Следствие

Стук в дверь был таким тихим, что его можно было принять за игру воображения. Но Иуда всё равно вздрогнул.

Он давно перестал ждать гостей. Те, кто хотел убить его, давно умерли. Те, кто хотел простить, так и не родились.

Он жил один и писал книгу. Не об Иисусе. О себе.

Он хотел успеть рассказать свою историю раньше, чем её снова расскажут другие.

Стук повторился.

— Войдите, — сказал Иуда.

Дверь открылась.

На пороге стоял высокий худой человек в старомодной шляпе и потёртом плаще. Казалось, его одежда старела вместе с ним.

Гость долго молчал, разглядывая хозяина дома.

Потом тихо сказал:

— Я тебя узнал.

— Вы ошиблись.

— Нет. Ты — Иуда.

Иуда усмехнулся.

— Допустим. Что изменится, если я соглашусь?

— Всё.

— Для кого?

— Для всех.

— Забавно... А я и не знал, что существуют эти самые «все».

Незнакомец вошёл в комнату и бесцеремонно сел напротив.

— Вот теперь я узнаю тебя. Ты состарился, но всё такой же. Кстати, с каких пор ты начал стучать, прежде чем войти? Раньше ты вламывался куда хотел без всякого стука. Новые времена?

— Можно и так сказать. Раньше я был обычным следователем. Теперь работаю на совесть.

— Совесть?

— Представь себе.

— Не представляю.

— Ладно. Сейчас это не важно. Ты предал своих.

— Своих? — переспросил Иуда. — Каких ещё своих?

— Родину. Народ. Веру.

— Странно. Я всю жизнь слышу эти слова. Но никто ни разу не объяснил мне, что они означают.

Незнакомец слегка подался вперёд.

— Рассказывай. Как тебя завербовали?

Иуда засмеялся.

— Все вы одинаковые. Вас совершенно не интересует человек. Вам нужна схема. Кто завербовал? Когда? За сколько?

Он помолчал.

— Нет. Всё началось гораздо раньше.

— Когда?

— С поцелуя.

Незнакомец поднял глаза.

— С какого ещё поцелуя?

— Мне было лет пять. У бабушки был день рождения. Взрослые окружили меня.

— Поцелуй бабушку! — требовали они.

Я молчал.

— Ну что же ты? Она тебя любит! Она столько для тебя делает!

Они улыбались одинаково. Будто заранее договорились, какими должны быть их лица. Они не могли не видеть, что бабка меня ненавидит.

Теперь я это понимаю. Тогда — только чувствовал.

Мне хотелось убежать. Но вокруг стояли взрослые. Всё так же улыбались. Ждали.

Я подошёл, поцеловал её.

Впервые в жизни я сделал то, чего совсем не чувствовал.

— Разве так целуют тех, кого любят?! — возмутился кто-то.

— Оставьте его, — вдруг сказала бабка. — Он меня не любит.

А ты меня любишь?

Я спросил её взглядом.

Мы долго смотрели друг на друга, пока мать не увела меня в другую комнату.

В тот день я понял одну вещь. Любовь не обязательна. Чувства можно заменить исполнением.
Иуда посмотрел на гостя.

— Странно, правда? Все помнят поцелуй Иуды. Но никто не спрашивает, сколько поцелуев было до него.

Следователь промолчал.

— После той истории стало проще. Меня учили любить тех, кого я не любил. Уважать тех, кого не уважал. Есть то, от чего меня выворачивало. Петь ваши дурацкие песни. Улыбаться, когда хотелось плакать.

— Что было потом?

— Потом мать научила меня благодарить.

— За что?

— За ремень.

В комнате повисла тишина.

— Потом учитель научил уважать.

— Кого?

— Того, кого боялись остальные.

Иуда замолчал.

Следователь ждал.

— Потом государство учило меня любить родину.

— Полюбил?

— Нет.

— Тогда что?

— Научился делать вид.

Он долго смотрел в окно.

— Главное — никогда не спрашивать зачем. Взрослые всегда знают лучше. Сначала дома решали, кого любить. Потом — в школе. Потом — в университете. Потом — в кабинете следователя.

Он усмехнулся.

— Знаешь, какие были мои первые заповеди? Не спорить. Не мешать. Не жаловаться. Не огорчать взрослых. Слушаться. Любить всех. Быть виноватым. Принимать всё, что скажут. Поклоняться тем, на кого укажут.

И никогда не портить настроение окружающим.

Он замолчал.

— Забавно...

Следователь впервые перебил его:

— Нет. Не забавно.

Иуда поднял глаза.

— Тогда как?

— Обыкновенно.

— Что?

— Так воспитывали всех.

Иуда улыбнулся.

— Именно.

В комнате снова стало тихо.

— Первой исчезла любовь. Потом уважение. Осталось только послушание.

— Это проблемы твоей семьи.

— Нет.

Иуда покачал головой.

— Это была первая репетиция государства. Сначала тебе говорят, что чувствовать.

Потом — что говорить. Потом говорят, кого ненавидеть.
А однажды спрашивают, готов ли ты писать доносы.

— Ты мог отказаться.

— Правда?

Иуда улыбнулся почти ласково.

— А ты когда-нибудь пробовал?

Следователь отвёл взгляд.

— Да, я стал осведомителем. Писал. Доносил. Ненавидел себя. Каждый раз обещал, что это в последний раз.

Иуда замолчал.

— Но мне говорили: "Если хочешь остаться среди своих — пиши. Так ты спасёшь и их, и себя".

Он усмехнулся.

— Теперь уже не помню, кто это сказал. Твой дед, твой отец или ты.
Следователь молчал.

Иуда открыл ящик стола, достал пачку старых, пожелтевших листов с потускневшим гербом и бросил их на стол.

— Узнаёшь?

Следователь взял один лист.

Повертел в руках.

— Облигации.

— Те самые. Когда-то мы называли их будущим.

Он усмехнулся.

— Помнишь, как люди дрались за них? Верили, что однажды всё это станет богатством.

Следователь молчал.

— Тебе ведь тоже платили ими?

— Было такое.

— Забавно...

Иуда покачал головой.

— Нет.

Почти шёпотом, он продолжил:

— Забавно не это.

Он посмотрел прямо на следователя.

— Забавно, что меня всю жизнь учили верить бумаге больше, чем собственным глазам.

Следователь аккуратно положил облигацию обратно.

— Ты опять всё сваливаешь на других.

Иуда кивнул.

— Конечно.

После короткой паузы добавил:

— Так ведь меня тоже этому научили.

Следователь впервые не нашёлся с ответом.

Иуда продолжил уже спокойно:

— Да, я писал доносы. Писал. Ненавидел себя. Каждый раз говорил себе, что это в последний раз.

Но потом мне объясняли:

«Если хочешь остаться среди своих — пиши. Так ты спасёшь и их, и себя».

Он провёл ладонью по старым бумагам.

— Не помню, кто это говорил: твой дед, отец или ты.

Он поднял глаза.

— Потом я понял одну простую вещь.

Я никого не предавал. Потому что предают своих. А своих у меня давно не осталось. Их отнимали постепенно.

Сначала любовь. Потом дом. Потом страну. И в конце концов - меня самого.

Ты спрашиваешь, когда меня завербовали? Формально — вместе со всеми.

На самом деле — в тот день, когда заставили поцеловать бабушку. Всё остальное было лишь повторением.

В комнате стало тихо.

Следователь долго смотрел в пол.  Потом поднял голову.

— Нет.

Иуда удивился.

— Что — нет?

— Не повторением.

Иуда молчал.

— Каждый следующий раз был твоим собственным выбором.

Впервые за весь разговор Иуда не ответил сразу.

В комнате стало тихо.

Следователь долго смотрел в пол.

Потом поднял голову.

— Значит, виноваты родители?

— Нет.

— Учителя?

— Нет.

— Государство?

— Нет.

Следователь впервые улыбнулся.

— Тогда кто?

Иуда долго молчал.

— Все понемногу.

— Очень удобно.

Иуда поднял глаза.

— Думаешь?

— Думаю.

Следователь наклонился вперёд.

— Ты всё время рассказываешь, что с тобой сделали другие.

Он постучал пальцем по столу.

— Но ведь доносы писал ты.

— Я.

— Подпись была твоя?

— Моя.

— Значит, выбор тоже был твой.

Иуда долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Ты прав.

Следователь даже растерялся.

— Прав?

— Конечно.

Он устало улыбнулся.

— Каждый раз выбор был мой.

Следователь удовлетворённо откинулся на спинку кресла.

— Значит, разговор окончен.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты задал не тот вопрос.

Следователь нахмурился.

— А какой должен был задать?

— Не почему я соглашался.

Иуда посмотрел ему прямо в глаза.

— А почему мне с пяти лет никто не позволял сказать "нет".

Следователь промолчал.

— Вот это был бы правильный вопрос. И знаешь, что самое смешное?

— Что?

— До сих пор никто его не задал.

Следователь промолчал. Потом поднялся, поправил старую шляпу и  вышел. Дверь даже не скрипнула.
— Постой...
Иуда бросился следом, но на улице уже никого не было.
Он долго стоял на пороге, потом вернулся. Дом снова стал таким же пустым, каким был всегда.
Он сел за стол. Перед ним лежала толстая рукопись. На титульном листе было написано:
«Евангелие от Иуды».
Он долго смотрел на эти слова. Потом аккуратно зачеркнул первое. Потом — второе.
 Затем взял чистый лист, поднёс перо, и...
Впервые за две тысячи лет не знал, с чего начать.