Спектакль без лиц

1
Как это было давно...

Осень Равеллы всегда юна и печальна. Вот она, Андрей Викторович, посмотрите. Бледный фасад этого кирпичного дома и сам не знает, каким светом затоплен: то ли фонарь наводнил его лёгкой драмой, то ли солнце выругалось с южным акцентом. Маленький мальчик на мостовой в кепке и поношенном отцовом пальтишке с рукавами до колен. Он смотрит на водосточные трубы, вот здесь: крыши текут, наполняя ребристые рты тротуаров.

Что, простите? Везде ли лица не прорисованы? Везде. Равелла не видела их. Такова уж болезнь, таков дар и проклятие.


2
Этот стрекочущий, прерывистый звук? Старый, вредный художник с палитрой из десяти цифр. Извините, отойду в гостиную на минуту.

Алло?! Да, Гарич Николай Иванович - он самый, слушаю. Говорите громче, пожалуйста, старый – не слышу! Провести экскурсию? Извините, пока не смогу - в больницу скоро ложусь. Когда вернусь? Я... я... надеюсь, скоро... Не знаю... Оставьте свой номер, я перезвоню. Да, записал. Как вас зовут? Повторите, пожалуйста. Записал. И вам хорошего дня. До свидания!

Что, простите? Почему не записал номер и имя? Как вам сказать? Слышали ли вы «Упрямую песню» (ее ещё называют «Бесконечной») тен Хольта? Необычная вещь. Фортепияно, повторение одной и той же мелодии. Вкрапления других инструментов. Человек идёт по дороге, а мимо проносятся звёзды, костры, разговоры, туманные полосы - человек всё идёт, всё идет, - звёзды, костры, самолёты, синие, серые, чёрные реки, поля, дома и квартиры, а человек всё идет, все идёт... Всё идёт. "Бесконечная песня" заканчивается, когда упрямство музыкантов спадает и их состарившиеся пальцы брызгают усталостью, тяжестью, сходят с остывающих клавиш... Моё упрямство заканчивается. Что? Ничего, всё в порядке. Вернёмся к картинам?


3
А на этой картине - мокрые клёны. Приглядитесь: как легкость янтарно-зеленого цвета спускается по стволу к чернильному озеру тени.

Её рука не жадна, весьма точна.

Я помню, как её взгляд встрял в оранжевой складке сумерек, которая расправляется легко и непринуждённо, стоит лишь ненадолго закрыть глаза. Равелла же провожала день чинно, с прищуром, не моргая, словно следила за дичью - раненой, но пока ещё не добитой. И вот солнце, загнанное лиловыми гончими с кудрявым оскалом, наконец оседало на ели, истекая киноварью, а её кисть уже бежала, неслась по мольберту, бросая мазки там и сям. Я с фонарём стоял и подсвечивал. Видел её глаза: эти два огонька - два костра - два пожарища, распалённых неистовым азартом охоты; и движение прикусанных губ; и прихлоп комара на белой лодыжке.  И... В общем… Такова была бархатная пышность ее характера во время рисования. Контрастом - кротость и сдержанность без кисти в руке.


4
Слева, над тем вот столом, в старой раме - дама с зонтом на мосту, мама Равеллы.

София Ивановна занималась бухгалтерией в одной фирме. Женщина с трёхкратно покалеченной судьбой: война, голод, а затем муж не вернулся с фронта - одиночество, которое скрашивала забота о маленькой дочери.

Мы дружили с Равеллой с детства. Наши дома с красивыми, ладно скроенными крыльцами стояли близко – свет в свет, с путаной вереницей розоватого шиповника между ними. И прелестный стеклянный глаз на металлическом стебле раскрывался сливочным цветом в ночи, осматривая сразу два наших дома.

Тот дом? Да, милостью безумцев вспыхнули пожары, когда болезнь поразила разум прежних наших приятелей, задев пламенем и наше жилище... со спящим отцом... Сейчас каждый день из этого окна я смотрю на...

Отец мой, овдовевший (мать свою и не помню), когда мне не было и трёх, и Софья Ивановна работали долгие годы вместе, ещё до войны, в строительной фирме, а как рубли в кошелях задерживаться стали, тогда и построили эти новенькие, выкрашенные мягкой лазурью дома.

Отец был человеком таранного типа, с кожей, постоянно обветренной и потресканной, словно та - облицовка старого здания, бровастый, с тяжёлым взглядом, как якорем, всегда в движении: суетился по дому, Софии Ивановне часто помогал. Ни дня я не видел, чтобы он что-нибудь не мастерил. Этот мезонин - дело его рук, та ограда, лестница на второй этаж…

Как часто вон в той беседке, под вишнёвой рукой, я видел их с мамой Равеллы читающими вместе большую газету или просто молчаливо стоявшими под стеклянным куполом, точно две фарфоровые фигуры - такие изящные, такие хрупкие... Казалось, заведи некий скрытый механизм жизни - и они закружатся, и мир завертится, и...


5
Больше полувека назад здесь нашлась какая-то новая руда. Волна тогда накрыла этот бренный мир не живительной влагой, но вязкой субстанцией фотоплёнки геологов и понесла вглубь, через жерло всем известной адской карусели, где вместо пегих лошадей кружились рублёвые купюры и алчные лица политиков. Стягивались, собирались со всех мест люди - и в представлении оных этот город должен был вспорхнуть, став денежной бабочкой…

Ах, простите! Увлёкся. Но всё же.
Июльск прихорашивался и обживался. Здесь ездили по пустоватым улочкам велосипеды, молотки стучали по крышам, крепкие плечи трещали под тяжестью брёвен, слышались женские крики: «Смотрите, заваливается!», «Видим! Уйдите!» Всё это и не только: запашистые бакалейные, газетный киоск, вот здесь, посмотрите: словно воском оплавленный берег, с нежным розоватым отливом река. Здесь опять мост. Тот проклятый мост, что постоянно рисовала Равелла.

Но… личиночным хитином покрытый Июльск так и не обрёл крылья…

Одним вечером шахтёр возвращался со смены. Покачиваясь на мостовой, теряя то тут, то там свою тень между россыпью фонарей на петляющей улице, он тяжело, с хрипотцой, дышал и резко обнимал каждый столб, дабы не упасть. А дома в поту и с дрожью по телу слёг в постель к спящей жене - той снилось, как она наутро распродаст все овощи и фрукты на рынке (так и случилось). Другой шахтёр, с которым в паре работал первый, человек более общительного и разудалого нрава, провалился в дверь пивной. Там пожал он руку каждому мужику, заказал пенного, да побольше. Просидел до ночи, рассказывая приятелям про странную неприметную породу, что нашлась в тёмном туннеле. А затем, кашляя и чихая, шёл по улице, обнимая каждого встречного.

Я, конечно, подкрашиваю историю, сам там не был, но слухами земля высеяна, а прорасти может что угодно. Кто-то говорил и о каких-то диверсиях, будто приезжие иностранцы заразили жителей какой-то болезнью. Так или иначе, спустя месяц город закрыли на карантин.

Воздух отяжелел прерывистым дыханием респираторов. Из длинного шатра на площади, с которой перстующий в небо Ленин безучастно смотрел с постамента, выходили раздутые зелёные фигуры с чемоданчиками и, как муравьи, копошились, терялись в безлюдных переулках, растворяясь в подъездах, домах. На мосту разбрелась по металлическим ограждениям железная проволока с колючими остриями, а рядом блестели военные каски и автоматы. С другой стороны Июльска: холмы, шахты, лес; никто бы не полез в те потёмки.

Помню, как дождь пошёл - такой тихий, такой частый, словно тысячи кошачьих лапок бежали по асфальту, покидая город. Тогда двое солдат в химзащите тащили на носилках первый чёрный саван к мосту. С торчащей белой ладонью… А за мостом - огромная печь с ревущим красным оскалом.

Равелла, полгода как родившая своё маленькое чудо, своего, как она называла его, «блинчика без кома» - этого розового изящного мальчика, чей крик извивался в залах этого дома, - тогда вышла, рисовать очередную картину... И заразилась.

«Солнца нет», - шептали у тротуаров клёны. В те дни ветер так сильно заходился, так стремительно настигал всё и вся, что развешанные на верёвках простыни с тревогой трепетали, и у редкого прохожего взвинчивалось штопором сердце, протыкая грудь: «Ааа! Сейчас же сорвёт!». Чьи простыни на картине? Того… первого, с белой ладонью под тёмным ритуальным крылом.


6
В парке, притоплённом пушистыми тенями тополей, в этом плену щедро смазанных солнцем дорожек, устилаются детский смех и говор взрослых. Обратите внимание: как свет падает на пустую лавочку и книгу на ней. Равелла заметила, что англичанин – смурной, молчаливый человек в широкополой шляпе - часто сидел на этой лавке и читал книгу о Гулливере. Необщительный, он, как призрак из британского фольклора, был соткан из тишины и чуждости, невидимый ни для кого. И здесь, приглядитесь: лёгкими белыми мазками обозначен контур шляпы, пальто. Юмором Равелла не обделена. Но то юмор, скользящий сквозь пальцы.

О Бранте рассказать?

Знаете, Андрей Викторович, в пустой пустыне - пустая пустыня. Таким человеком был Брант. Общаясь с этим прекрасным образцом интеллектуальной неловкости, загубившим жизнь Июльска, я не могу сказать, что он был достоин Равеллы. Он был крепким, склизким угрём, плавающим из одной бутылки в другую, когда должен был заниматься оценкой пород в шахтах. Равелла видела в нём образ, не суть. Та чеканная натужность, которую исполняло его лицо, увидев философские выкрутасы Канта, те опадающие уши и дёрганая улыбка, когда я спрашивал его о любви, о живописи, о дворцовых интригах, чей финал размывался в жёлтых пятнах, потому что Брант любил есть и не любил ждать… Всё это… Нет, я не считал его достойным Равеллы. В том парке читал он историю о Гулливере. И знаете что? Лилипуты, великаны и Гулливер – вот все идеи, что были у Виктора после прочтения.

Почему вы так интересуетесь Брантом? Да, знаю. Сбежал в Англию после начала эпидемии в Июльске. Я слышал, что он продолжал теряться в бутылке, и в один из вечеров его грудь напоролась на чей-то нож возле паба. Не расслышал. Ваш отец? Вы его видели? Не признал вас сыном… Стало быть, Равелла ваша... Ясно. Не огорчайтесь, Андрей Викторович… Он не со зла. Брант никогда не интересовался Равеллой. Он даже знаком не был с ней.


7
Хорошо, Андрей Викторович, успокойтесь. Успокойтесь. Присядьте. Сейчас расскажу о том подлеце - об этом ублюдке, как вы его называете.

Извините меня за театральность: сейчас я провалюсь в чужое созерцание былого дня, в его сознание; коль скоро растёт дистанция между третьим лицом и рассказчиком, с тем же упоением приближаются сладостные, ароматные секунды, когда рука повествователя сама опускается к завтраку.

Итак...

Пока зелёные иголки ленивое солнце расшивали за окном, мы готовились к завтраку. Брант сидел, скрестив ноги, за столом, постукивал указательным пальцем по скатерти, то и дело теряя взгляд в пустом проёме кухни. Я же с холодком рассматривал его ощетинившееся синевой лицо, его толстую шею (придётся водолазку купить), грузный торс (как у меня). Наконец, нам подали яичницу с беконом, подле поставили два стакана с клюквенным морсом. Когда официантка покинула залу, Брант схватил вилку, точно последний прибор в его жизни, проткнул поперченное солнышко, зачем-то туда-сюда им жидкое облако по тарелке размазал, и жадно опустил себе в глотку. Чавкал, как голодный конь, снятый с привязи, и челюсть его быстро двигалась - скорее скакала галопом. Я тогда подумал о мимах с Елисейских полей: неужто искусству пародии учат иль талант нужен врождённый? Виктор хлопнул пустым стаканом по столу, вытер рукавом влажный, крововатый подбородок и уставился на меня. Я, хоть и не был аппетитом настигнут, приторопился. Осушил стакан, так же им хлопнул (для тренировки). «That was incredibly good!» - присвистнул Брант, шлёпнул два раза по животу, икнул (надо ли повторять?), затем сплёл пальцы косматых рук и, разводя ладони от крепкой груди (гантели помогут?), звонко хрустнул костяшками.

Около семи, после завтрака при гостинице, мы отправились через парк, свитый из шёлка теней и тихого шелеста, к автобусной остановке, прошли через небольшой виадук над голубой журчащей водой, попали на очень крутую улицу; силились, роняли вздохи, торговали на английском проклятиями; наконец, вышли к площади. Жёлтого фонаря свет затухал - расцветало утро, безоблачное и лёгкое, как в те редкие дни перед сильной грозой.

Всё это время я шёл позади и следил за движением Бранта, не упуская ни одного изгиба его тяжёлой походки. Да, та травма ноги, полученная когда-то, стала проблемой. Чуть заваливаясь на один бок, британцу приходилось семенить и больше работать телом, нежели ногами. Его шаг - короткий и вялый, к тому же с постоянством норовивший зачерпнуть правым каблуком землю, - сложно было бы повторить. С другой стороны, главная примета - есть большой и кричащий штамп: подделывать необязательно под калькой, достаточно лишь симулировать убедительно. Глаз не заметит, хотя глаз Равеллы...

В кости он играл ещё хуже. Если в карты он проиграл мне деньги, которые, впрочем, я не взял с него, то, когда Брант решил удачу посмешить в костях, ему разочарованно пришлось выложить на стол шляпу и пальто. Ботинки, кстати говоря, довольно чистые и опрятные, я приобрёл (с размахом глаза на Викторовы - тот же фасон, та же кожа) на рынке. Только чуть сбрить оставалось лоск с правой ступни.

Когда же, одетый как Виктор, хромой как Брант - чуть ли не сам Виктор Брант, - я приблизился к Равелле, то сердце - перепуганный суфлёр, что притаился за рёберной кулисой, - тихо зашептало: «Назад». И походка моя развалилась, я увидел, что художница отвлеклась от картины. Собравшись, однако, подошёл к ней, заговорил по-английски. Она улыбалась, молчала (ну и страшно же было!), а затем согласилась на обед в три часа, но только в ресторане, при людях...

Таков, Андрей Викторович, был зачин этой истории. Безусловно неправильной, лживой. Кто был тот человек? Переводчик какой-то. Не помню, как звать. Бранту помогал. Так что, если быть предельно честным и обстоятельным, то нужно сказать, что Виктор с Равеллой никогда не встречался, быть может, не знал, что она существует. А вот тот подлец... Тот ублюдок, как вы его называете - да.


8
В поперечных волнах озера растушёвано жёлтым отражение церкви.

Равелла не любила службы. Она, ей было около шестнадцати, последний раз посещала церковь на отпевании матери. Часто она рассказывала потом об особо заунывной мелодии, которая всякий раз, когда она проходила мимо долгого звона колоколов, преследовала её. Гнала так, что Равелла срывалась на бег. Рынок. Окон квадраты. Одетый в чёрные шали парк. Однажды она споткнулась, ударилась головой – так быстро бежала. На кухне хватала хлеба ломоть, запивала настойкой, что хранила София Ивановна сверху на полке. Тогда, как говорила Равелла, звон смешивался с мягким голосом мамы, и в этой новорожденной песне она видела откровение. Те чувства, что переливались во вне, задерживаясь на блестящей щеке. С тех пор взгляд у неё изменился, словно глаза её впервые открылись.


9
Имя её - разливающаяся узорами, ветром лелеемая каравелла (со стёртыми волнами первыми буквами). Равелла. Сколько резкости, даже страдания приходится на начало этого имени, и сколько нежности, текучести в конце... Не знаю, кажется, то было удивительное место, иль город за Альпами, где единственно за границей отдыхали её родители. В честь него и назвали.

Равелла не называла картины. Ложь – это не про неё. В именах и названиях столько лжи… Одна бедная девочка съела чернику в лесу, а отравилась белладонной. Ничего страшнее имени и названий не существует - они индексируют реальность, но не говорят о сущем. Как не говорят ничего имена: «художница из мёртвого города», «Июльск» и прочие порочные и пошлые вещи. Запах, прикосновение, взгляд. В них вся краска жизни. Было бы имя – был бы порок… Да, вы правы, Андрей Викторович: неизвестность вне полотна жизни. Но она даёт объём тем смыслам, которые окружают всё. Она, эта неизвестность, эта тёмная рама, как говорила Равелла, давит на каркас этого пустого, в принципе, мира…

Создаёт интригу наливных (или не очень?) грудей в округлостях синей кофточки. Эту загадку рассыпанных по телу родинок и мест их обитания…

Извините, забылся.


10
Так, подождите. Сейчас включу свет. Это бывшая спальня Равеллы: кровать, столик с кружевами засохших красок, в углу мольберт у шкафа с одеждой. Эта картина? Единственный портрет, ей позировал человек, неравнодушный Равелле - отец её ребёнка.

Только посмотрите: едва проявленный цветом чёрным глаз смотрит на сером подобии подбородка криво, и неожиданно из середины лица выкорчеванный нос на лобной пластине висит, две тёмных пучины ноздри. И этот рот, от губ излишков избавленный, в подобии застывшей улыбки на щеке коричневой... Словно музыканты собрались в оркестр, но дают не всем известную симфонию, а, спутав инструменты, играют без умения, как попало, чужие партитуры. Но обратите внимание, как детально, с любовью сделаны чёрные лацканы пиджака и сложный узор - эта жёлтая пунктирная роза на верхнем кармане цветёт, как сшиты синими нитками четырёхглазые пуговицы, как чуть вывернут шов на плече...


11
Кем я был для Равеллы? Никем…

Помню, была одна дождливая ночь.

В сырых, асфальтовых впадинах вдруг расплескалось серебро фонарей - и так хорошо, и так грустно сделалось, когда дверь такси раскрылась и золотая гармонь растянулась на мокрой стене. Громадная тень букета цветов медленно вытянулась из салона, сливаясь с девичьим силуэтом. Звонкий, радостный смех, цокая каблуками, ускользал в тёмном переулке, всё дальше и дальше уводя под руку моё бойкое настроение, пока его не сменила щемящая тревога: чёрные крылья беспокойно затрепыхались у электрической свечи.

Всё та же ночь, теперь блестящая, наряженная напряжёнными фонарями, резко, со свистом выдохнула, и мои записи, эти нежно-дурацкие стихотворения, сорвались с рук и разлетелись, расплескались по ширине мокрой улицы. Чернила сползли с влажных строк. Как блеклые медузы, страницы стекали сквозь пальцы. Один стих, написанный возвышенно, с эпитетами столь же мягкими, сколь и манерными, лежал во внутреннем кармане пиджака. Рядом урна стояла. Иногда я жалел. Я сидел на лавке под чёрным пламенем клёна и молча смотрел, как её ажурной сеткой покрытые ноги в ярко-красных туфлях и коротковатой юбке тихо прошли мимо меня...

Так кем я был для Равеллы? Очередным образом города, другом с детства и не более… Не более.


12
Понятое до конца - перестаёт быть правдой. Приглядитесь, что вы видите? Пасмурный день? Деревянную лестницу, зигзагами падающую к пляжу? На крутом склоне? Конечно, это лестница. С её рубленым нервом: всё не то, всё не так, всё не то, всё не так, - передняя нога делает разворот на площадке, чтобы задняя её догнала, затем продолжает, - всё не то, всё не так... Куда она ведёт? К пляжу, говорите? К реке вне кадра? У дьявола покров всегда неприметный. Обратите внимание на детали: на границе между склоном, усыпанным сепией трав, и облачным небом - нет ни одинокого дерева, ни куста, ни торчащих треугольников крыш. Просто выглаженная от помех линия горизонта, и лестница теряет у самого верха свою оснастку поручней... Что вы так улыбаетесь, Андрей Викторович? Неужели потеряли правду этой картины? Значит, хотели бы тоже искупаться в этом трауре неба, спрыгнув с верхней ступени?

Ну что? Пойдёмте на второй этаж?


13
Андрей Викторович, чай готов. С сахаром будете иль с молоком? Андрей Викторович? Вы где? Ушёл что ли?

Письмо?

"Милый мой курносый ребёнок! Андрюша!

Как бы я хотела и дальше продолжать видеть твои маленькие ручки, которые, быть может, как у твоего папы, вырастут для письма, а может, для кисти; видеть твои чёрные пуговки-глазки, твой ободок совершенного лица.

Так сложилось, что мне придётся отдать тебя родственникам. Сердце обливается слезами - как я тоскую! И сейчас, видя твои пухлые губки, так и хочется расцеловать тебя. Но не могу! Не могу!
 
Знай, что я всегда видела тебя так отчётливо - как солнце на восходе (папа написал бы красивше), видела тебя как моего маленького королька, моего блинчика - единственного и неповторимого. Я жила в большой неправде с шестнадцати лет, когда впервые смогла посмотреть на настоящее лицо человека, увидеть эти странные, но часто отталкивающие черты. И тебя, кто бы что ни говорил про меня, я видела, мой милый Андрюша, видела, видела!

Надеюсь, что воздержусь, чтобы не зацеловать тебя на прощание!

Всего хорошего тебе в жизни, мой блинчик!

Твоя мама Равелла."

Ох, Равелла... Равелла…



***
Поставив последнюю точку на тринадцатом листе, Николай Гарич - молодой писатель и переводчик - снял бумагу с печатной машинки. Аккуратно сложил свой сборник выдуманной и не очень жизни в конверт, сунул в карман, туда же - письмо. На вешалке у двери: шляпа, пальто. Рядом пустая детская кроватка - на выброс. Вышел во двор. Его пальцы, вышколенные долгой ложью, устали, прижались к холодной ограде. Там, вдалеке, к мосту шла Равелла.

Николай, имевший два билета в кармане в вечный театр, не был уверен, что Равелле понравится спектакль без лиц.