Больничный покой. глава 4. ночь единения

«В больнице ночь — это не время суток, а отдельная жизнь. В ней есть место и ужасу, и смеху, и тихой благодарности за то, что ты всё ещё здесь».

Десять вечера. Свет гаснет.

Я лежу на спине, вглядываясь в темноту. Окно не зашторено, и сквозь него пробивается мутный, желтоватый свет города. Где-то вдалеке гудит ночной проспект. Кажется, он совсем близко, но на самом деле между мной и ним — стена, коридор, пост медсестры и целая жизнь, которая продолжается там, без меня. А здесь, в этой палате, жизнь бурлит по-своему, наполняясь новыми людьми и эмоциями.

В одиннадцать в соседней палате начинает задыхаться тётя Рая. Её дыхание — тихие, мокрые хрипы. Короткое, частое, как у загнанной птицы. Через несколько минут хрипы стихают, дыхание выравнивается. В палате снова воцаряется тишина.

В половине двенадцатого у девушки напротив, которую привезли и уложили всего час назад, включается телефон. Она смотрит что-то в наушниках, и её лицо освещается холодным синим светом. Она плачет. Беззвучно. Слёзы текут по щекам, она их не вытирает.

В три часа я просыпаюсь сама. От удушья. Сажусь на кровати, растираю лицо руками. Сердце колотится где-то в горле. Кажется, я что-то очень важное забыла. Но потом вспоминаю: ничего я не забыла. Я просто здесь. В палате на пятом этаже. У окна, выходящего на цветущие яблони.

К четырём утра тишина становится густой, как кисель. Даже девушка в наушниках спит. Тётя Рая храпит.

А я всё ещё не сплю. Смотрю, как медленно светлеет потолок. От серого к бледно-белому. От бледно-белого — к предрассветному.

Капельница больше не капает. Её сняли ещё в десять вечера. Теперь только я и тишина.

Перед самым рассветом я наконец проваливаюсь в сон. Без снов. Без мыслей.

В полусне я слышу крики. Кто-то ходит по коридору. В голове мелькает мысль, что кому-то не спится, но усталость не даёт проснуться и выяснять, что происходит. Приходится открыть глаза и поднять голову, когда звук голоса приблизился совсем близко к кровати.

— Ааааааа! — прокричал алкаш Серёга и отпрыгнул в сторону.

Мне не было страшно, просто не хотелось сейчас приводить его в чувства. К счастью, на помощь вышли мужчины из палаты и начали его успокаивать. Мужчина помоложе спросил, всё ли у меня в порядке, и, вспомнив, что не надел штаны, извинился и пошёл одеваться. Мужчина постарше направился к посту дежурной медсестры с вопросом, почему никто не реагирует на поведение Серёги. На что милая женщина средних лет ответила, что она слушала и ждала, чем всё закончится. Затем она вышла из-за стойки поста и подошла к кровати, где Серёга уже лежал и пытался уснуть. Она заботливо укрыла его одеялом и спокойно сказала: «Всё хорошо». Все разошлись по палатам. Я засыпала под беседу мужчин, которые обсуждали произошедшее.

Утро было добрым. Люди, выходящие из палат, подходили к Серёге, который уже бодро сидел на кровати, и спрашивали, что случилось. Он объяснял это тем, что ему приснился страшный сон, и он сам очень испугался. Ко мне подошёл молодой мужчина, который успокаивал его ночью, и сказал:

— Я в жизни с такими людьми не сталкиваюсь и не общаюсь, а оказывается, они очень смешные и милые ребята.

Без осуждения и с принятием людей такими, какие они есть, мы продолжили беседу о предстоящем завтраке.

Огромный старый коридор, наполненный людьми, напоминал вьетнамские улочки, где кипит жизнь.

Кто-то отправился на утренние гигиенические процедуры. Кто-то делился впечатлениями о прошедшей ночи. Почти каждый подходил к Серёге, и все улыбались, переводя произошедшее в шутку. Цыганка Земфира подошла ко мне, поинтересовалась моим здоровьем. Мы улыбнулись друг другу и пожелали хорошего дня. В коридоре замаячила громкоголосая женщина с тележкой, развозящая завтрак. Царила атмосфера приятной суеты и радости нового утра. Бабушки объединялись в группы и обсуждали насущные проблемы. Медсёстры, как пчёлы, кружили по коридору, собирая кровь из вены у вновь прибывших пациентов.