.
Мама с улыбкой приветствовала меня и, мы с ней пошли в вагон- ный туалет умываться. Вода была холодноватая! Но всё же мама
умыла меня, но сразу же вытерла махровым полотенцем. Интерес- но было идти по полу, который под ногами, правда, хоть чуть–чуть, но колыхался и слегка ходил туда - сюда! Умывшись,мы вернулись. Все уже бодрствовали и глядели на меня. Даже было как-то неу- добно. Мама посадила меня за стол, накрыла его. На бумажной тарелочке была котлетка с вермишелью и в вермишели совсем нем-
ножечко подливки. Я с большим удовольствием съел это прекрас- ное творение кулинарии. Но, где мама его достала?! Она ответила, что выходила на одной из станций, а там работал ресторан. Она и себе взяла порцию, только гуляш. Как раз тут проводница принесла чай. Он был красивым – красно – коричневым, да ещё в красивых подстаканниках! В нашей семье ими пользовался только отец! А вот теперь и мне достался чай из тоненького стакана и в красивом подстаканнике! Но чай был очень горячий! Правда, я не обжёгся, а понял, что он горячий по подстаканнику, да и мама предупредила. А к чаю у неё были вкусные булочки.
        Поевши, я конечно же устроился у окна. Мимо летели близкие столбы, пробегали деревья леса, заснеженные поля, деревеньки из одноэтажных домов … но ничего похожего, ничего стандартного – всё разное и потому смотреть не надоедало – всегда и всё новое!  А
                41

днём мы с мамой пошли в вагон – ресторан. Жутковато было идти между вагонами, переходить с площадки на площадку. И площадки эти лежали одна на одной и двигались, хотя и слегка, друг в отно- шении друга. А внизу со страшной скоростью летела дорога со шпалами, буквально грохотали колёса, которые в вагоне так мело- дично и ритмично стучали! Здесь они прямо грохотали. Да и узкие двери надо было открывать и закрывать за собою. Мы добрались, наконец, до «вагона – ресторана», конечно, заняли отдельный сто- лик и вкусно, и не спеша поели. Как раз поезд остановился на какой-то станции и, мы с мамой, не искушая судьбу, тем же путём вернулись в свой вагон. После обеда меня разморило и, я уснул.
        Проснулся я когда было уже темно. Стучали колёса, вагон покачивался. А мама сидела на краешке нашей постели и о чём то
беседовала с попутчиками. Пожилой мужчина, который ехал и спал у окна, сидел рядом с какой-то, тоже немолодой женщиной. Она  неожиданно, приставила что-то к верху его левой щеки и стала не спеша поворачивать против часовой стрелки и всё спрашивала: - «Больно?» - Тот отвечал: - «Нет». Снова полуоборот и опять вопрос и тот же ответ. Наконец старик ответил: - «Больно». – Женщина пе-
рестала крутить и что-то убрала в карман. Что это было – я не разглядел, поскольку лежал почти у окна, а освещение было, прямо
сказать, ниже среднего. Тут поезд стал тормозить и, вскоре за ок- ном появилась платформа, на ней люди, а впереди одноэтажный дом. На краю его, на короткой перекладине висел небольшой коло-
кол. Из него тянулась вниз коротенькая верёвочка. Мама быстрень- ко оделась и, сказав мне: - «Я сейчас!» - Ушла. Скоро она пришла с
двумя небольшими пакетиками. Один из них она распечатала. Ока-
залось, что это мороженое. Она положила его на тарелочку, пос-
тавила на трубу, которая шла под потолком и сказала, обращаясь к
попутчикам: - «Подогрею, а то, как бы ангину не подхватил!» Все кивнули, а мама распечатала свой пакет и стала потихоньку есть. Тут «поспело» и моё мороженое. Мама посадила меня за столик, да-
ла чайную ложечку и … я стал пробовать мороженое. Было очень
вкусно!  Ведь я пробовал мороженое первый раз в жизни! С тех пор
и по сей день я люблю слегка подтаявшее мороженое и такое оно
кажется мне максимально вкусным! Хотя я пробовал и твёрдое мо- роженое, но … всё-таки, уже не то! Подтаявшее мороженое для меня оптимально вкусное! И тогда я с наслаждением, буквально пировал
когда вдруг услышал далёкий гудок. И внезапно перрон поплыл назад, всё быстрее и быстрее. Значит это наш паровоз прогудел! А я
до сих пор совсем, как-то и не обращал на гудки внимания! Скоро мороженое кончилось и, я стал смотреть в окно. Прямо, под окном, быстро неслась белая, снежная пелена, мелькали, то и дело, стол- бики, только низенькие, а дальше неслись назад то деревья в снегу,
то огоньки. Их было много. И я стал замечать, что близкие огорнь-
                42

ки бежали назад быстро; те, что подальше – бежали помедленнее, а те, что ещё дальше просто … стояли на месте, т. е. не отставали, а дальние вообще старались бежать с нами, хотели угнаться за нами, но, всё же, постепенно отставали!  А вот звёзды на небе – те вообще всё время бежали с нами, не отставая! И эти огоньки рождали в душе моей какое – то особенное чувство. Яркие, далёкие огоньки на фоне черноты ночи, да ещё небо, полное звёзд … я просто замер, любуясь. Внезапно весь мир поплыл назад. Со звёздами вместе! А из-за поворота появлялись новые огоньки, да и звёздочки – тоже! Это наша колея сделала поворот направо. … Все стали укладываться спать. И нам с мамой пришлось лечь тоже. А жаль!  Я готов был хоть всю ночь любоваться огоньками и … звёздочками – тоже. Но быстро уснул, убаюканный песенкой колёс и мягким покачиванием нашего вагона.
                Москва!

        Проснулся я уже светлым утром. Всё так же весело пели колёса.
Всё так же приятно покачивался вагон. Что интересно, девушка из
Вагона – ресторана принесла нам с мамой завтрак. Мама была ра- да очень, заплатила ей денежки, а у девушки были ещё блюда и все
с удовольствием купили их. У девушки этой была коляска и там ещё
остались блюда. Она пошла разносить их дальше по вагону. А мы принялись завтракать. Через некоторое время девушка пошла обратно и приняла от нас использованную посуду. Удобно! Но, почему раньше этого не было?! Да ладно! … Я снова уставился в ок- но. Что интересно, деревеньки стали попадаться всё чаще и чаще. А на стороне нашего попутчика – старичка чаще проскакивали встре-
чные поезда. Они проносились мимо окна с шумом и грохотом, а
встречный паровоз давал гудок, который по тону быстро снижался и затухал вдалеке. Вагоны же неслись с ужасной быстротой, их окна
так и мелькали! Но вот наша скорость стала сбавляться, появились
ещё пути, на некоторых стояли и, даже ехали, не спеша, вагоны, ко-
торые не тянули, а толкали небольшие паровозы, при этом во мно- гих случаях, это были вагоны совсем не такие, как наш, а какие-то
коричневые–почти красные, а то, были и вообще интересные: без стен, без крыши – только один пол и … всё равно на колёсах!  Мама стала объяснять: - Это «платформы». На них перевозят автомоби- ли, трубы, рельсы, а могут и танки! – Я зауважал их! «А другие вагоны – вон, посмотри туда … они и с крышей, и со стенами. Это товарные вагоны. В них перевозят то, что боится дождя: сахар, му- ку, другие продукты. А есть вагончики со стенками, но без крыши. Это такие вагоны, где перевозят каменный уголь, сыпучие матери- алы, кирпичи, ну, и всё такое . . .»  Я думал: - «Вот ведь мама! Сколько она знает!»       
        А путей вокруг стало много–много. Одни были свободные, а
                43

на других стояли разные вагоны, иные уже и с паровозом! Наша скорость совсем упала!  Мы теперь не ехали, а пробирались по нашему пути. Колёса постукивали как-то осторожно и вот, вдруг пошла платформа! Но, она почти сразу же остановилась.  Послышался голос проводницы: - «Приехали. Москва!» Все пасса- жиры встали и стали забирать свои вещи. А мы с мамой сидели по-
чему-то. Но тут появился здоровый дяденька. На нём, впереди, был белый фартук, а на фартуке какой-то большой значок с надписью. Мама сразу же встала и, обратившись к нему, открыла большую крышку нашей лежанки. Дядя кивнул и легко поднял наш тяжёлый чемодан своими сильными руками. Тут же появилась проводница, проверив бельё, кивнула маме. Мама простилась с проводницей и, мы пошли на выход из вагона. Дядя – носильщик – впереди. Мы вышли в тамбур вагона. А пол перрона оказался точно на высоте пола нашего тамбура! Москва!!  Народу на перроне оказалось так много, что такого я ещё не видывал!  Было шумно: говор множества людей, недалёкие гудки паровозов … да и воздух был здесь нео- бычный: морозный, он пах табачным дымком и ещё и паровозным. Мы с мамой шли за носильщиком. Он то уж знал, куда идти! Вошли в огромный зал с высоченным потолком! Тут было тепло и мно- жество людей. Многие сидели на скамейках, другие столпились у окошечек – наверное покупали билеты на поезд. А мы вышли из зала на улицу. Тут воздух был другой: он был морозным и припа- хивал дымком, который чуть – чуть выходил из-под автомобилей. А уж их-то на улице было видимо – невидимо!  И все куда – то быстро ехали – не то, что в Остяко – Вогульске – стояли в гараже и никуда не ехали! Мало того, тут они красиво сигналили. Наш, богатырский дядя – носильщик подошёл к одной из легковы машин. Поставил наш чемоданище на землю, подошёл к шофёру и что-то ему сказал. Тот сразу же открыл свою дверцу, вышел, приподнял «задок» у своего автомобиля и, довольно легко положил туда наш чемодан. В это время мама дала дяде – носильщику деньгу – тот остался очень довольным и, распрощавшись, ушёл. А шофёр, поздоровался с мамой и открыл нам заднюю дверцу. Мама велела мне залезть в машину, села рядом сама, что-то сказала шофёру и, мы поехали!  Я первый раз ехал в легковой машине! Тут было очень уютно, тепло и сидения были мягкие. Мы отъехали от здания вокзала и влились в общий поток машин. Я всё глядел в окно. Было необычно и инте- ресно: совсем рядом с нами стояла такая же, легковая машина. Она стояла рядом, а земля под нами неслась назад, при том, очень быс- тро! Постепенно эта машина медленно ушла вперёд. А улица была такая широкая, какой я ещё в жизни не видел! И вся она была заполнена мчавшимися автомобилями. Но вот мы повернули и, вскоре встали. «Приехали», - Сказал шофёр. Мы с мамой снова вы- шли на морозный воздух. Шофёр открыл крышку задней части ма-
                44

шины и достал оттуда наш чемодан. Перед нами был высокий дом с широким крыльцом. Над ним была какая-то надпись большими бу- квами. «Это гостиница». – Сказала мне мама. Мы втроём вошли и мама сразу подошла к загородке, за которой сидела тётя. Они поговорили, мама показала ей какие-то бумаги и, тогда, тётя дала маме ключик с бирочкой и что-то сказала. Мы стали подниматься по широкой лестнице. Дядя шофёр шёл с нами и нёс чемодан. На-  ша комната оказалась в конце длинного коридора. Мы вошли. Ма- ма дала шофёру денежку. Тот поблагодарил, распрощался и ушёл. Комната была не очень большая, но светлая и чистая. Тут стояли две кровати не очень широкие, но и не узкие. Мы разделись и мама, открыв чемодан, стала доставать то, что было нужно. Но тут вошла женщина в белом халате и стала что-то маме говорить. Мама кивнула и сказала мне: - «Сейчас тётя – врач тебя посмотрит. Не бойся, укола не будет. Она только головку тебе посмотрит». Тётя – врач улыбнулась, подошла и стала перебирать волосы у меня на голове, затем что-то негромко сказала маме и вышла. «Нам с тобой надо в парикмахерскую» - Сказала мама. Мы с нею вышли, мама за- перла дверь на ключ и, мы пошли. Парикмахерская оказалась не- далеко. Мы вошли. Тут было светло и чисто. Горели яркие, элек- трические лампочки. Мастера в белых халатах стригли двоих муж-                чин. Но мест здесь было больше. Я уже приготовился терпеть это издевательство, но, заметив это дядя – мастер сказал: - «Не бойся. Щипать не будет. У меня современная машинка – электрическая». И действительно, в его руках была совсем не такая машинка, даже с проводом!  Дядя – мастер воткнул в розетку вилку из двух ножек. Машинка зажужжала и, мастер начал меня стричь. Сначала я всё-таки съёжился, на всякий случай, но скоро понял, что тут всё будет хорошо. А мама сидела и ждала. Стрижка благополучно закончи- лась. В большое зеркало я теперь увидел себя настоящим «пысти- ком»!  И машинка ни разу меня не щипнула! Да! Москва - это, действительно Москва! Мама расплатилась, поблагодарила мастера и мы пошли к себе. По пути мама увидела горничную – тётю, которая хозяйка на этаже, кратко поговорила с ней и та пошла с нами. «Вова, я сейчас схожу в столовую, принесу поесть, а ты, пока
побудь с тётей Верой» - Сказала мама и ушла. Тётя Вера оказалась
доброй и хорошей. Она подвела меня к окну и показала мне то, что
было видно из окна, прямо напротив через неширокую дорогу –там
светилась красным светом большая буква «М». –«Это там станция
метро – стала рассказывать тётя Вера. Вот вы с мамой приехали к
нам на поезде. Так?» - Я кивнул. – «А эта буква горит тоже над станцией. Но тут только продают билетики на поезда. А поезда эти ходят . . .  под землёй». Я, полными от удивления глазами смотрел на неё: может сказку рассказывает? Бабушка мне сказки читала, а
там и ковёр – самолёть был, да и многоек другое, чего на самом де-
                45

ле - то нет! А тётя Вера прямо без книжки мне рассказывает про «подземные поезда». А тётя Вера рассказывала и про лестницы, которые сами двигаются и на них люди спускаются к поездам, а приехавшие–поднимаются; и какие станции под землёй построены красивые. А в поездах у всех вагонов двери сами – собой откры- ваются и закрываются. Про такие чудеса мне никто ещё не рас- сказывал и не читал, даже бабушка! И мама – тоже. Тут мама сама появилась в дверях и, увидев нашу беседу, подошла. –«Я ему про метметро рассказываю.» - Сказала тётя Вера. Мама поблагодарила её и, тётя Вера пошла к двери. У двери приостановилась, обер- нулась и помахала рукой. Мы с мамой ответили и, тётя Вера скрылась за дверью. Тут я обратил внимание на то, что на голове у мамы какая –то «чалма». «Ма, а что это у тебя на голове?»- Спросил я её в недоумении. – «Это я голову приготовила – мне в парикма- херской будут причёску модную делать. Мы ведь с тобой в Москве!» - «Ма, а мы в метро пойдём?» - Спросил я, безусловно ожидая, что она скажет, чтобы я не говорил глупости – ведь в сказку не ходят!  Но мама просто ответила: - «Завтра пойдём обязательно. А сегодня нам с тобой надо отдохнуть с дороги, да и волосы у меня должны высохнуть!» - «А я кушать хочу» - Доложил я ей. У мамы с собой был не только чемодан, но и кожаная сумка. Она открыла её и стала доставать оттуда еду. И мы вкусно поели. А после этого мне захотелось спать. Мама устроила меня в одну из взрослых постелей и, я уснул.
 
                Метро.

        Настало утро и, я проснулся. Сразу встал и подошёл к окну –
большая буква «М» ярко горела на своём месте!  Неужели тётя Вера
и вправду рассказала мне не сказку, а быль?!  Тут в дверь постучали
и мама пошла и открыла. В двери вошла девушка с подносом, а там
оказался наш завтрак!  Девушка поставила поднос на стол и вышла.
«Я нам завтрак ещё вчера заказала на 9 утра!» - Сказала мне мама.
Вот же умница!  Мы не спеша поели с ней. Всё было очень вкусно!
Мама стала меня одевать, затем оделась сама. Мы вышли и мама за-
Перла дверь на ключ, который при выходе отдала дежурной тёте.
«Ма, а мы же оставили невымытую посуду!» - Напомнил я ей. –«У девушки есть ключ от нашего номера. Она придёт, когда у неё бу- дет время и, всё заберёт. – отвечала мама.– Это, Вовка, ведь Москва!
Здесь в гостиницах – обслуживание». Мы вышли на морозный воз-
дух и изо рта сразу пошёл пар. А в воздухе тут же почувствовался
запах дымка, который вился позади каждой автомашины. Они час-
то сигналили и, вся улица была наполнена их красивыми сигнала-ми. Выйдя из дверей высоких и тяжеловатых, даже для мамы, мы
                46

сразу повернули направо, дошли до угла и тут я увидел большую букву «М». По узенькой улочке, отделявшей нашу гостиницу от до-
ма с буквой «М» автомобили что-то не ездили и, мы свободно пере-
шли дорогу. Мама открыла дверь и, мы вошли. Справа было два «окошечка» и за ними горел свет. Но если глядеть прямо, то … там
было много каких-то перил, а за ними потолок, но, почему-то круг-
лый и наклонный. Он явно уходил куда-то вниз! Ничего –себе, ведь
он и вправду уходил … под землю!! А мама купила билетик, взяла меня за руку и, мы пошли. При подходе к перилам увидел . . . что прямо из пола (!!??) выдвигается ещё один пол, только железный!!
Мама, видя моё замешательство пояснила: - «Это, Вовочка, движу-
щаяся лестница. Не бойся. Она – добрая. Только сразу ножками вставай на неё и, мы с тобой поедем вниз, к поездам.» Мама помо- гла мне переступить с неподвижного пола на двигавшийся пол и, мы . . . поехали! «Вот видишь, Вовочка, какой тут потолок? Он круг-
лый. Это называется «туннель». Вот, возьми рукой и держись за по-
ручень. Он чёрный– резиновый, что бы руки у людей не скользили.
Не бойся. Этот поручень идёт немножко медленнее, чем едем мы. Так – что когда рука твоя будет отставать – ты просто перехвати её вперёд и всё!»
         А в туннеле этом было красиво: посередине стояли на блестя- щих ножках яркие светильники, как матовые шары, а стояли они на блестящей, полированной дорожке, которая шла до самого низа и вся была из красного дерева, как шифоньер у бабушки! Да и наша, движущаяся лестница - тоже шла между боковинами из красного дерева! Вот где богатство - то!! Москва ведь – столица! И это сразу бросалось в глаза. А конец этого, наклонного туннеля был далеко – далеко внизу!  Но, мы к нему понемногу приближались. А навстре-
чу нам из глубины по встречной лестнице, которая была по ту сторону от промежутка, поднимались редкие пассажиры. Внизу, у
окончания туннеля стояла тётенька в красивой форме. Мы прибли-жались. Мама сказала мне: - «Вовка! Сейчас кончится лесенка, сту-
пеньки выпрямятся и станут просто полом. Как только увидишь место, куда прячутся ступеньки, сразу ногу ставь на неподвижный
пол, впереди. Понял?!» - Я кивнул, хотя не очень - то разобрался, что именно делать. А тётя – железнодорожница внимательно смот-
рела на нас и вот он – конец пути! Но, мама просто подняла меня и
поставила на уже неподвижный пол. Я оглянулся на тётю –она улы-
балась. Скорее всего мы для неё были провинциалы – неумеки. А я,
ещё спускаясь, слышал какой-то необычный шум: от высоких нот он переходил в басовые и смолкал, а через небольшое время снова возникал бас, который быстро переходил в высокий тон и смолкал.
При этом и в том, и в другом случаи слышались какие-то звуки, похожие на те, что я слышал и в поезде! Интересно! Мы вышли с мамой в большой зал. Я таких залов ещё не видывал! И всё так ярко
                47

было освещено! Тут послышался какой то перестук и снова звук высокого тона. Я обратил взгляд туда и увидел, что к платформе, с большой скоростью подлетел красивейший поезд и остановился. Но … впереди . . . не было паровоза! Как же тогда одни вагоны? Они что, едут сами – по себе?! И тут у всех вагонов, разом пооткрыва- лись двери!! А ведь про это мне вчера тётя Вера рассказывала! Но я думал, что это – сказка! И вот, теперь всё оказалось наяву. Из две- рей стали выходить люди, а когда они все вышли, те, что были на платформе – стали заходить в вагоны. И, когда буквально все уже зашли, дежурная тётя (красивая, в ж. д. форме громко сказала: - «Готов!» Тут же все двери в вагонах закрылись и, поезд, быстро ра- зогнавшись, исчез в туннеле. Мы же с мамой подошли к противо- положной платформе. Я поглядел: - в туннелях было темно, только горели редкие, не яркие лампочки. А под платформой были рель- сы. Через них, на стене были какие-то буквы, но я ещё не знал букв.  . . .Тут я почувствовал, что справа из туннеля стал подувать ветерок. Он всё усиливался и вдали показались два огонька. Мама чуть отвела меня от края платформы и тут мимо нас засверкали вагоны. Послышался знакомый звук, быстро меняющийся от высокого, до низкого и … вагоны остановились. Открылись, сами-по себе, двери и из вагонов стали выходить люди. Мы стояли с мамой у двери и ждали, когда выйдет последний человек. И, вот он вышел! Это бы- ла женщина. Она мельком глянула на нас и пошла к лестнице. Остальные сидели в вагоне. Мы с мамой ступили на вагонный пол и мама заняла места слева, у окна. Тут раздался шелестящий звук – и двери нашего вагона закрылись. Мы тронулись и станция, где мы только что стояли, исчезла. Вместо неё пошли, да не то, что пошли, а понеслись с ужасающей скоростухой стены. По стенам этим струились какие-то толстые провода … А колёса «пели», но совсем не так, как вагонные, когда мы ехали на поезде: там они стучали: - та-тах – та-тах, а тут: палах-талах, палах -талах! Но вот послышался знакомый звук и почувствовалось торможение. Мы выскочили в светлый мир и остановились. Кое-кто из сидевших поднялись и вышли. Вместо них вошли другие и заняли свободные места. Наш поезд снова рванулся во тьму. Но. мы с мамой сидели спиной к окну (все так сидели!), а мне хотелось смотреть в окно. Мама пос- тавила меня на сидение на колени, а мои валеночки, с приклеенны- ми к ним калошами, накрыла тряпочкой, наверное, что бы прохо- дящие люди не запачкались о мои калоши. И теперь стало гораздо интереснее! Я спросил у мамы: что это за змеи вьются по стенам и, она ответила, что это электрические кабели. Мне стало ещё инте- реснее! Но тут опять началось торможение и, я увидел следующую станцию. И она была ярко освещена и очень красива!  И народу там было много больше. … Так мы проехали несколько станций. И вот,
мама подняла меня, мы встали у двери и, когда доехали до очеред-
                48

ной станции, вышли. Куда шла мама – мне было неизвестно, да, по сути и всё равно. Мама опять взяла меня на руки и переставила с обычного пола станции на пол движущийся. И мы поехали вверх! Всё такие же светлые, матовые шары между опускающейся и поднимающейся лестницами, такое же оформление этих двух лест- ниц панелями из красного дерева. А по соседней лестнице спус- калось много людей и … некоторые даже сами бежали вниз! Вот ведь какие храбрецы! Зато по нашей, поднимающейся лестнице са- мостоятельно не бежал вверх никто! Не дураки наверное! А пото- лок станции, к которой мы поднимались, приближался. … И вот мы уже наверху! В этот раз я сам шагнул с движущегося пола на непод- вижный пол станции. И мама с улыбкой глянула на меня!
        Эта станция была совсем обычная, даже обычнее, чем в Тюме- ни! Но мама шла к выходу и влекла меня за руку. Мы вышли на улицу. Тут пахло морозом, выхлопными газами легковушек, кото- рые часто сигналили и шли, ну просто потоком. И, почти все они были чёрными!  Мы с мамой перешли улицу. В этом помог нам, да и другим людям, дядя в форме и с полосатой палочкой: он здесь командовал всеми машинами и, они его слушались. Он их всех ос- тановил и, мы перешли улицу на другую сторону. Машины снова помчались, а мы с мамой пошли куда-то.
        А дома!  …  Дома были ну, такие высокие, просто уходили окна-
ми к самому небу! И это рождало в моей душе что-то непонятное.
От такой их грандиозности было просто удивительно! А ведь живут же в них люди, даже на самых, верхних этажах!  Вот уж где им – бедным подниматься надо по лестницам!  Наверное, с отдыхами и,
может целых пол дня! Но, зато, спускаться гораздо легче и быстрее.
Всё-таки я не хотел бы жить на таких, самых верхних этажах!
        Тем временем мы куда-то пришли. Мама открыла дверь и, мы вошли. Я увидел большой зал. Тут было тепло и много народу. Ма- ма посадила меня на скамеечку и сказала: - «Подожди меня тут. Никуда не уходи!» - Я кивнул, а она встала в небольшую очередь. Когда дошла до окошка, за которым сидела тётя, что-то сказала ей, затем вынула какие - то бумаги и небольшую книжечку. Тётя взяла всё это, почитала и … отрицательно помотала головой. Тогда мама взяла у тёти какой-то серо-голубой листок, что-то там написала и отдала тёте обратно. Та прочитала, кивнула, слышно было, как она щёлкает на счётах, а потом что-то маме сказала. Мама вынула ко-
шелёк, достала оттуда деньгу и отдала тёте. Та взяла и, взамен дала
маме что-то и ещё какую-то бумажку. Мама всё это спрятала в сумочку, попрощалась с тётей и подошла ко мне. – «Пойдём» - Ска-
зала она мне. Мы снова вышли на улицу. И скоро снова спустились в метро. На этот раз я сам сумел перескочить на движущийся пол лестницы, правда, мама всё равно держала меня за руку и сказала: - «Молодец!» Мы спустились глубоко вниз, вышли на красивой стан-
                49

ции и, дождавшись нашего поезда, поехали. Только теперь мы сели в поезд уже не с правой стороны, а с левой. Я снова стоял на коле-
нях на сидении и смотрел в огромное окно. А оно было таким чис-
тым, будто его только что помыли! За окном снова змеились на стене туннеля толстые провода, снова мы останавливались на кра-
сивых станциях, но вот, на одной их них, мы вышли и поднялись вверх по движущейся лестнице. Когда сошли с движущейся лести-
цы, то это помещение с двумя окошечками касс– совершенно обыч- ное показалось знакомым. И, когда мы с мамой вышли на улицу, я
узнал эту неширокую улочку, по которой даже не ехали машины! Мы спокойно перешли эту улочку, повернули за угол и . . . вот она – знакомая дверь! Мы вошли и мама у тёти – дежурной взяла наш ключ и что-то ей сказала. Та кивнула и, мы пошли на второй этаж в
свою комнату. Разделись. Мама позвала меня в умывальную и сказала, чтобы я вымыл руки, а сама стояла и контролировала мои
действия. Из крана текла водичка. Я попробовал – она оказалась тёпленькой!  Мне это понравилось и, я стал старательно вымывать руки. – «А мыло?» - Напомнила мама. Её напоминание не осталось
мною без исполнения.Она подала мне полотенце и, я стал тщатель-
но вытирать руки … насухо! А она, тем временем, успела и вымыть руки, и вытереть их! – Взрослые! Ничего!  И я научусь так же! Тут в
дверь постучали. Мама открыла и, в дверях появилась сначала ко- ляска со столиком, а за ней девушка в белов фартуке и белой же шапочке. А на столике – наш с мамой обед! Мама поблагодарила и,
девушка, сказав – «Пожалуйста», вышла со своей коляской. Мама
расставила еду на нашем столе и, мы сели обедать. А потом мама уложила меня спать. Легла и сама. Но я никак не мог уснуть – всё вспоминались такие красивые, подземные станции, поезда с чудес-
но красивыми вагонами, у которых окна блестели чистотой, перес-
тук колёс вагона метро– совсем не такой, как на железной дороге и,
конечно же движущиеся лестницы, двигающиеся мимо красивых и
блестящих, цвета красного дерева, как шифоньер у бабушки, бортов
и чудесных промежутков между ними, на которых горели электро-
лампочки на вертикальных, красивых трубочках … Всё же, наконец
я уснул.         
       
                И снова в дорогу!

        Как мы провели вечер – я уже не помню. На следующий день мы с мамой гуляли по Москве. Подробности все не сохранились в
памяти. Помню только, что мы катались на метро: ехали по одной остановке и выходили на каждой станции, чтобы осмотреть её. По-
том вернулись в гостиницу и пообедали, а затем у нас с мамой была
сонный час. После мы посмотрели вечернюю Москву. Она была не-
                50

обычна и красива: все улицы были освещены яркими лампочками, которые горели на высоких, красивых, железных столбах. Разно-
цветные окна высоких домов ещё добавляли улице красивости, а множество машин и, почти все из них легковые, ехали без фар – на улицах и так было светло, как днём, а когда машины тормозили, у них позади вспыхивали яркие, красные огоньки. И сигналили они не реже, чем днём! Их гудки были приятны для слуха. Яркие фона- ри и разноцветные окна на фоне чёрного неба, сигналы легковых машин и сверкание искорок снежка у края улицы, да ещё не такой уж сильный морозец, сливались в какую-то торжественную, ве- чернюю песню и, если бы я умел сочинять музыку, я бы сочинил хорошую песню про вечернюю Москву! А на следующий день мы снова поехали на метро туда же, куда ездили с мамой в первый раз. Я уже сам умел соскакивать с движущегося пола на неподвижный и
с неподвижного пола на движущийся. Мама, видя это, похвалила!
Мы снова зашли в тот дом. На этот раз очереди у того окошечка совсем не было и, мама быстро освободилась. Но, в гостиницу сра- зу мы не поехали. Мы, конечно, спустились в метро, подождали по-
езда, но проехали всего две станции, а на третьей вышли, подня- лись по простой и короткой лестнице, перешли через стоявший поезд и вышли в широкий и чуть наклонный туннель. Тут не было ни рельсов, ни поездов, зато много людей и все быстро шли куда-то. Поток людей, что был слева, двигался нам навстречу. Мы же  шли правой стороной. Что интересно, весь туннель был неплохо освещён, но я не заметил ни одной лампочки! Вскоре, однако, тун- нель кончился и мы вышли на какую-то, совсем другую станцию, но тоже красивую и светлую. Сели опять в поезд, проехали нес- колько станций и вышли. Опять на красивой станции! Поднялись по движущейся лестнице и вышли на улицу. Мне запахло чем-то знакомым. Рядом было одноэтажное, но красивое здание. Из его дверей постоянным потоком выходили люди, а в дверь рядом вхо- дили. В эту дверь вошли и мы с мамой. Я понял - это вокзал!  Мы подошли к окошечку, у которого никого не было и, мама протянула тёте, которая там сидела какую-то бумажку и книжечку. Та прочи- тала и стала что-то делать, затем вернула маме книжечку и ещё что-то. В ответ мама дала тёте какую-то деньгу, а тётя маме - другие денежки и монетки. Мама поблагодарила и, мы пошли на улицу. На этот раз мы в метро не спустились -  мама подошла к легковой машине что-то сказала шофёру – тот кивнул. Мы сели на заднее си- дение и поехали. Я в окошко любовался улицей и множеством ма- шин. Приехали быстро и, прямо к нашей гостинице. А, пообедав, легли спать.
        Наутро, позавтракав, мы с мамой снова гуляли. Было, что захо- дили и в магазины. В одном из них припахивало едой. Мама что-то
покупала и клала в большую сумку. Мне она купила какую-то тру-
                51

бочку. Я попробовал – вкусная!  Такого я ещё никогда не пробовал!
Съел и стал просить ещё, но мама сказала, что такие трубочки мож- но есть только один раз в день, а если больше – может заболеть горло. Жаль! Мы пришли в гостиницу и, мама из камеры хранения забрала наш чемодан. Она стала что-то там перекладывать, а я в окно всё любовался большой буквой «М», которая светилась и ве- чером, и днём. Потом нам привезли обед.  Мама переставила всё, что привезла девушка, на наш стол и вышла вместе с ней, сказав
мне, что сейчас придёт. Она действительно пришла скоро, навела на столе порядок и, мы сели обедать. А потом сразу легли спать.
        Я проснулся, недосмотрев сон. – Мама разбудила.  И мы сразу же стали одеваться для улицы. Я увидел наш большой чемодан – он стоял возле стола, за котором мы всегда ели. Тут вошли сразу две женщины и с ними мужчина. Мы с мамой уже были одеты по-улич-
ному. Одна из женщин осмотрела постели, на которых мы спали и,
кивнув, вышла. За ней вышла и другая, а дядя взял наш чемодан и, знаком пригласил нас идти за ним. Мы спустились вниз и вышли  на улицу, вслед за дядей. Дядя подошёл к одной из легковых машин
и, открыл сзади большую крышку, поставил туда наш чемодан, зак-
рыл этой крышкой и пригласил нас с мамой сесть в машину. Ура! Я
снова покатаюсь на легковой машине, снова увижу Москву, эти вы- соченные дома, эти потоки машин! … Однако, день подходил к  концу и, начинало смеркаться. Однако, фонари на столбах ещё не зажглись. Тут мы подъехали к какому - то необычному и большому, но одноэтажному дому. Тут было много народу и стояло много лег-
ковых машин. Дядя шофёр вышел, открыл багажник (это мама мне
сказала, как называется крышка задней части машины.) Он взял наш чемодан и, мы втроём пошли в этот дом. Вошли. Сутолока! Но
было тепло. Однако мы в доме не задержались и, не останавлива-
ясь, пошли к дверям на противоположном конце зала и … вышли на
перрон! Тут пахло паровозным и папиросным дымком. У перрона  стоял поезд. Но паровоза тут не было. Мама сказала: - «Это наш!» Мы подошли в самому, первому вагону. Он был не такой, как все, а
какой - то особенный: не был покрашен в зелёный цвет, как все вагоны, что были впереди. И у двери стояла тётя в форме. Мама подошла к ней, поздоровалась и показала билет и ещё какие-то бу- мажки. Тётя прочитала, кивнула и чуть посторонилась. Мама сразу
пошла в вагон, я за ней, а за нами дядя– шофёр с нашим чемоданом.
Мама нашла наше место, подняла крышку нашей, будущей постели
и дядя - шофёр поставил туда наш чемодан. Мама его поблагодари-
ла, дала какую-то деньгу и шофёр, очень довольный, попрощался и быстро ушёл. А мама стала располагаться. Видишь, Вова, нам папа
Нам папа «литер» прислал. Мы с тобой поедем в мягком вагоне. А
эта, небольшая комнатка называется «купе». Из своей сумки, что
побольше, мама достала всё, что считала нужным и … тут мы услы-
                52

шали гудок далёкого паровоза. Я глянул в окно -  перрон медленно
уплывал назад. Как интересно! Мы стоим, а перрон, да и весь вок-
зал движется мимо нас, при этом всё быстрее и быстрее!  Послы-
шался перестук колёс. – Значит это всё-таки мы поехали, а не пер-
рон! Скоро перрон закончился и пошли мимо множество путей с
вагонами и с паровозами, с вагонами без паровозов и, паровозы без
вагонов. Одни из них ехали куда-то, другие просто стояли на путях,
а вагоны без паровоза казались такими сиротливыми! Однако, пу- тей становилось всё меньше и, наконец они совсем оборвались. Тут
пришла тётя – проводница – принесла нам бельё. А за окном было уже совсем темно, но я, со своей лежанки продолжал смотреть в окно. Теперь я снова мог смотреть вперёд–как в тюменском поезде!
В нашем купе горела яркая лампочка. Мама «перегнала» меня на другую сторону и стала заправлять и постель с этой стороны. Не ус- пела она закончить, как проводница принесла чай– в красивых под-
стаканниках и с кусочками сахара, а также и с чайными ложечками.
Мама поставила стаканы на наш столик, достала из большой сумки
разной вкуснятинки и мы стали ужинать. Потом мама решила доза-
править и другую постельку, а я снова стал смотреть назад. На этот раз всё было хорошо видно – на ясном небе сияла полная луна! Наш
поезд «нырнул» под высокую насыпь с мостиком и тут я увидел, как по этому мостику паровоз тянул поезд, но только с товарными
вагонами.  Вот «проводить» этот поезд до конца я так и не смог: мы повернули вправо и насыпь скрылась из виду. А жаль! Хотелось увидеть -  какой длины был тот поезд. Тем временем мама вводила меня в курс удобств этого – элитного выгона: она показала мне свет «индивидуальный», т.е. лампочка для ночного чтения была в голо- вах у каждого места и их можно было зажигать и гасить малень- кой кнопочкой, до которой, лёжа, можно было легко достать рукой и, я с удовольствием проделал это. Она показала мне как можно включить и ночной свет. Он оказался тёмно-фиолетовым. И стала  укладывать меня спать. Я не очень - то и возражал: за окнами бежа- ли то лес, то поля – и всё в снегу – однообразная картина! И к даль- ним огонькам я уже присмотрелся, так – что созерцать было, прак- тически – нечего! А колёса «разговаривали» в этом вагоне, можно сказать, вполголоса, вагон мягко покачивался, мама, включив ин- дивидуальный свет, что-то читала и … я «отключился».
         Поезд наш был скорый. Приехали мы почти сразу после того, как проводница снова разнесла чай. Мы успели позавтракать и тут
проводница сказала маме, что через пол часа наша станция. Мама стала собираться. Сдала проводнице наши постели, мы оделись и
вот остановка. Неожиданно к нам в купе вошёл солдат. Он сказал
маме, что наш папа на службе, а нас проводит он до самой кварти-
ры. Мы простились с проводницей и вышли. Наш «чемоданище»
легко нёс солдат. Мы вышли из вокзала и … солдат подвёл нас к …
                53

тарантасу, запряжённому лошадкой–точно, как в Остяко–Вогуль- ске!  Мы сели и солдат даже накрыл нам ноги байковым одеялом. 
И мы поехали! Лошадка бежала резво и легко. Скоро мы останови-
лись возле большого, деревянного дома. На крыльцо вышла хозяй- ка дома. Она приветливо улыбалась. Все воли в дом. Солдат поста-
вил чемодан у двери, попрощался и пошёл к выходу. Мама его поб-
лагодарила, предложила ему деньгу, но тот отказался и вышел.
        Познакомились с хозяйкой. Звали ей Анна Амосовна. Отреко- мендовалась и мама. Представила, так же меня. Анна Амосовна вся
была в гостеприимстве: сразу повела нас в отведённую нам комна-
тку. Там было тихо и уютно. Показала и где квартирует отец. Его
комнатка была ещё меньше – только кровать да тумбочка, стульчик
ещё. Хозяйка, пока мама располагалась в нашей комнатке, уже ус-
пела накрыть стол и пригласила нас.  Мама отказываться не стала.
А мне Амосовна налила половину тарелки – видно детской посуды у неё не было, борщ со сметанкой. Он был чудесным. А потом мама сказала,что мы хотели бы отдохнуть с дороги и, придя в нашу комнату,я и мама легли каждый на свою кровать и я быстро заснул, хотя в дороге спал отлично.
        Проснулся я когда было уже темно. За дверью нашей комнаты
слышался голос отца и мамы (значит отец уже пришёл со службы). Вскоре позвали ужинать. Отец только мельком взглянул на меня и … всё!  Мама, оказывается, захватила мои игрушки, благо, они были
все совсем лёгкими и, я играл в комнате один, пока мама не приш-
ла и мы с ней оба легли спать, при том, теперь я спал уже на взрос-
лой кровати, как в поездах и в гостиницах!
        Утром мы с мамой позавтракали и, она ушла куда-то, а Анна Амосовна позвала меня и, мы с нею залезли на лежанку русской пе-
чи, которая грела и нашу с мамой комнату, разговорились и я ей рассказал наизусть сказку из нашей толстой книжки, как баба Яга похитила Ивашечку, который ловил с лодки рыбу и как потом Ива-
шечка убежал от бабы Яги. А точнее – улетел. Его ощипанный гусё-
нок принёс на чердак дома, где жили дед и бабушка Ивашечки. И,
как Ивашечка тогда над ними подшутил. Анна Амосовна была бук-
вально в большом удивлении, что такой малыш, как я, уже наизусть
знает такую, длинную сказку. Но тут пришла мама и скоро мы сели обедать. Конечно, я подружился с доброй Анной Амосовной. После
обеда мама одела меня и, мы с хозяйкой вышли на улицу, на мороз.
Но, морозец был не сильный, хотя изо рта шёл пар. Она показала мне свою механизацию: - сенорезку и продемонстрировала, как та
работает. Потом мы пошли в невысокий сарайчик и хозяйка пока-
зала мне её коз. Они были беленькими и обе – с рогами. Она принесла им воду в ведре и те стали пить. После этого мы верну-
лись в дом и мама уложила меня спасть.
        Так и пошла жизнь здесь, в гостях у отца и Анны Амосовны. У               

                54

неё оказалась внучка, только старше меня – она ухе ходила в шко-
лу! Мы с нею быстро нашли общий язык – вместе гуляли на улице,
правда не отходя далеко от дома; она красиво пела песенку: - «Бей
винтовка, метко - ловко без пощады по врагу!» А вот припев она пела по - разному: - «Я тебе, моя винтовка, вострой саблей помогу!»
Когда слова эти она пела в миноре, мне это нравилось и я, даже,
старался ей подпевать и у нас неплохо получалось! Но, когда она пела эту строчку в мажоре, я бурно протестовал, буквально негодо-
вал, что, почему-то, вызывало у неё смех и, иной раз она специаль-
но пела эту строчку в мажоре, что бы подразнить меня и я тогда уходил домой, а моя знакомая исчезала.
        Настало воскресенье. Все были дома. Мама и Анна Амосовна,
после завтрака что-то завозились на кухне. Отец пришёл в нашу комнату и читал книгу с пушками. Я – играл, с некоторой опаской поглядывая на отца, но он читал, не отрываясь. Я вышел к маме. Она возилась с тестом и поручила мне попросить у отца две под-
солнечные семечки. … Я заколебался: - он же со мной не разговари-
вает! Вдруг ещё наорёт на меня, или даже ударит! Но мама сказала:
- «Иди, не бойся». Что было делать – я пошёл. Но … как мне его наз-
вать, как обратиться?!  Вариантов я не нашёл – путь в нашу комнату был короток и я, остановившись от него в трёх шагах, сказал: - «Мама просила две семечки». – Отец оторвался от книжки и сказал: - «Передай маме: - «Ты просила две семечки, но на тебе больше». – И протянул мне горсть семечек. Я сказал ему: - «Спасибо», и побе-
жал к маме с семечками в руке. Мама ответила: - «Да мне были нужны только две семечки – на глаза птичке, которую я выпекаю. Ну, ладно. Иди». – И положила семечки в карман фартука. «Ма, а можно я тут, с тобой побуду?» Спросил я. – «Ну, будь, где хочешь.» - Сказала мама. И я … вскарапкался на лежанку русской печки, ко-
торая глядела топкой в эту, большую кухню. Идти туда, где отец мне вовсе не хотелось.
        Воскресенье прошло быстро. Мама всё была рядом с отцом, а я
- с Анной Амосовной и снова рассказывал ей сказки из моей, любимой, серо-синей книжки. Жаль, что её тут с нами не было, а то бы, наверное и Анна Амосовна почитала бы мне сказочки! Но,толь- ко мы собрались идти спать, как в дверь постучали. Мама открыла.
На пороге стоял солдат. «Я к младшему лейтенанту» - Сказал он. –
Мама позвала отца. «Товарищ, младший лейтенант, тревога!» - Вы-
молвил солдат. Отец моментально оделся и, вместе с солдатом вы-
шел. Мы увидели в окно, как они поехали на такой же подводе, на какой мы с мамой ехали в аэропорт в Остяко – Вогульске. И мы легли спать. Неделя прошла и в воскресенье родители устроили пир. Пришло много военных. Накрыли стол. Все стали рассажива-
ться. И меня мама посадила за стол. Сама села рядом. Я, помня тот
                55

случай в Остяко – Вогульске, тем более– в присутствии отца, конеч-
но молчал. Стол был полон всякой вкуснятины и, конечно в сере- дине стола, как в строю, стояло много бутылок. Было шумно. Почти все говорили, да громко! А вот из женщин была только мама. Какой-то офицер произнёс тост. Все захлопали в ладоши, а затем
взяли бокалы, чокнулись со звоном и стали выпивать. Потом при-
нялись за закуску. Следующий тост произнёс уже другой офицер и снова все похлопали в ладоши и выпили, и так раз за разом. Но один офицер отказался выпивать дальше, ссылаясь на сердце. А тут
мама стала напевать: - «Штельмашенко выпей! Штельмашенко, вы-
пей!» - «Нет! У меня сердце. Мне больше нельзя!» - А мама снова
стала петь и все за ней подхватили: - «Штельмашенко, выпей!» Уже
не помню, заставили его выпивать, или нет, но мама меня выпро-
вадила в нашу комнату, поставила на столик мою тарелочку с вкус-
нятинкой и вышла. В комнате горела лампочка и я, теперь уже ни
кого не стесняясь, уплёл с удовольствием всё, что там было. А за
дверью играл патефон и танцевали. Я увидел это, чуть приоткрыв дверь. Мне это стало не интересно и я, не раздеваясь, забрался на
свою – взрослую кровать и … заснул.
        Неделя прошла с мамой, Анной Амосовной и её внучкой. В вос-
кресенье отец, позавтракав, ушёл. Но вскоре он появился. В окно я
увидел подводу с тарантасом. Мама быстро одела меня, оделась са-
ма и мы все, втроём вышли, сели в тарантас и, лошадка ходко по- трусила по накатанной дорожке. Но вот отец, сидевший на облучке
в качестве кучера, остановил лошадь. Впереди был крутой спуск. Мы вышли. Отец взял вожжи в руки и, тоже пешком, пошёл рядом
с тарантасом. И, вправду, впереди была покрытая льдом и снегом река, а к ней спускалась наша дорога. Лошадь шла и упиралась, что было сил, т.к. сани так и стремились понестись с горы. Но, как вид-
но, ей это было не впервой. Мы достигли, невидимого сейчас, бере-
га реки, сели и теперь быстро приехали в городок. Мама сказала, что это – военный городок и здесь служит папа. Мы поехали мимо
большого, кирпичного здания с очень непрозрачными окнами и
трубой – тоже кирпичной, но довольно высокой. «Это – котельная».
- пояснил маме отец. Мы ехали дальше. Я увидел множество солдат,
которые были только в нижних рубашках, брюках «галифе» и вале-
нках. Они вытряхивали байковые одеяла. Вскоре мы поехали обра-
тно, но с нами – солдат, одетый в бушлат и зимнюю шапку со звёз-
дочкой. Перед подъёмом на крутой берег все сошли, а отец и сол-
дат ещё и помогали лошади поднимать в гору сани с тарантасом.
Успешно поднялись и поехали к нам. Когда приехали, отец отпус-
тил солдата, а мы разделись и скоро у мамы был готов обед. А пос-
ле мы легли спать.

               
                56

                Новая дорога.

        На следующее утро я проснулся сам. Почувствовал, что было
уже порядком поздно. Оделся и вышел в большую комнату. Дома
была только Анна Амосовна. Она пригласила меня за стол и нак-
рыла завтрак. Я спросил её где мама. Она ответила, что мама пое-
хала провожать папу. Мама приехала с солдатом, который должен
был отогнать лошадь в военный городок. «А куда поехал папа?» -
Заинтересовался я. – «Он поехал в Москву, в Министерство. – Отве-
чала мама–в Вогульск мы больше не поедем. Папе дадут другое наз-
начение».
        Прошли дни. И вот мама с утра стала собираться в дорогу. Сно-
ва приехала подвода с тарантасом и солдатом. От отвёз нас на вок-
зал Витебска. Там мы с мамой сели на поезд и поехали. Вагон был
такой, на каком мы ехали из Тюмени. Но, зато в вагоне было радио и постоянно играла музыка или передавали что нибудь. В Москве была пересадка. Мы с мамой, в этот раз даже не выходили в город,
а прямо перешли с поезда на другой поезд. И снова наш вагон был простой. В мягком вагоне мы с мамой больше не ездили. Ночевали
«на колёсах» - как от Витебска до Москвы, так и дальше. В этом поезде тоже работало радио. Оно передавало «Последние извес- тия», которые на всю страну передавала Москва и постоянно транс-
лировало разные песни. Многие мне были хорошо знакомы, но бы-
ли и новые. Так, детский хор несколько раз пел про Артек. Но меня она как-то не взволновала. И, передавали ещё одну песню. Слова было трудно разобрать, но слышались слова: «вся моя семья», пос- ле чего громкий, одиночный удар барабана; дальше, после нераз- бираемых слов: - «Эх, запевай, эх, запевай песню советских «до» (?!) Темп песни был бодрый, маршевый и мажорный. И мне, в звуке  удара барабана виделся самый младший из этой семьи– трёхлетний мальчишка – напористый, нахальный, наглый и грубый. И все в се- мье ему потакали, особенно отец, который считал, что пацан толь- ко так и сможет всего добиться в жизни. И это: - «Эх, запевай, эх, запевай! Песню советских «до». А что такое это «ДО»? Ведь «до» - это значит,что не ДОшли до чего-то… галематья какая-то! Ни шиша не понятно! И мне песня эта явно не нравилась, но … она всё равно звучала и приходилось воспринимать её, как неизбежное зло.
        Остановка перед выходом была в гор. Кирове. Там мы пересели на какой-то местный поезд, который шёл до станции Мураши. Туда прибыли к концу дня. На этот раз у мамы огромного чемодана уже не было. При остановке в Мурашах машинист паровоза так резко затормозил, что я сильно ударился о косяк окна. Набил шишку! А перед мамой встал вопрос: где ночевать до утра? В Мурашах небыло никакого вокзала. Была только небольшая, диспетчерская контор-
                57

ка. Там нам посоветовали переночевать в Ж.Д. училище. На улице было уже темно, но мама всё же нашла это училище. Из диспетчер- ской позвонили туда и дежурная тётя впустила нас переночевать. В небольшом коридоре горела слабая лампочка и, слава Богу, там бы- ла и уборная! Мы расположились на скамеечке. Там вместе с мамой и уснули.
        Проснулись от гомона голосов – пришли ученики. От их разго-
воров (наверное, там стоял сплошной мат!) мама пришла в ужас и старалась закрывать мне уши, но это у неё неважно получалось, что смешило мальчишек и они нарочно старались «выложиться на пол-
ную» в этой эпостаси. Мы спешно покинули училище и пошли на остановку автобуса. При этом, мама руководствовалась подсказка- ми прохожих. Мы прибыли на остановку. Тут уже был народ. Вско-
ре подошёл автобус. Небольшой. Дверь открывал сам шофёр при помощи ручки, которая была справа от его сидения. Мы сели с ней на передние места, справа, сразу же у входа. Мне было хорошо вид-
но, как прямо – в ветровое стекло, так и в правое окно. 
        А день выдался пасмурным. Но дождя не было. Мы поехали.
Дорога была, конечно, грунтовая. Мотор завывал, словно жаловал-
ся на такую, свою участь. Нас мотало вправо, влево, а передок ма-
шины то задирался, то проваливался …  Бывало, что мы ехали на
подъём, но, слава Богу, эти подъёмы не были такими крутыми, как в Витебске! Частенько переднее стекло забрызгивал дождь и тогда
по стеклу бегала стрелочка, убирала капельки, мешавшие нам смот-
реть. Но вот дорога стала получше: она пошла по песку. И впереди,
вдалеке возникло село. Это было Объячево! Мы проехали немного и тут дорога пошла на спуск, а дальше, сразу высокий и                крутой подъём. Мотор заревел, завыл, жалуясь. Мы медленно полз-
ли вверх. И вот подъём кончился, мы проехали совсем немного и вот центр! Мы остановились. Люди стали выходить. Тут подошёл отец. Мы вышли и пошли куда-то. По дощатым тротуарам. Прошли мимо площади с трибуной, мимо бревенчатого дома с вывеской, потом мимо большого, двухэтажного дома с двумя подъездами. И там у входов были видны вывески, а через дорогу показался краси-
вый, тоже деревянный, но, какой-то особенный дом. «Это Парт. ка- бинет». – Пояснил отец маме. Дальше, справа был тоже большой, двухэтажный дом, но с палисадником, покрытым густой, зелёной
травкой и несколькими деревьями. Красиво! Мы повернули к нему, прошли по палисаднику и поднялись на крыльцо. А над крыльцом нависал балкон второго этажа и дверь там была закрыта. Ну, ещё бы – стоял конец апреля 1941 года. Снега ни где уже не было, но слякоть сохранялась и был пасмурный день. Мы вошли и, по дере-
вянным ступенькам лестницы поднялись на второй этаж. Отец открыл своим ключом дверь и, мы вошли. Комната тут была не ма- ленькая, но и не большая. Тут стояли два стула две кровати … и всё!
                58

Не было даже стола! И, совсем белая противоположная стена. Мне
поначалу показалось, что это не стена, а потолок … значит будет спуск … в местное метро! Но, подойдя и потрогав стену, я убедился, что это вовсе не потолок спуска в метро, а просто обыкновенная стена!  Только вся белая. Тем временем родители стали делать из
стульев некое подобие стола – ведь мы с мамой не ели уже больше суток! Но, что интересно, мне особенно есть и не хотелось. Всё-таки мы с мамой сели на одну кровать возле составленных стульев, покрытых газетами, на которых и размещалась еда. Поели. И мы с
мамой сразу легли спать … на одной кровати. Впрочем, нам с мамой это было не впервой. Так началась наша жизнь в Объячево.
        Но … началась она для меня с болезни: - когда утром следую-
щего дня проснулись, у меня болело ухо (какое – память не сохра-
нила уже эту подробность). Мама поставила градусник (у папы был). Температура оказалась высокая. Мама сходиила к папе на работу, а он позвонил в больницу. К нам пришла врач, разделась и я, увидев её белый халат, «скуксился», готовый зареветь, но врач, видимо опытная в практике, успокаивающе, ласково сказала: - «Не
плач! Я тебе уколов не буду делать. Только твоё ушко посмотрю». – Я поверил. И вправду, она взяла зеркальце и какую-то маленькую тубочку, вставила её в одно ухо, потом в другое – в то, что болело и
стала на подоконнике что-то писать на листочке бумаги, потом это
отдала маме, оделась, попрощалась и ушла. Когда папа пришёл на обед, мама ушла. Я заснул, а когда проснулся, мама уже была дома.
Она стала капать из пипетки мне в больное ухо, а потом достала бинт и сначала положила мне на больное ухо вату, а потом прижала её бинтом, которым обмотала мою голову. И сказала: - «Ну вот. «раненный солдат», скоро ты начнёшь поправляться. Немного по-
годя, ближе к вечеру, отец принёс ещё койку, а вскоре - стол. И наш
быт наладился.
        Я пролежал около недели. Постепенно температура спала, бо-
ли тоже прошли. Вскоре родителям дали квартиру и, мы переехали в одноэтажный, но большой дом. Там, кроме нашей, было ещё три
квартиры, а кроме них – столовая для ИТР (инженерно-техничес-
ких работников). У нас там было отдельное крыльцо, прихожая, на-
право большая комната, а налево из прихожей – кухня. Там была
настоящая русская печь с лежанкой – точно такая, как в Витебске, у
Анны Амосовны. Была и уборная, и чулан, но они, практически, на- ходились на улице: - вход в них был прямо с крыльца – налево. И в
этом доме не было электричества. Зато было радио. Расставились, как смогли. Зато теперь за стеной была столовая и мы могли быст- ро оттуда приносить еду. А мама никак не могла начать работать:
одного меня оставлять они не могли, а няню тут найти было, прак- тически, невозможно – кроме служащих, здесь ни кто не умел го-  ворить по-русски! Ждали бабушку.
                59

        Как то, в воскресенье, меня выпустили погулять возле дома. На
дворе ещё стояли лужи и, мама обула меня в боты. Они были куп-
лены мне ещё в Остяко – Вогульске, но там я их так ни разу и не одел. А сейчас тихонько бродил по двору и заглядывал в лужи. В них отражалось пасмурное небо. Но … оно было таким далёким! И думалось: что если ступить туда – ведь полетишь вниз, в такую даль! И, всё же я попробовал. Нет, я не полетел, а просто ощутил ногами дно лужи: - не очень твёрдое, но всё же дно!  Тут я услышал: - «Здорово!» Я оторвал взгляд от лужи – передо мной стоял маль- чуган, примерно на две головы выше меня ростом. Он приветливо улыбался и, по всему было видно, опасности не представлял. –«Здравствуй. – Ответил я ему. – «Парень, а в ботах ходишь!» - Сказал мой новый знакомый - «Как звать то?» - «Вова», - Ответил я ему. – «О, хорошо! Меня тоже Вовой зовут. … Ну, ладно, как под- сохнет – выходи. Играть будем,» - Пригласил он.–«Ладно»- Отве- тил я.– «Ну, пока». - Попрощался парень и ушёл. Вернулся и я домой и рассказал маме о моём знакомстве с Вовой. Она меня посадила обедать, а потом уложила спать и, сама тоже легла.
         С тех пор я долго не выходил на улицу – шли дожди, двор рас-
кис. Но вот дожди прекратились. Мама одела меня, оделась и сама
и мы с ней вышли из дома. Было пасмурно и прохладно. Отец рабо-
тал (тут его, что-то, в командировки не посылали!) Мы с мамой повернули направо и, по узкому тротуарчику, дошли до калитки, а
через неё вышли на улицу. Прямо напротив была высоченная выш-
ка– тоже деревянная, но низ– из толстенных брёвен! А в самом вер-
ху небольшой, наблюдательный пункт и оттуда, высоко – высоко и,
прямо к дому леспромхоза тянулся провод. Вот это да! Мама сказа-
ла, что с этой вышки виден даже Ношуль! (мы его проезжали, когда ехали из Мурашей в Объячево.) Мама ещё сказала, что летом с этой вышки наблюдают за пожарами и, если заметят, то сразу звонят в
Лестранхоз, а там уже принимают меры. –«А какие меры?» - Инте -
ресовался я. – «Звонят Совет того пункта, возле которого заметили пожар, что бы там быстро собрали людей и вышли на борьбу с ог-
нём, а как тушить лесной пожар – там люди хорошо знают: ведь лес – это грибы и ягоды, это дичь для охотников. Это – дрова на зиму. Да и летом без дров не обойтись – пищу то надо готовить, а без дров не будет топиться печка. Пищу-же готовят только на печке! …
        Почти рядом с вышкой стоял большой, деревянный дом. На улицу из него глядело только одно окно. А в дом этот вели три ступеньки к небольшой двери. Зато рядом справа была огромная,
двухстворчатая дверь – прямо ворота! И к ней вела широкая, нак- лонная и, тоже деревянная дорога. «Это, Вова, пожарная дежурка – пояснила мама: - Там круглые сутки дежурят люди и, если где – ни-
будь дом загорится, эти ворота откроют и сразу на лошадях поедут туда тушить пожар». – «А что, там и лошади есть?» - Интересовался
               
                60

я.  – «Да» - Отвечала мама. Интересно! Мы повернули налево и пошли, теперь уже по широкому, дощатому тротуару к центру села.
Около красивого дома парткабинета улица чуть повернула влево. А
вот и центр! По левую сторону площадь, вся заросшая травой с деревянной невысокой трибуной, а справа интересный дом, покра- шенный под цвет товарных вагонов. «Это начальная школа. Ты бу- дешь здесь учиться». – Сказала мама. Улица тут упёрлась в другую улицу, которая шла поперёк. Начальная школа показала свой, вто- второй этаж. Там, на окнах были занавески. Значит там жили лю- ди?  - Мама подтвердила моё предположение. – «А разве в школах живут?» - Удивлённо спросил я. – «Да, здесь живут. Это – учителя. Они тут работают, тут и живут». – Отвечала мама. Интересно! Мы повернули направо и пошли. Слева были двухэтажные, деревянные дома. А мы прошли мимо одноэтажного, деревянного универмага, а с другого конца этого дома был ещё какой-то магазин. Нам на- встречу попадались редкие прохожие, в основном – женщины. – Не густо!  Тут дорога пошла чуть – чуть на подъём. И по левую сторону открылось большое, каменное здание, которое было выше всех,  двухэтажных домов. Оно видно было, когда-то, покрашено в белый цвет, но в некоторых местах краска уже отвалилась и обнажила цвет камня, из которого это здание было построено. «Тут, Вова, у них театр – объясняла мама – и кино показывают». Перед зданием был огромный палисадник – прямо, почти до дороги и у края пали-
садника стоял, на постаменте, бюст Сталина. А мы шли дальше, ми-
мо входа в парк. Про этот парк мне тоже мама рассказала. Там не было ни одного деревца, только на другой стороне парка стояла очень большая беседка. Но лестница, которая вела к парку, была
очень широкая, после неё – площадка – тоже деревянная. Она была увенчана воротами – красивыми, с деревянной, замысловатой резь-
бой.
        Дорога пошла под уклон. Открылась длинная, извилистая ули-
ца. По обе стороны её стояли дома, конечно же – деревянные! Ули-
ца, извиваясь, уходила во множество других таких же домов, но по-
верх этих домов был уже виден горизонт вдали.

                Фотография.

        Мы пошли к старому, двухэтажному дому. Подошли к двери. Там висела вывеска. На ней было что-то написано. Мама постуча-  лась и мы вошли. Нас встретил приветливый мужчина лет так 35 от
роду. Мама с ним переговорила и, он пригласил нас на улицу. Сам он вынес сперва стул для меня (взрослый стул!), а затем и какой-то аппарат на треноге. Сказал, чтобы я сел на этот стул. А мама сказала: - «Ну, держись! Сейчас в тебя застрочит «очередь!» Но я
                61

подумал: - «Пугай, пугай! Что я, совсем уж дурак? Всё, что стреляет,
ничуть не такое: оно чёрное и с дыркой, направленной на того, в
кого стреляют!  А тут только стёклышко и, совершенно безобидный
механизм. Было даже немножко смешно, но я не пустил это на ли- цо. Дядя – фотограф накрылся чёрной материей и, глядя в фотоап- парат, что-то подкручивал правой рукой. Затем он небрежно спрятал эту материю в карман и вставил какую-то штуку в фото- аппарат, закрыл стёклышко чёрным колпачком, что-то там вытянул
вверх и предупредил меня: - «Сейчас не шевелись и глазами не моргай». Я постарался, как мог исполнить его просьбу. А он быстро
снял со стёклышка чёрную крышечку и, почти сразу её вернул обратно. «Всё! – Сказал дядя. – Завтра приходите к 12 дня. Я слез со
стула. Мама взяла его и понесла в комнату фотографа, а тот понёс туда свой аппарат с треногой. Мы распрощались с ним и пошли до-
мой. Теперь я думаю: каким же надо было быть энтузиастом сво- его дела, что бы вот в таких условиях, без электричества, всё-таки
умудряться делать фотографии! Я до сих пор не могу понять, как при керосиновой лампе можно работать со светочувствительными материалами?! Ведь керосиновая лампа бросает на потолок, как минимум, круглое, световое пятно! Без этого лампа гореть просто
не сможет! Уж что придумал там этот энтузиаст– не пойму! Однако,
фотографии делал! Мама на следующий день сходила туда и прине-
сла три неплохие фотографии. Одна из них до сих пор хранится у меня в альбоме.
       Май подходил к концу. Снега сошли совсем, только на реке лёд,               
хотя и потемнел, но ещё не тронулся. Временами шли дожди. С крыши капало … прямо в большую, железную бочку, которая стояла вплотную к ступеням крыльца, почти под окном большой комнаты.
И скоро она наполнилась. На дворе были лужи. Но мама, после за-
мечания мальчишки, что я парень, а хожу в женской обуви, больше не отправляла меня на улицу. Правда, глядя в окно, я ребят на ули- це не видел. Но вот. В одно прекрасное (именно прекрасное!) вос-
кресенье, после обеда пришёл отец. Он принёс сапожки! Для меня!!
Мы все стали мерять их и сапожки оказались на меня точно впору!
Отец был доволен. Мама – тем более. А я – просто рад! И сразу за-
просился гулять. Было пасмурно, однако без дождя. И меня, конеч-
но, потянуло сразу в лужи! Некоторые из них были довольно глубо-
кими и, тогда я чувствовал, как вода пытается вытолкнуть вверх мою ногу. Наконец я вернулся домой. – «Ну, как сапожки, мужик?!»
- Совершенно неожиданно обратился ко мне отец. Первый раз в моей жизни! – «Очень хорошо! Даже не промокли!» - Отвечал я. И
тут отец завёл со мной разговор!  Поначалу я, конечно, был, как-го-
ворится, «не в своей тарелке», но постепенно освоился. А в следую-
щее воскресенье он подарил мне пистолет «Маузер» с гладкой па-лочкой, на конце которой была резиновая присоска. Достаточно
                62

было «утопить» палочку в стволе пистолета и, можно было стре-
лять. Мама, конечно, присутствовала и, неожиданно, вызвалась стать мишенью, повернувшись к нам спиной. Стрелял отец. Естест-
венно, он целился маме в «мягкое место». И, точно попал! А затем ещё раз и ещё… Тут мама запротестовала: - «Володя! Ну, каждый раз в одно и то же место!» Тогда я попросил у отца пистолет и стал стрелять в стенку и в другие места. … Потом мы сели обедать.
        С тех пор у нас с отцом наладилась связь. Он даже брал меня на колени! Но вот перестали дожди. И я вышел на улицу. Уже в са- пожках! На дворе были ребята. Ко мне подошёл мой первый зна- комый и представил меня остальным. Все были – мальчишки. Девочек не было. Я заметил. Что ребята общались между собой на
каком-то непонятном языке. Я, естественно, ничего не понимал и все ребята, улыбаясь, переглядывались. Они что-то говорили обо мне, но я не понимал и это им нравилось. Но … только не мне! И я
стал просить Володьку научить меня их секретному языку общения.
Только боялся, что родители (а они ведь взрослые, умные!) освоят
этот язык раньше меня . . . но, этого, к моей радости, не случилось!
Они только, бывало, с удивлением глядели на меня, даже отец! Во
дворе подсохло и, мы стали играть в разные игры. Конечно, я этих
игр не знал и потому, Володька Хабаров – наш общепризнанный вожак – пока меня в игры не брал, а велел смотреть, как играют другие. Настоящий тренер! И,что интересно: не прошло и месяца,
как я уже неплохо разговаривал и почти всё понимал в новом язы- ке, а что не понимал – Володька был всегда рядом!
        Сошёл лёд. Река Луза вскрылась. В один из дней послышался гудок, да мелодичный такой! Подавал гудок и промкомбинат. Но он гудел на одной ноте, а тут целый набор разных звуков!–Это при-
шёл пароход! Издалека! Мальчишки побежали на пристань. Но меня мама с ними, почему-то, не отпустила. После послышался ещё
пароходный гудок и, вскоре прибежали ребята. Они сказали, что пароход ушёл до Ношуля.  Там постоит и вернётся, а затем уйдёт вниз по течению Лузы туда, откуда приплыл.
        В начале июня приехала бабушка. Вечером. Погода была хоро-
шая: солнце ещё не зашло. На небе облаков почти не было. Сразу же стали разгружать машину. Главные тяжести носили отец и шо-
фёр. Мама с бабушкой носили что полегче. А мои друзья стояли и смотрели на хлопоты взрослых. Естественно, в нашей квартире сра-
зу пришлось делать перестановку, размещать вещи бабушки. Стара-
лись всё закончить быстрее, т.к. электричества-то не было, а солн-
це уже зашло. Но в северных широтах темнота наступает не скоро и
всё успели сделать до темна.
        С приездом бабушки появилась возможность маме пойти на работу. И уже утром следующего дня они вместе с отцом ушли в

                63

Лестранхоз. Мы остались с бабушкой. Мои любимые книжки со сказками она не привезла и я, позавтракав, сразу отправился на
улицу, к друзьям. Одним из них был Никулин Виктор. Его семья жила по соседству с нами– через стенку. У него была ещё сестрёнка.
Звали её Зоряна, или просто Зорька. Она даже немного умела гово- рить по русски, хотя была ещё в коляске. И … боялась коров! Чем я
нередко пользовался и дразнил её: - «Тпрутё лактэ, тпрутё лактэ!»
(что в переводе с коми означало: - «Тпрутё идёт!»- И она отвечала,
беспокойно оглядываясь: - «Ге?!» (т.е. где?!). Виктор, которому мать поручала присматривать за сестрёнкой, не обращал на это никако- го внимания! 
        Но у нас скоро начались перепалки между бабушкой и мамой. Ведь бабушка закончила, ещё при царе, институт благородных де-
виц и она была вся воспитана именно в том духе – в дореволюцион-
ном и считала, что невестка должна «слаться перед ней ковриком».
Мама же была потомственной крестьянкой и была воспитана в но-
вом, гордом, Советском духе, когда слово «Человек» звучит гордо
и, никакого низкопоклонства ни перед кем не признаётся! На этой
почве между мамой и бабушкой сразу же начались скандалы. Отец
в этих перепалках участия не принимал и уходил курить или на крыльцо, или на кухню. Скоро бабушка нашла комнату в деревне, которая находилась в километре от нашего дома и называлась Ку-
лигой. Все вещи свои она туда перевозить не стала, а всё, что взяла с собой, уместилось на телеге, которую пригнал отец из конюшни
Лестранхоза. Вскоре появилась у нас и домработница. И мама с от-
цом стали уходить на работу вместе. Скандалы прекратились.
                _____________________________________________