Страх Хомы Брута - Вий

Поиск ответов на вопрос о том, почему именно погиб Хома Брут при встрече с нечистой силой не оставляет умы исследователей и приводит к самым разным суждениям от глубоко философских о перевернутом художественном мире повести до эпатажных выводов о стремлении героя к прелюбодеянию.

Очевидно, что Хома Брут погиб от страха, об этом сказано прямо: «Бездыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел из него дух от страха». Можно утверждать, что все восприятие окружающей действительности героем пронизано страхом, даже само слово лейтмотивом проходит через всю повесть и встречается в ней не меньше двенадцати раз в различных контекстах.

Но чего и почему, собственно, боялся Хома Брут. Как он жил? И не от того ли погиб, что и был духовно мертв. Впрочем, он жил так же, как и все остальные воспитанники бурсы. Автор изображает сам уклад жизни в Братском монастыре далеким от истинной духовной жизни. Грамматики, философы и риторы озабочены лишь тем, как получше поесть, выкурить люльку или выпить горелки. По сути дела, бедный «ученый народ» заботился о прокормлении и был «необычайно прожорлив».

Но если в грешны все, то почему же именно Хоме выпала участь быть оседланным ведьмой, после чего и произошла череда событий, приведших героя к трагическому финалу.

Само имя Хома – просторечная форма имени Фома, что соотносится с библейским апостолом и эпизодом явления воскресшего Христа, когда Фома усомнился, вследствие чего возникло словосочетание Фома неверующий. Фамиля героя тоже значима, слово обрело оттенок значения предательства и связано с выражением «И ты Брут?», сказанным Юлием Цезарем своему убийце.

Забота о духовном или о спасении души не присуща Хоме, напротив, герой повести наделен целым ассортиментом разных грехов: чревоугодие, сквернословие, вранье, глупость, трусость, сребролюбие и блуд. «Философ Хома Брут был нрава веселого, - характеризует его автор. – Любил очень лежать и курить люльку. Если же пил, то непременно нанимал музыкантов и отплясывал тропака. Он часто пробовал крупного гороху, но совершенно с философическим равнодушием, - говоря, что чему быть, того не миновать». Возможно, неблагочестивый образ жизни приводит героя к постоянному страху перед всем окружающим, от тишины или вытья волков до самой ведьмы.

Уговаривая старуху пустить их переночевать, Хома сам предрекает недоброе в случае нарушения каких-либо правил: «И если мы что-нибудь, как-нибудь того или какое другое что сделаем, - то пусть нам и руки отсохнут, и такое будет, что Бог один знает. Вот. Что!» Именно после этих слов старуха смягчилась и пустила заблудших на двор, хотя и отказала в ужине. Интересно, что Хома при этом откровенно врет, выпрашивая еду: «А мы бы уже за все это, - продолжал философ, - расплатились бы завтра как следует – чистоганом. Да, - продолжал он тихо, - черта с два получишь ты что-нибудь!»

Сразу после отказа в пище Хома вытаскивает за хвост карася, подтибренного с воза богословом по привычке: «…философ Хома запустил руку в его карман, как в свой собственный, и вытащил карася».

Старуха размещает гостей по отдельности. И именно Хома оказывается в овечьем хлеву, что в библейской традиции, будучи местом рождения Христа, символизирует как смирение, так и прообраз искупительной жертвы Христа – Агнца Божьего, уготованного на заклание подобно тому, как в хлеву выращивали ягнят для жертвоприношения.

Но сам Хома - философ семинарии, который должен был бы стремиться к следованию путем Христа, оказывается вовсе не агнцем, а грешником, именно к нему является ведьма как раз после того, как он «оставшись один, в одну минуту съел карася».
Рыба – библейский символ, акроним фразы Иисус Христос Сын Божий Спаситель, символ крещения и стремления жизни во Христе. Нов контексте повести все снова будто бы становится наоборот и вместо стремления к духовной жизни, съевший карася Хома, видит перед собой ведьму, будто бы приняв украденную в нечистом месте пищу, он осквернился, если бы для него это было возможно, или причастился таким образом к неким таинствам того места, в которое попал, соединившись с его энергий и законами. Вместо того, чтобы «заснуть мертвецки», герой видит ведьму и ему открывается потусторонний мир. Да и сам Хома некоторым образом, какой-то бессознательной частью себя, будто бы принадлежит к иному миру, ведь его завораживает полет с ведьмой.

Невероятные картины открывались Хоме во время полета. «Он видел, как вместо месяца светило там какое-то солнце; он слышал, как голубые колокольчики, наклоняя свои головки, звенели. Он видел, как из-за осоки выплывала русалка, мелькала спина и нога, выпуклая, упругая, вся созданная из блеска и трепета». Особенная музыка проникла в душу философа. Хома боялся, но при этом: «Он чувствовал бесовски сладкое чувство, он чувствовал какое-то пронзающее, какое-то томительно-страшное наслаждение».

Заклятия против духов помогли Хоме избавиться от всадницы. Из мести и от страха начал философ колотить старуху поленом, пока ее дикие вопли не стали «приятнее и чище, и потом уже тихо, едва звенели, как тонкие серебряные колокольчики, и заронялись ему в душу». Хома почувствовал, что ведьма не была теперь старухой, и на рассвете, под блеском золотых глав киевских церквей перед ним оказалась красавица, которая «стонала, возведя кверху очи, полные слез».

Случившееся пробудило в герое особые чувства: «Затрепетал, как древесный лист, Хома: жалость и какое-то странное волнение и робость, неведомые ему самому, овладели им». Но герой не способен был осознать возникшее чувство, а уж тем более принять ответственность за содеянное. Поэтому, вернувшись в Киев, он отвлекся от мучивших поначалу мыслей, «перемигнулся на одном конце (рынка) с какою-то молодою вдовою… и был того же дня накормлен пшеничными варениками» и прочим, а вечером в корчме он «при всех бросил жиду-корчмарю ползолотой». Следует отметить, что Хома при этом «глядел на приходивших и уходивших хладнокровно-довольными глазами».

Но герою не удается надолго предаться вольной гульбе, страшная кара настигает грешника, Хому насильно везут читать отходную и молитвы по завещанию дочки одного богатого сотника. Философ словно бы не видит связи между произошедшими событиями, не понимает да и не верит в то, что панночка, изъявившая пред смертным часом, чтобы именно Хома Брут читал по ней молитвы, и есть та самая ведьма. Хома не видит, что его настигает кара то ли за все грехи и образ жизни его несознательный, то ли за то жестокое отношение, которое он проявил к ведьме, ставшей прекрасной девушкой после его побоев.

Все события повести на самом деле не несут новеллистического финала, но скорее закономерны и развиваются логично и неизбежно. Троекратное сказочное повторение событий отлично отражает нарастание страха героя и возрастание мощи нечистой силы.

В первую ночь Хома убеждал себя, что бояться нечего и пытался следовать привычному для себя порядку, проявляя полную бездуховность: «Эх, жаль, что во храме Божием не можно люльки выкурить!», - думает герой, зажигая побольше свечей повсюду, свет которых не спасает его душу и не помогает защититься от почерневших окладов потемневших мрачных икон и мертвой тишины храма. Может быть поэтому автор восклицает: «Страшна освещенная церковь ночью, с мертвым телом и без души людей!» - будто бы у Хомы души-то вовсе и нет или она не учитывается, душа же ведьмы, очевидно, принадлежит темному миру. Впрочем, автор мог иметь в виду отсутствие прихожан.

В любом случае притягательная красота панночки губит Хому, который согрешил, соблазнившись посмотреть на нее. «Он отворотился и хотел отойти; но по странному любопытству, по странному поперечивающему себе чувству, не оставляющему человека, особенно во время страха, он не утерпел, уходя, не взглянуть на нее и потом, ощутивши тот же трепет, взглянул еще раз». Панночка поражала красотой, ведь «в ней «не было тусклого, мутного, умершего». «Оно было живо», - сказано в тексте. Живое и мертвое меняются местами, красавица поднимается из гроба и обращается трупом синей мертвой старухи.

После пережитого Хома не обратился к Богу в душе своей, не молился или каялся, а старался отдалиться от произошедшего, не думать о случившемся: «Когда он проснулся, все ночное событие казалось ему происходившим во сне». Хома предался обыкновенному времяпрепровождению, будто старясь сильнее предаться грешной жизни: «…съел почти один довольно старого поросенка», «с трубкой в зубах глядел на всех необыкновенно сладкими глазами», «перезнакомился со всеми», «одна смазливая молодка хватила его порядком лопатой по спине, когда он вздумал пошутить и полюбопытствовать, из какой материи у нее была сорочка и плахта».

А к вечеру Хома не то, что одумался, а просто начал бояться надвигающегося. В этот раз ведьма предстала в облике трупа старухи и «начала выговаривать мертвыми устами страшные слова» заклинаний. Теперь уже Хома с полной самоотдачей читал не только молитвы, но и заклятья. После второй ночи философ поседел. Вместе с цветом волос он утратил и веселый свой нрав. Попытка побега не удалась. Ближе к ночи Хома пытался убедить себя в том, что не следует бояться: «Чего боюсь? Разве я не козак? Ведь читал же две ночи, поможет Бог и третью». Но, вероятно, Хома был уже обречен. Подступала адская ночь, когда вой волков был не похож сам на себя. При приближении к церкви стали видны «ее ветхие деревянные своды, показывающие как мало заботился владетель поместья о Боге и о душе своей».

В третью ночь является Вий. Следует отметить особое значение взгляда в повести. У Вия «длинные веки опущены были до самой земли». Возможность увидеть Хому появляется только когда «все сонмище кинулось подымать ему веки», словно бы нечистая сила объединила усилия. Хома чувствует, что самому ему нельзя смотреть на Вия, но так же, как и в случае с ведьмой, он не совладал с собой. «Не гляди!» - шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел он и глянул». Интересно, что именно в этот момент Вий указал на философа «железным пальцем» (железным было и его лицо, как и крышка гроба, где лежала панночка), именно в этот момент нечистая сила бросилась на Хому, и «вылетел дух из него от страха».

Тот же мотив гибели героя от страха есть и в послесловии: «А я знаю, почему пропал он: оттого, что побоялся», - говорит Тиберий Горобец, молодой философ. Но послесловие показывает, что сама жизнь продолжается и гибель Хомы ничего не изменила, никого ничему не научила. Молодой философ, словно бы пришедший на смену Хоме «с жаром энтузиаста начал пользоваться своими правами», которые заключались в возможности курить и пить. «Лестница на колокольню была чрезвычайно безалаберно сделана», - то есть никто не стал уделять больше внимания и прилежание делам духовным и обустройству дома божьего, никто не устремился к духовной жизни. Да и расклад в противостоянии сил добра и зла остался прежним: и раньше люди повсюду усматривали деяние ведьм и темных сил, что охотно обсуждали, и теперь: «Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, - все ведьмы», - убежденно, со знанием дела говорит Тиберий. Имя героя можно трактовать как отсылку к Тиберию Бруту, сыну Луция Брута в римской истории, фамилия же героя Горобец, в переводе с украинского означает воробей, в религиозной традиции рассматривающийся как мелочная нечистая птица с негативной репутацией.

По сути, в послесловии прописаны все условия для повторения произошедших в повести событий, нынешний звонарь, Халява, не утратил своей привычки воровать, текст заканчивается именно таким эпизодом: «При чем не позабыл, по прежней привычке своей, утащить старую подошву от сапога». Указание приобретает особую комичность, если вспомнить, что по происхождению слово халява/холява означает голенище сапога, которое изнашивалось медленнее подошв.

Таким образом, новый виток взаимодействия сил добра и зла не только возможен, но во многом предполагается: все так же бездуховны герои, не устремлены к благочестию, а думают, что кары за греховную жизнь можно избежать, если не бояться нечистой силы, тогда как ведьмы все так же разгуливают по белу свету.