Марешин

Марешин проснулся от нашествия мух и нечеловеческого похмелья.
Он спал одетым на веранде.
Было жарко и горько.
Во дворе слышались перезвон вёдер и  неровное дыхание.
«Мать», — подумал он.
Нехотя привстал.
Всё тело затекло и болело.
Воспоминания стали проникать в сознание откуда-то из-под пола.

*****

Марешин шёл в магазин за вином. Вчера был выходной.
Решил выпить плодово-ягодного, потому что, во-первых, делать было совершенно нечего, а во-вторых, у него имелось десять рублей наличности.
Купил быстро, но неблагополучно.
Возле магазина, когда он выходил, уже стояли Вита;та и Шопен — два очень нездоровых внешне и внутренне человека.
Витата, увидев выходящего Марешина, сказал, пялясь на бутылку:
— Дай хлебануть!
Отказать было не только невозможно, но и крайне предосудительно, не по-пацански.
Марешин протянул Витате вино.
Витата передал его Шопену, и тот, скрипя зубами о пластмассовую пробку, деловито и аккуратно снял её с бутылки.
Но первый глоток сделал Витата — он был выше по статусу.
Глоток был какой-то длинный, безразмерный. Витата отлип от бутылки и, вытирая несвежими пальцами губы, передал сосуд Шопену.
Шопен как-то странно, будто поперхнувшись, сделал, как показалось Марешину, целых два глотка, но гораздо короче Витатиных.
Когда Марешин снова завладел бутылкой, в ней недоставало более трети содержимого.
«Вот же суки!» — подумал он, но вслух произнёс лишь:
— Пока, мужики.
Дойдя до ближайших кустов, он брезгливо отёр горлышко бутылки от чужих прикосновений и, злясь на самого себя, залпом влил оставшееся вино в глотку.

Захорошело.

Грязный, пыльный палисадник поодаль уже не казался таким ущербным — он даже как будто расцвёл, хотя на дворе стоял июль.
Небо тоже посвежело.
Марешину захотелось ещё. Рубли с копейками сдачи лежали в глубоком кармане брюк.
Он возвратился, но, увидев у магазина всё те же две рожи, резко повернул в противоположную сторону.
Между тем Витата и Шопен остановили, как заметил Марешин, Ивана Владимировича, местного сапожника, и таким же способом требовали у него «хлебануть».

Подумав немного и понимая, что ближайший винный магазин находится весьма далеко — аж на железнодорожной станции, — Марешин уверенным, непоколебимым шагом направился мимо вымогателей прямо в магазин.
Они, конечно же, его заприметили и насторожились, тихо обсуждая ситуацию.
Зайдя, Марешин кинул взгляд в окно. Витата и Шопен стояли по-прежнему на месте и даже, казалось, вполоборота, как бы отстранённо.
Купив вино, Марешин судорожно, зубами, попытался сорвать пробку прямо у прилавка.
Но до профессионализма Шопена ему было далеко.
Тогда он почему-то гневно потребовал у продавщицы ножик. Та, растерявшись, передала ему длинный хлебный нож.
Марешин срезал пробку, закинул бутылку над головой, как горнист, и начал жадно, с ужасающим, периодическим бульканьем, вливать содержимое себе в глотку.

— Ты не охерел ли, парень? — услышал он неприятный голос продавщицы.
В это время в магазин вошли две пожилые женщины и в недоумении уставились на Марешина.
Он краем глаза заметил их, как бы отворачиваясь, но не отрывая бутылки ото рта.
Затем, не глядя на онемевших присутствующих, шумно выдохнул и аккуратно, даже изящно, как ему показалось, поставил бутылку в угол, рядом с нечистым веником и металлическим совком.
Его шатнуло, но тем не менее он вышел из магазина, не попрощавшись.
Витата и Шопен смотрели на него подозрительно, пристально и даже как будто осуждающе.
Они не понимали происходящего, но чувствовали что-то неладное.
Марешин обратил внимание, что, когда он молча проходил мимо них, их лица как бы растягивались и расплывались, как ему показалось, в какой-то мерзкой, разоблачительной улыбке.
Пройдя в соседний переулок, Марешин уже твёрдо решил пропить оставшиеся деньги.
Другого выхода он для себя просто не находил.
Снова пройдя мимо опешивших Витаты и Шопена, уже не совсем твёрдой походкой направился на железнодорожную станцию, в винный.
Теперь все расстояния не казались ему такими непреодолимыми.
Как добрался домой, Марешин не помнил.
Кажется, его вели до калитки какие-то два подростка.
Он помнил только взгляд матери, когда она его встретила. Какой-то он был потерянный и жалкий.
Ещё вспомнил Марешин, как блевал ночью, при звёздах, прямо с крыльца на материнские цветы.
Это были маттиолы, ночные фиалки.
Они так пахли по ночам!