Адемар.
Когда последний луч солнца скрылся за горизонтом, а осенний лес, величественно раскачиваясь от еще теплого ветерка, готовился ко сну, над макушками засыпающих деревьев, в своем чарующем наряде, медленно выплывала ночная королева луна. И в тоже мгновение звезды, пританцовывая свой повседневный менуэт, постепенно наполняли светом вечернее небо. В воздухе висела завораживающая тишина, лишь изредка нарушаемая легкой мелодией нескольких скрипок, на которых оркестр сверчков давал свой очередной, ночной концерт. Скрип плохо смазанных колес безжалостно разрушил ночную гармонию звуков.
По лесной проселочной дороге, переваливаясь с боку на бок, тащился старый экипаж. Нередко возникало ощущение, что легкое дуновение осеннего ветра, словно пушинку подхватит и перевернет эту старую тарахтелку на обочину. В экипаже сидел молодой человек в черной шляпе. Еще несколько минут назад, все его силы были направлены на то, чтобы немного вздремнуть, но все оказалось тщетно. Постоянная тряска ни на минуту не давала возможности сомкнуть глаз. И в эти минуты он погрузился в глубокие раздумья.
– Дела наши плохи, ваше благородие, – проворчал кучер, не оборачиваясь. – Вон какие тучи надвигаются! А ведь еще мгновение назад небо было ясное, чистое... Не иначе как знак судьбы.
– Чем же это плохо? – лениво отозвался пассажир, равнодушно наблюдая за потемневшими облаками. – Осенний дождь приносит благодать земле.
– Оно, может, и так, сударь, – проворчал кучер, натягивая поводья, – да только благодать эта – для крестьян, что поле пашут. А для путников – лишь грязь и разбитые дороги. Да и разбойников в такую погоду угораздит – кто их приметит в темноте? Уж лучше бы встретить волков, чем этих головорезов.
– Не будь столь суеверен, – с легкой усмешкой ответил молодой человек. – Говорят, страх порождает тени даже там, где их нет.
– А говорят и другое, – буркнул старик. – Не всякая тень безобидна.
Словно в ответ на его слова, с неба упали первые теплые капли, но уже через мгновение их сменил густой, тяжелый ливень. Экипаж заскрипел, раскачиваясь еще сильнее, а старик тихо выругался, натягивая воротник.
Еще сто лет назад, во время войны Локардельской Унии с Арвиндейлом, в этой местности проходили страшные бои. Дорога, о которой говорил возница, не один раз переходила из рук в руки враждующих сторон. Почему и получила название «Трофейная». Уже под конец войны, король Унии Роберт распорядился поставить на этой дороге блок пост, который через некоторое время превратился в лагерь беженцев, а уже после окончания войны в город, где базировались Унийские резервы. Этот город получил название Фардейл. Через некоторое время, войска оставили Фардейл, а власти Унии тогда и вовсе позабыли о нем. «Трофейная» превратилась в одну большую, нескончаемую выбоину, а город теперь постепенно разваливался, потому «Городом» назвать его можно было с трудом. Дорог, как таковых, не было вообще, были лишь одни направления. Почти во всех домах протекала крыша, за малым исключением лишь тех домов, у которых её вовсе не было. Путнику, впервые посетившему Фардейл, могло показаться, что город сей объят мертвым сном. Что было далеко от истины. Ни дня не проходило здесь без нового происшествия или диковинного события. К тому же, именно здесь находился лучший на всем материке бордель, куда стекались гости из самых отдаленных краев.
Экипаж продолжал свой путь. Лес редел, и вдали показалась одинокая башня — верный знак, что дорога ведет в Фардейл.
— Приехали, ваше благородие! — прокричал кучер сквозь шум проливного дождя, с силою натягивая поводья и осаживая утомленных лошадей.
Молодой человек огляделся. После невольных раздумий о «лучшем борделе на континенте» он подсознательно ожидал увидеть если не роскошный дворец, то по крайней мере здание, утопающее в ярких огнях. Однако действительность Фардейла быстро отрезвила его.
Сквозь сплошную пелену тяжелого дождя проступили очертания приземистого, мрачного строения. Нижний этаж его был сложен из грубого, покрытого вековой грязью дикого камня, а верхний — сбит из потемневших, почти черных от сырости дубовых бревен. Покосившаяся крыша, местами просевшая под собственной тяжестью и густо заросшая мхом, казалось, едва выдерживала напор разбушевавшейся стихии. Знаменитая на весь свет обитель порока, очевидно, таилась где-то в глубине, в темных лабиринтах ветшающего города, а пред ними высился лишь первый форпост здешней цивилизации. Над массивной дубовой дверью, окованной ржавым железом, отчаянно стонала под порывами ветра старая вывеска, краска на которой давно облупилась, превратив название в нечитаемое пятно. Единственным утешением во тьме служили узкие, подобные бойницам окна: сквозь их неровные стекла пробивался тусклый янтарный свет.
Незнакомец расплатился с кучером и направился к массивной двери. Трактир, вросший в старые камни площади, был полон жизни: в углу кто-то бряцал на лютне, над столами витали густые клубы дыма, а мерцающий свет свечей плясал на деревянных стенах. Он едва ступил на порог, как его окликнул улыбчивый хозяин заведения:
– Чем могу услужить, сударь?
– Кружку эля, – ответил он, снимая шляпу и стряхивая с плеч дорожную пыль.
Трактирщик исчез за стойкой, загремев тяжелой посудой. Постояльцы продолжали пировать, не обращая внимания на нового гостя. Чуть поодаль кто-то, споткнувшись, с шумом опрокинул скамью, но никто даже не прервал веселья. Наоборот, взрыв хохота заглушил ругань упавшего.
Хозяин заведения вернулся, со стуком опустив перед гостем исходящую густой пеной кружку. Окинув оценивающим взглядом добротное сукно плаща и ухоженное лицо молодого человека, он хитро прищурился, оперся о стойку и понизил голос:
– Если сударь приехал издалека и желает чего-то более изысканного, чем наше скромное варево... Я сразу понял, что вы из благородных. Уж не дорогу ли к нашим знаменитым «ночным розам» вы ищете? Весь континент знает, что лучшего борделя, чем у нас в Фардейле, не сыскать отсюда и до самого океана. Любые капризы за ваше серебро, сударь!
Молодой человек даже не прикоснулся к выпивке. Он равнодушно скользнул взглядом по пышной пивной пене и, наклонившись к хозяину, негромко спросил:
– Меня интересуют не девицы. Вы, случайно, не знаете господина Адемара?
Трактирщик, продолжая лениво вытирать стол засаленной тряпкой, мгновенно посерьезнел. Ухмылка сводника сползла с его лица, уступив место маске напускной забывчивости:
– Случается, знаю, а случается – и не знаю. Фардейл — город темный, люди у нас скрытные. Память, знаете ли, порой требует хорошего подкрепления. Особенно когда спрашивают про таких почтенных господ.
На залитое элем дерево стойки со звоном легли несколько серебряных монет. Трактирщик ловко, одним движением ладони накрыл их и спрятал в карман фартука.
– Вспоминаю, сударь, вспоминаю, – тут же оживился хозяин. – Вам прямо на площадь, а там увидите дом с красной крышей. Это и будет его жилище. Только советую поторопиться, пока ливень дорогу совсем в кашу не превратил.
Молодой человек коротко кивнул и забрал свою кружку. Однако уходить сразу он не стал. Плотная, сероватая пена эля и резкий, кисловатый запах местного варева не внушали доверия, поэтому он просто держал глиняный сосуд в руке, выигрывая время. Ему хотелось прочувствовать атмосферу Фардейла и понять, к кому именно его отправил король.
Отодвинувшись от стойки, он прошел вглубь душного зала и присел на край длинной, покрытой жирными пятнами скамьи. Прямо напротив него, мрачно уставившись в стол, сидел одноглазый старик в поношенном кожаном колете — судя по шрамам на руках, бывший солдат или наемник, доживающий свой век в этой глуши.
Альберт аккуратно поставил кружку перед собой и, сделав вид, что просто поддерживает беседу, негромко произнес: – Трактирщик говорит, на этой площади мало приличных домов. Разве что тот, что с красной крышей... Его хозяин, должно быть, непростой человек для этих мест?
Старик медленно поднял свой единственный, мутный от хмеля глаз и внимательно оглядел Альберта. Заметив его благородную осанку, он хмыкнул, обнажив темные пеньки зубов.
– Красная крыша? — проскрипел старик, сплюнув на земляной пол. — Ты про Адемара, парень? Мой тебе совет: если жизнь дорога, держись от этой крыши подальше. Местное отребье обходит его дом за три версты. О нем говорят разное... Кто-то шепчет, что он бывший граф, кто-то — что опальный генерал, которого король Ричард лишил всего и выставил вон. Но одно я знаю точно: этот коренастый черт орудует железом быстрее, чем моргает твоя девка. Года два назад сюда сунулись трое заезжих головорезов, хотели поживиться его добром. Так он их прямо на пороге уложил, даже рубахи не замарал. Смерть за ним следует по пятам. Он никого не ждет и никого не жалует.
Молодой человек поднялся, напоследок все же поднес кружку к губам и сделал единственный, короткий глоток. Сморщившись от резкого, горького вкуса, он оставил недопитый эль на столе, поправил плащ и, больше не теряя ни минуты, покинул трактир.
Дождя на улице уже не было. Но после него, уличная дорога превратилась в сплошное месиво грязи и глины, а лужи таили в себе некую загадочность. А все дело в том, что определить глубину той или иной лужи было почти невозможно, да и разглядеть её на дороге приравнивалось к подвигу. Во-первых, во всем городе не работал ни один фонарь, потому что их и вовсе не было. Во-вторых, как я уже говорил, здешние дороги ремонтировались уже давно, в связи, с чем на некоторых из них образовались ямы размером с взрослую собаку.
Ловко лавируя между опасными участками, молодой человек добрался до нужного дома и постучал.
– Господин Адемар! – громко окликнул он.
Ответ последовал почти мгновенно, но был далек от приветствия:
– Убирайся прочь! Я уже все объяснил! Он сам упал с лестницы!
– Господин, вы, должно быть, ошиблись, – спокойно ответил молодой человек. – Меня зовут Альберт, я прибыл по поручению Его Величества короля Ричарда.
За дверью наступила пауза. Затем послышались шаги, и через мгновение дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял коренастый мужчина в заляпанной маслом рубахе, с короткими волосами, собранными в крошечный хвостик.
— Ну, раз уж сам король прислал, проходи, — прохрипел он, отступая вглубь дома.
Альберт шагнул через порог. Внутреннее убранство дома было простым, но говорило о своем хозяине: аккуратно развешанное оружие, чисто убранный стол, грубые, но прочные кресла. У камина стоял манекен в потемневшей кольчуге, рядом – латы, отполированные до зеркального блеска.
– Так чего хочет наш великий и непогрешимый монарх? – с явной иронией осведомился Адемар, наливая себе вина.
— Его Величество просит вас вернуться в Ловиндейл, — осторожно ответил Альберт, продолжая изучать интерьер.
Адемар фыркнул.
— С чего это вдруг, Ричард решил, что не может без меня жить? — усмехнулся он. — Или скучает по тем временам, когда лишил меня титула и земель?
– Король при смерти, – прямо сказал Альберт.
Рука Адемара, смазывавшего кольчугу, замерла на мгновение, но затем он продолжил движение, словно ничего не случилось.
– И? – только и спросил он.
– Он желает, чтобы вы вернулись в Ловиндейл. Наследник слишком юн, и ему нужен наставник, которому король может доверить его судьбу.
Адемар хмыкнул и, подошел к столу, на котором стоял кубок с вином.
– Любопытно, – заметил он, наливая себе вино. – Когда-то он отнял у меня титул и земли. А теперь, умирая, зовет обратно. Как трогательно.
– Согласитесь, ирония судьбы, – спокойно ответил Альберт. – Если вы примете предложение, вас восстановят в правах.
Герцог долго молчал, изучая отражение огня в бокале. Затем поднял взгляд.
– Я Вас больше не задерживаю – холодно ответил герцег.
Молодой человек немного помялся, но, осознав тщетность дальнейших пререканий, молча развернулся и покинул дом. Адемар долго стоял у камина, сжимая в руках кубок с вином. Его взгляд был устремлён в огонь, но мысли витали далеко.
Ричард был при смерти.
Весть ударила по сознанию подобно набатному колоколу, гул которого, разрастаясь, наполнил все уголки его души. Покоя не было более: тени прошлого поднялись из праха, вновь окутывая его шаги.
За окном вновь начинал моросить дождь.
Альберт, чувствуя странное волнение, вышел в холодную ночь и направился в трактир, намереваясь снять комнату и обрести, наконец, столь необходимый отдых.
Проснулся Альберт только ближе к полудню. За окном кто-то оглушительно распевал веселые песни, а в коридоре трактира беспрестанно раздавались крики, смех, топот сапог и звон посуды. Он тяжело вздохнул, потянулся и нехотя выбрался из теплой постели.
Спустившись вниз, он увидел трактирщика, неутомимо хлопочущего за стойкой.
— Доброго утра, сударь! — приветствовал его хозяин, с улыбкой протирая деревянный прилавок. — Надеюсь, ночь прошла спокойно?
— Благодарю, отдых был отрадным, — ответил Альберт, с трудом прогоняя остатки сна.
— Вам передали, что, как только закончите трапезу, вас будет ожидать карета на площади, — сообщил трактирщик, склоняясь ближе, словно сообщая нечто важное.
Альберт слегка нахмурился.
«Кто мог пожелать прислать за мною экипаж?» — подумал он, но воздержался от расспросов.
Позавтракав и расплатившись, он вышел на площадь. Дождь утих, но улицы оставались затянутыми грязью и лужами.
Возле башни с часами стояла карета. Не внушительный экипаж, окрашенный в глубокий алый цвет, с изящными золотыми узорами по бокам. В этом запустелом месте он выглядел странно, даже вызывающе.
Альберт поправил шляпу, шагнул вперёд и сдвинул брови, обращаясь к кучеру:
— Кто велел подать карету?
Кучер лениво приоткрыл один глаз, усмехнулся и кивнул в сторону дверцы:
— Пожалуй, вам лучше убедиться самим, сударь.
Альберт потянулся к дверной ручке и приоткрыл дверь.
— Долго же вы почивали, — раздался внутри знакомый голос, в котором сквозила лёгкая усмешка.
Альберт удивлённо вскинул бровь.
— Господин Адемар?
Герцог сидел в дальнем углу кареты, откинувшись на спинку сиденья. Его коренастая фигура, короткие волосы, аккуратно перехваченные на затылке, и холодный, цепкий взгляд человека, привыкшего замечать каждую деталь, говорили о внутренней напряжённости, несмотря на кажущееся спокойствие.
— Намерены ли мы и дальше молча стоять, разглядывая друг друга, или, быть может, тронемся в путь? — произнёс он ровным тоном, едва заметно изогнув губы.
Альберт медлил, всматриваясь в него, словно пытаясь постичь нечто неуловимое.
— Вы… уже приняли решение? — наконец молвил он.
Адемар слегка прищурился.
— Если я здесь, разве недостаточно этого ответа? — сухо бросил он, затем постучал костяшками пальцев по стенке экипажа.
Колёса со скрипом пришли в движение.
Прошло уже несколько часов с тех пор, как экипаж выехал из Фардейла. Колеса мерно скрипели, повозка слегка покачивалась на ухабах, а возница беззаботно насвистывал какую-то деревенскую мелодию.
Внутри кареты установилась тишина. Альберт, подавленный этим гнетущим молчанием, наблюдал, как за окном мелькали деревья, холмы и редкие просветы голубого неба. Мысли его путались. Он несколько раз пытался заговорить, но слова застывали на языке.
Адемар сидел напротив, прикрыв глаза. Его поза казалась непринуждённой, но Альберт не сомневался, что тот внимателен ко всему происходящему.
Наконец он решился:
— Вас не тяготит эта тишина?
Герцог не открыл глаз, но угол его губ едва заметно дрогнул.
— Тишина, юноша, есть привилегия, — произнёс он спокойно. — И, если уж она дана, разумнее ею наслаждаться, нежели разрушают пустыми словами.
Альберт слабо усмехнулся:
— Но ведь мир полнится звуками, красками, ароматами. Как можно их не замечать?
Адемар разлепил веки и взглянул на собеседника с ленивой усмешкой.
— Потому и не замечают, что живут в этом слишком долго, — ответил он. — Когда нечто окружает тебя изо дня в день, оно становится незримым.
— Но ведь всё это создано Единым…
— Пощадите, — хмыкнул герцог. — Люди отвергли Единого в тот миг, когда научились предавать. Так началась цепочка грязи, которая теперь зовется нашей историей.
Альберт хотел возразить, но в этот момент экипаж резко остановился.
Лошади тревожно заржали. Снаружи раздался грубый голос:
— Ну-ка, старик, кто у тебя в карете?
Альберт медленно перевёл взгляд на окно. Впереди стояли вооружённые люди.
— Разбойники? — шепнул он.
— Очевидно, — лениво ответил Адемар, с грацией хищника потянувшись за оружием. Альберт резко выпрямился, внутренне напрягаясь. Он скосил взгляд в окно и тут же почувствовал, как сердце заколотилось быстрее.
Четверо вооруженных мужчин стояли прямо на дороге, перекрывая путь. Двое с саблями, один с массивной дубиной, а еще один, пониже ростом, вертел в руке нож, ухмыляясь, словно эта встреча его забавляла. Чуть дальше, на холме, затаились трое лучников, их луки уже были натянуты, а стрелы — направлены прямо на экипаж.
Герцог лениво зевнул, затем, с грацией хищника, оттолкнул ногой дверцу кареты и шагнул наружу.
— Ну и кто это тут вознамерился попытать удачу? — произнёс он, скользнув по разбойникам оценивающим взглядом, в котором сквозило лишь лёгкое любопытство.
— У дороги свои законы, путник, – хрипло молвил широкоплечий детина, перебирая пальцами рукоять ножа. – А закон сей гласит: проезжий платит, а коль не платит — уж не проедет.
Адемар приподнял бровь, затем покачал головой, словно его забавляла эта наивная выходка.
— А с вас — налог за глупость.
Разбойник нахмурился.
— Чего?..
Но ответить он уже не успел.
Раздались два глухих щелчка, и двое лучников на холме, не издав ни звука, схватились за глотки. Их стрелы дрогнули на тетивах, но так и не были пущены в полёт — оба рухнули в траву, корчась в последних судорогах. В ту же секунду Адемар уже откинул арбалеты и рванул вперёд, выхватывая два кинжала.
Первый удар был стремителен и точен — клинок с мягким хрустом вошёл в горло ближайшего противника. Тот дернулся, захрипел, пытаясь зажать рану руками, но колени предательски подломились, и он осел на землю.
Сбоку мелькнула тяжёлая дубина. Адемар легко отклонился в сторону, ловко скользнул под ударом и нанес встречный выпад. Острый клинок вспорол ткань и плоть, оставляя после себя тёмный след. Разбойник дёрнулся, издав сдавленный рёв, и рухнул, прижимая руки к сочащейся кровью ране.
Из кареты раздался выстрел. Альберт, до этого молча наблюдавший за схваткой, спустил курок. Последний лучник на холме дёрнулся, словно марионетка, которой внезапно перерезали нити, покачнулся и рухнул, уронив лук в жухлую траву.
Оставшиеся двое замерли, сжимая оружие, но их взгляды уже выдавали страх.
— Чего ж вы медлите, недоумки?! – рявкнул главарь, взметнув саблю. – Неужто струсили перед одним человеком?
Адемар медленно шагнул вперёд, с лёгкой улыбкой склонив голову набок.
— Ну же, — произнёс он почти дружелюбно. — Удиви меня.
Разбойник рванулся в атаку, но герцог даже не сделал попытки увернуться. Позволил подойти ближе, затем одним движением перехватил руку противника и с хрустом вывернул локоть. Мужчина взвыл, но крик его тут же захлебнулся, когда клинок герцога пронзил грудь.
Последний выживший замер, дрожа. Его глаза метались, губы дрожали, а пальцы сжимались на рукояти меча в бесполезной попытке сопротивления. Затем инстинкт взял верх, и он бросился бежать.
Адемар лишь усмехнулся, спокойно вытер клинок о плащ павшего, затем не спеша вернулся в карету, плавным движением закрыл за собой дверцу и небрежно закинул ногу на ногу.
— Поехали, — бросил он кучеру.
Экипаж дёрнулся и покатился вперёд, оставляя за собой рваные тела и одинокую, дрожащую в закатном свете фигуру беглеца, который, возможно, пересмотрит свою жизнь.
— Так вот, — спустя мгновение продолжил герцог ровным, почти ленивым голосом, — теперь мы убиваем не ради выживания, но ради лучшего вида на ту самую гармонию красок, звуков и запахов, о которой ты говорил.
Альберт ничего не ответил.
Вновь воцарилась тишина. Карета исчезала в пыльной дымке, увозя их всё дальше, а позади, на дороге, багровыми лужами растекалась кровь.
Цезарио XII
Кремона! Прекрасней места, наверное, не существует. С юга она омывается Лазурным морем, которое в рассветный час имеет нежно голубой оттенок, как только что распустившийся василёк. С остальных сторон она окружена сплошной цепочкой гор, подножья которых покрыты зеленым ковром смешанных лесов. Столица Кремоны, город Дос - Эрманиас возведённый из белоснежного камня величественно возвышается над морской гладью, а над его стенами отражая солнечные лучи горят золотом словно свечи купола Маргинских храмов. Путешественник, побывавший здесь хоть раз, навсегда влюбляется в этот город.
Кремона одна из семи провинций государства конгломерата Валлингтона, которая в большинстве своем знаменита своими торговцами и отчаянными пиратами равных, которым в мире, пожалуй, не найти. Управляет государством «Совет Принцев», который состоит из глав царствующих домов каждой из провинций. Подробнее о Валлингтоне речь пойдет чуть позже, а пока перенесемся в Дос – Эрманиас. В городе должен состояться съезд «Совета Принцев», который для местных жителей сулит большими прибылями от собравшихся со всех уголков Валлингтона туристов. По своему масштабу это событие затмило даже седьмой день рождение наследника престола Кремоны принца Цезарио, которое по воле случая совпало со столь важным государственным мероприятием.
И пока местные торговцы прикидывали будущую прибыль от наплыва гостей столицы, во дворце царила суета — подготовка к празднику шла полным ходом. Принц Сантьяго II Кремонский, уединившись в своих покоях, репетировал речь, которую сегодня предстояло произнести на съезде.
Громкий стук в дверь заставил его вздрогнуть.
— Войдите! — резко бросил он, откладывая свиток.
Дверь отворилась, и в покои шагнул высокий, смуглый воин в черном. Одежда, несмотря на простоту, выдавала утонченность вкуса и чувство стиля.
— Ну? — Сантьяго откинулся в кресле, скрестив пальцы. — Все готово?
— Мы нашли его, милорд, — спокойно сообщил Бернард.
Легкая тень промелькнула в глазах принца.
— И? — его голос стал чуть тише.
— Он возвращаеться в Ловиндейл.
Сантьяго нахмурился.
— В Ловиндейл? — переспросил он, едва скрывая удивление. — Он же в опале у короля Ричарда.
— Король его простил… В связи с болезнью, — ровно ответил Бернард.
Принц медленно выдохнул, его пальцы сжались на подлокотниках кресла.
— Что ж… значит, так тому и быть, — задумчиво произнес он. — Это даже упрощает задачу.
Он встал, направился к окну и на несколько мгновений замер, глядя вдаль. В его глазах читалась напряженность, колебания.
— Бернард.
— Да, Ваше Высочество?
— Завтра к полудню у входа во дворец должен ждать экипаж. В сопровождении только самые надежные люди. Он не должен иметь возможности сбежать. Остальное узнаешь завтра.
Бернард на мгновение задержал взгляд на принце, затем кивнул.
— Будет исполнено.
— Ступай.
Как только воин скрылся за дверью, в покои вошла принцесса Луиза.
— Я все слышала, — тихо сказала она. В голосе звучала тревога. — Значит, ты решился…
Сантьяго повернулся, в глазах его мелькнуло что-то похожее на усталость.
— Да, Луиза, — глухо произнес он. — У меня нет выбора.
— Но ты уверен, что именно он справится? Что он согласится?
— Он должен, — твердо ответил принц. — Это последняя надежда.
Принцесса подошла ближе, ее тон стал мягче:
— А может… может, дадим ему еще один шанс? — в ее голосе слышалась мольба.
Сантьяго резко развернулся к ней, гнев вспыхнул в его взгляде.
— Еще один шанс?! Да сколько их уже было?! Я больше не могу спокойно управлять страной, когда каждый день слышу жалобы! Куда бы я ни пошел — «Вы знаете, что сегодня натворил маленький принц?» Мне это надоело! — он сжал кулаки. — Если кто и сможет навести порядок, так это Адемар.
Луиза закусила губу.
— Но почему именно он? Откуда ты знаешь, что он справится?
Сантьяго хмыкнул, немного успокаиваясь.
— Однажды он научил грамоте целую толпу перисадских сирот. Представь, что для этого потребовалось! Если он справился с ними, он справится и с Цезарио.
В глазах принцессы блеснули слезы.
— Дорогой… ну пожалуйста… Давай дадим ему еще шанс. Ради меня. Я поговорю с ним. Сегодня его день рождения… Пусть это будет его подарком.
Принц устало потер переносицу.
— Ладно, — выдохнул он. — Но только до первой провинности!
Не успел он договорить, как за окном раздались крики. По дворцу пронеслась волна суеты.
Сантьяго медленно повернулся к жене, уголки его губ дрогнули в кривой усмешке.
— Ну что ж… — проговорил он. — Долго ждать не пришлось.
— Может, это не он? — робко предположила Луиза.
Принц рассмеялся:
— Ну да. А еще в облаках живут великаны.
К несчастью для принцессы, Сантьяго оказался прав. Виновником того хаоса, который творился в эти минуты во дворце, и в правду был маленький принц.
И вот, наконец, пришло время, Вас, дорогой читатель, поближе познакомить с нашим маленьким проказником. И начать нам следует с самого начала.
Ровно 6 лет назад у принца Сантьяго II родился сын. Мальчика назвали Цезарио, в честь его дедушки, прославленного пирата. Принц был настоящее чудо, правда только первые два года, а потом пошло что-то не так. Сантьяго и Луиза души в нем не чаяли. Он получал все самое лучшее, родители исполняли любой его каприз. И когда Цезарио исполнилось три года, у принца местами стал проявляться пробел в воспитании. Причиной тому послужило, что Сантьяго был принцем Валлингтона, и в следствии чего большую часть времени он проводил в плавании или на очередном мероприятии государственной важности в столице, а все воспитание упало на плечи Принцессы. Луиза достаточно добрая, ранимая и нежная женщина, которая, к несчастью, не смогла привить Цезарио хоть немного дисциплины и к десяти годам у него в воспитании был явный недостаток жёсткой отцовской руки, но при этом мама ему смогла привить такие благодетели, как доброта, честолюбие и благородство. Отсутствие дисциплины достигло апогея, когда маленькому принцу исполнилось семь лет. Вот тогда-то все и началось. Дня не проходило, что бы Цезарио не вытворил какую-нибудь «шалость». Он «шкодил» всем и везде. И с каждым днем все изобретательнее. Наказания работали, только когда наследника наказывал сам Сантьяго, и то в худшую сторону. После очередного наказания Цезарио «шкодил» еще больше и еще сильнее. Но ему нужно отдать должное, ни одна из его «шалостей» никогда не была наполнена какой-либо жестокостью. Время шло, Луиза на все закрывала глаза, Сантьяго же пытался хоть как-то с этим бороться. Он несколько раз отдавал его в детские военные школы, нанимал лучших учителей. Но из военных школ его выгоняли, а учителя медленно заканчивались. И вот настал тот момент, когда Принц решился попробовать последний из возможных вариантов. Отправить Цезарио к своему близкому и старинному другу Адемару. До того, как Сантьяго еще не стал принцем Валлингтона, он был отчаянным бравым пиратом. Его команда была самой лихой на континенте на тот момент и наводила ужас на всех торговцев, которые заплывали в Лазурное море. Первым помощником в тот момент у него был бывший герцог Ловиндейла Адемар, он установил в команде строжайшую дисциплину, ему никто не смел перечить, а его команды понимали даже глухие. И теперь не найдя других возможных вариантов обуздать своего сына, Сантьяго принял одно из сложнейших решений в своей жизни, отдать на время своего сына на воспитание своему другу.
А теперь вернемся во дворец — но чуть раньше, до того хаоса, который успел устроить молодой наследник. Именно в тот момент, когда Сантьяго беседовал с Бернардом, Цезарио слонялся по пустым коридорам, едва не умирая от скуки. Он медленно бродил вдоль гобеленов, лениво дотрагиваясь до каменных стен, прислушиваясь к гулу шагов, отражавшихся от высоких сводов.
Прислуга сновала туда-сюда, словно муравьи перед бурей, торопясь закончить приготовления к празднику. Повсюду раздавались команды, стук кастрюль, шелест платьев и редкие, но сердитые окрики повара, которому что-то явно не нравилось. До юного принца никому не было дела. Он был предоставлен сам себе, а это никогда не заканчивалось хорошо.
И вот, когда терпение уже было на исходе, взгляд его зацепился за крошечную, явно позабытую дверцу на углу внутреннего двора. Цезарио замер, заинтригованный. Дверь выглядела старой, потемневшей от времени, с тяжелыми железными петлями, кое-где покрытыми ржавчиной.
— Хм... Что это за дверца? И почему я не видел ее раньше? — пробормотал он, живо заинтересовавшись.
Недолго думая, он бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступени, с каждым шагом ощущая нарастающее волнение. Оказавшись перед дверью, принц попытался заглянуть в щель между досками, но ничего не разглядел — слишком плотно прилегали они друг к другу. Это только раззадорило его любопытство! Достав кинжал, Цезарио ловко сунул его между дверью и стеной, пару раз дернул, и щеколда с глухим стуком упала на землю.
Дверь распахнулась, открывая путь на скотный двор. Принц удивленно огляделся. В загоне мирно жевали сено две овцы, которым предстояло стать главным украшением праздничного стола. Несколько десятков кур деловито бродили по двору, в поисках зернышек, испуганно замирая при каждом резком движении. В дальнем углу в луже счастливо похрюкивали поросята, обливая грязью друг друга, визжа от восторга и играя словно дети.
Цезарио довольно кивнул. Это было куда интереснее скучного дворца! Он задумчиво почесал подбородок, разглядывая одну из овец. Она была крупной, с густой, лохматой шерстью, которая, казалось, могла служить удобным седлом. А затем его осенила гениальная мысль.
— Да это же... лошадь! Ну, почти! — восхищенно прошептал он. — Осталось только её объездить!
Глаза его загорелись азартом. Он глубоко вдохнул, с трудом подавляя смех, и начал неслышно подкрадываться к своей новой «лошади». Овца мирно щипала траву, её длинные уши лениво покачивались, не предвещая беды. Еще шаг, еще… и принц одним молниеносным прыжком оказался у неё на спине!
То, что произошло дальше, напоминало самую настоящую бурю. Овца издала душераздирающий «Беее!» и тут же взвилась на дыбы, отчаянно пытаясь избавиться от незваного наездника. Затем, вращая глазами, сорвалась с места и помчалась по двору, задрав хвост и разгоняя остальных обитателей загона. Куры, перепугавшись до смерти, взмыли в воздух с диким кудахтаньем, приземляясь кто куда — на заборы, на крышу сарая, на голову особо неудачливого поросенка.
А потом… потом всё стало еще хуже.
В своей панике овца с размахом влетела в открытую дверцу, и следом за ней, всей радостной гурьбой, в коридоры дворца хлынуло пернато-хрюкающее цунами. В считанные минуты коридоры, некогда наполненные благородным спокойствием, превратились в арену хаоса. Под сводами дворца разносился неистовый гомон: куры, опалённые ярким светом люстр, метались, словно призрачные создания, теряя последние остатки перьев, а в воздухе витала смесь перинового пуха и отчаяния слуг. Поросята мчались с восторженным визгом, цепляя на клыки дорогие ковры, оставляя за собой липкие грязевые следы. А в самом эпицентре этой вакханалии, всё ещё вцепившись в свою овцу, ехал наследник престола, вопя не хуже самой овцы.
— Держите их!!! — раздался чей-то истошный крик.
Но было уже поздно. Хаос захлестнул дворец. Слуги метались, пытаясь поймать разбежавшихся животных. Один особенно крупный петух взгромоздился на балюстраду и, гулко хлопая крыльями, огласил дворец победным криком.
Только спустя несколько часов изможденной прислуге удалось загнать мятежных животных обратно во двор. В грязной одежде, с растрепанными волосами, они едва переводили дух, когда снаружи раздался глухой топот копыт.
Громкий звук ударов подков о мостовую, звон доспехов и развевающиеся на копьях фиолетовые стяги возвещали прибытие первого из гостей — принца Валлингтона, правителя Фьёрэнтины. Карета в сопровождении воинов неспешно въехала в ворота, её лакированные стены отражали блики заходящего солнца.
Тем временем Цезарио, сжавшийся в судорожной хватке на спине перепуганной овцы, мчался по дворцовым коридорам, в панике огибая колонны и снося декоративные вазы. Глаза мальчика лихорадочно метались в поисках спасения, но овца, визжа от страха, неслась вперёд, не разбирая пути.
И вот — последний поворот, мощёный двор, и… прямо перед ними въезжающая карета Домецио!
Кучер дёрнул вожжи, лошади встали на дыбы, взвизгнули от неожиданности. Охрана поспешно отскочила, а сам Домецио, едва высунувшись из кареты, вынужден был отступить, чтобы не быть сбитым юным всадником. Карета опасно качнулась, её колёса громыхнули по камням.
Цезарио, не теряя времени, ослабил хватку и, вместо того чтобы спрыгнуть, наклонился вперёд, направляя овцу прямо через открытые ворота, вырываясь за пределы дворца. Он слышал позади крики охраны, но, охваченный азартом и свободой, лишь крепче стиснул шерсть животного. Овца, не замедляя хода, рванула по узким улочкам города, унося юного принца прочь от замка. Он шагнул из кареты, медленно оглядел дворец, затем перевел взгляд на служанку.
— Я так понимаю, праздник уже начался? — с усмешкой заметил Домецио, оглядывая разгромленный двор.
— Любезный Домецио, — навстречу ему шагнул Сантьяго, стараясь выглядеть непринуждённо. — Рад тебя видеть! Извини за этот небольшой… хаос.
— Дело рук будущего принца? — с ухмылкой уточнил Домецио.
— С чего ты взял? — прищурился Сантьяго
— Он верхом на овце едва не влетел в мою карету! — рассмеялся принц Фьёрэнтины. — Да так ловко держится в седле… Эх, Сантьяго, завидую тебе! Растёт у тебя отчаянный малый.
— Ладно, пойдём внутрь, обсудим дела. — Сантьяго махнул рукой, увлекая гостя вглубь дворца.
Остальной день во дворце прошёл без новых происшествий. Юный принц не появлялся, а Совет принцев завершился без неожиданностей. Лишь к ночи охрана наконец нашла Цезарио на городской площади, где он, запыхавшийся и измученный, сидел на ступенях таверны, держа в руках кусок хлеба, которым его угостили местные торговцы. Он широко улыбался, рассказывая потрясённым солдатам о своём приключении и о том, как помогал перегонять скот.
Но утро принесло с собой прощание.
Карета, запряжённая четырьмя лошадьми, стояла у ворот. Бернард, опершись о её бок, пристально вглядывался вдаль, туда, где море переливалось на рассвете оттенками золота и синевы. Ветер трепал знамена на башнях, пробегал по каменным плитам дворцового двора, унося с собой тёплый запах вчерашнего праздника.
На крыльце Луиза нежно поправляла плащ сына, стараясь сдержать слёзы. Цезарио стоял прямо, но его губы дрожали.
— Только веди себя хорошо, — её голос сорвался, и она стиснула губы.
Мальчик поднял на неё взгляд.
— Папа… я ведь не навсегда уезжаю? — прошептал он.
Сантьяго наклонился, крепко прижал его к себе, чувствуя, как сильно бьётся его маленькое сердце.
— Конечно, сынок, — прошептал он в его волосы, задержав дыхание, словно стараясь запомнить этот момент навсегда.
Цезарио шагнул назад, обернулся ещё раз и забрался в карету. Дверь захлопнулась, колёса скрипнули по камням, и повозка тронулась в путь
Карета, медленно растворяясь в дрожащем мареве дороги, уносила в себе детство наследника. Солнце, замирая над горизонтом, прощальным лучом коснулось её крыши, словно благословляя на путь, полного испытаний. Ветер продолжал трепать знамена, изредка поднимал клубы пыли на дороге. Сантьяго всё стоял на крыльце, провожая взглядом ускользающую точку на дороге. Его руки были сцеплены за спиной, а ветер продолжал теребить знамена, развевающиеся на башнях. Казалось, само время на мгновение замерло, отдавая дань этому прощанию.
Тот, кто был для него дороже всего, исчезал в дальних землях, а ему оставалось лишь ждать.
Эдвард I Грейсток
Род Грейстоков берет свое начало с древних времен, задолго до появления Локардельской Унии. Родоначальником этого королевского дома является Сигульф Грейсток первый правитель государства Ловиндейл, возникшего как город на реке Вяльбе. Основу народа Ловиндейла составляли общины народа квивиров, проживавших на равнине и соседних холмах. Город стремительно рос и набирал силы, с каждым годом захватывая и подчиняя все новые земли и племена. Это и привело к созданию на присоединённых территориях Локарденской провинций. Чем больше росло государство, тем сложнее королю удавалось поддерживать порядок в нем. Напряжение росло и однажды провинция Стемпершир и Андерль восстали против Ловиндейла. Противостояние длилось долгие годы, унося все больше и больше человеческих жизней, пока Уильям Грейсток не заключил мир с бунтующими провинциями, в результате, которого и была образована Локардельская Уния.
Сегодня дом Грейстоков переживает не лучшее время, хоть корона Унии и у главы дома короля Ричарда, но он очень болен, а наследнику принцу Эдварду всего 12 лет, этого возраста пока еще недостаточно для того чтобы представлять свой дом на «Великом турнире» в случае смерти Верховного короля, а это значит, что корона Унии будет потеряна и перейдёт другому дому. Кроме возраста, принца от короны отдаляла его избалованность, мягкотелость и излишняя доверчивость к окружающим, его добротой пользовались все, кому не лень, и все эти качества наследника убивают короля еще больше, нежели его болезнь. Причиною такому характеру принца послужило то, что Эдвард был поздним ребенком, которого, окружили слишком сильной опекой и заботой.
Очень долгое время жена Ричарда королева Елена не могла забеременеть, в народе ходила молва, будто королева бесплодна, потому как проклята Единым. Данный слух был рожден не на пустом месте. Королева происходит из древнего рода Бренов, которые прослыли великими войнами, но при этом по сей день поклоняются старым языческим богам и отвергают веру в Единого бога. Эти слухи с каждым днем все усиливались, и дошло до того, что и сам король начинал прислушиваться к гласу народа. Поэтому рождение Эдварда было воспринято как благословение Единого за смирение и веру.
Ричард заболел внезапно. Болезнь оказалась очень серьезной, приглашались не только лучшие врачи со всей Унии, но и со всех уголков мира. Никто не мог распознать болезнь, не говоря уж о методах ее лечения. В какой-то момент Ричард смирился с судьбой и решил заняться сыном. Но было поздно, болезнь окончательно его сломила. И тогда король пошел на отчаянный шаг. Единственный человек кто бы смог научить всему, что знает сам Ричард был его самый верный и заклятый друг герцог Адемар из Демпиншира. Почему же отчаянный спросите Вы, да потому, что Адемар уже как двадцать лет находится в изгнании, и изгнал его сам Ричард. Причиной тому послужила, конечно, женщина, еще только будущая королева Елена. Герцог считал, что она совсем не подходит королю потому как не разделяет его веру, что в дальнейшем может сказаться на народной любви к Ричарду. К тому же Елена и сама не скрывала своего презрения к герцогу и всячески пыталась его уколоть. Когда-то это должно было закончиться, и однажды Адемар на глазах у всего королевского двора после очередной провокации Елены, довольно резко и оскорбительно высказался о будущей королеве, а самого Ричарда назвал подкаблучником. Король не мог больше этого терпеть и изгнал герцога из своих земель.
И вот настал тот момент, когда король, приступив гордость и долгую обиду решился простить своего давнего друга, ради своего сына. На поиски опального герцога был отправлен верный оруженосец короля Альберт.
Когда принц Эдвард узнал о том, что его ждёт, он закатил настоящую истерику. Королева, вместо того чтобы утешить сына и поддержать мужа, лишь подливала масла в огонь, настраивая Эдварда против этой затеи. Взбешённый принц мчался в покои к отцу, готовый высказать всё, что у него накопилось.
— Отец! — едва переступив порог королевских покоев, крикнул Эдвард. — Это правда?!
Король Ричард оторвался от писем, что изучал при свечах, и медленно поднял взгляд на сына.
— Что именно, сын мой? — спросил он ровным, но уставшим голосом.
— То, что меня хотят сослать в какую-то глухомань! — взорвался принц, его голос дрожал от негодования.
Ричард устало прикрыл глаза и, глубоко вздохнув, ответил:
— Замок герцога Адемара — это не глухомань, Эдвард. Поверь мне, он многому может тебя научить.
— И чему же? — воскликнул принц, сжав кулаки. — Как пасти лошадей? Как считать коз в загоне?! Ты хочешь, чтобы наследник престола стал пастухом?!
— Сядь. — Голос короля прозвучал твёрдо и властно. — Немедленно.
Эдвард стиснул зубы, но повиновался. Король долго смотрел на него, будто запоминая каждую черту его лица, затем с трудом заговорил:
— С каждым днём мне становится всё хуже. И скоро…
— Нет! — вскрикнул Эдвард, вскакивая. — Не говори так! Ты король! Ты всемогущ! Ты не можешь просто…
— Сядь! — Ричард повысил голос, и в нём прозвучала такая боль, что у Эдварда дрожали губы. — Не перебивай меня. Слушай. Я хочу, чтобы ты вырос сильным, мудрым королём. Но я не смогу быть рядом, чтобы направлять тебя. И потому я доверяю это тому, кому верю больше, чем себе — герцогу Адемару. Мы дружили с детства, он научил меня многому. Теперь он научит и тебя.
Эдвард опустил голову, его руки дрожали.
— Я не хочу… — прошептал он. — Не хочу, чтобы ты оставлял меня и маму. Я не хочу ехать к этому герцогу! Отец, ты же король, ты можешь всё! Сделай что-нибудь!
— Есть вещи, на которые не могут повлиять даже короли. — Голос Ричарда был тих, но твёрд. — Я бы отдал всё, что имею, чтобы остаться с тобой, сын мой. Но мой срок… он подходит к концу.
Эдвард резко вытер слёзы, которые не мог сдержать.
— Нет… Нет… Это неправда… Должен быть способ… — его голос срывался.
Ричард сжал руку сына в своей.
— Мне уже не спасти себя. Но я могу спасти тебя. Я прошу только об одном: пообещай мне, что сделаешь, как я говорю.
Эдвард закрыл глаза, из последних сил стараясь сдержать рыдания, затем медленно кивнул.
— Хорошо, отец… — Его голос был едва слышен.
Месяц спустя Ричард получил письмо от Альберта, в котором в конце было всего три слова: «Он согласен. Едем». Всё остальное не имело для короля значения. Он тут же отдал приказ готовить отправку королевы и принца в замок Адемара, устраивая для них королевский приём.
Он знал, что делает правильный выбор. Но сердце разрывалось от боли. Ведь с этим выбором он прощался со своим сыном… навсегда.
Возвращение Адемара
Через неделю после полученного письма, в родовом замке герцога Адемара была большая суматоха. Слуги шумели и бегали из комнаты в комнату. Старый дворецкий Патрик тяжелой рукой раздавал тузы лакеям и дворовым женщинам, которые натирали полы, убирали пыль и мыли окна во всем замке. Саду также уделили внимание. Патрик лично контролировал его уборкой. Везде заново усыпали аллеи, подстригали деревья, фонтан бил колодезной водою; одним словом, в замок возвращался хозяин.
Замок герцога был роскошен. Его построили по его личному плану. Замок стоял на холме, в конце большого леса. Отделенный от небольшого города, принадлежавшего так же Адемару, небольшим лугом и узенькой речкою. Испещрённый всеми возможными цветами деревянный мостик, словно радуга перегибался через реку и упирался в круглую готическую башню. Широкая каштановая аллея вела от ворот башни до парадного крыльца замка. Трудно сказать к какому ордену архитектуры принадлежало это творение, в нем были перемешаны все роды старины и современности. Низенькие и толстые колоны, похожие на старинные восточные колоны украшавшие дворцы в Люцифасе, поддерживали стемпершидский фронтон. Круглые готические башни, прилеплены ко всем четырем углам замка, прорезаны были широкими окнами, выполненными в стиле архитектуры Мадиса. С тыльной стороны к замку прилегал обширный сад с оранжереями, мостиками, прудами, фонтанами в которых накачивали воду из двух колодцев, замаскированных под красивые кусты роз.
По каштановой аллее мчалась красная с золотом карета, запряженная тройкой резвых вороных коней. Вся прислуга выстроилась на парадной лестнице. На самом верху у огромных гербовых дверей стоял Патрик, держа в руках поднос, на котором стоял кубок, наполненный до самых краев первоклассным вином из Мадиса. Через мгновение карета уже стояла у парадной лестницы, и едва она остановилась, как лакеи, точно пружины, спрыгнули со своих мест. Двери распахнулись, и тут же в проёме показалось сонное, слегка помятое лицо герцога.
— Альберт, ну же, шевелитесь, — проворчал Адемар, выбираясь из кареты, — и ради всего святого, избавь меня от этого кошмара, что ты называешь шляпой. Мне и без того есть на что пожаловаться. Ты думаешь, я вернулся сюда, чтобы ослепнуть от безвкусицы?
Альберт окинул его оценивающим взглядом, но промолчал, предпочтя не спорить. Герцог, наконец ступивший на родную землю, закрыл глаза и глубоко вдохнул ночной воздух.
— Сколь же странно вновь ступить на этот порог… – пронеслось в мыслях. Здесь, в холодных стенах, живут мои воспоминания, что, подобно призракам, бродят по коридорам, нашёптывая забытые истины.
— Ну что, дармоеды, заждались? — с улыбкой окликнул он прислугу, наслаждаясь смешанными выражениями на лицах. — Или, может, вы думали, что я там, на чужбине, разжился парой карманных чертей, чтобы заменить вас? Впрочем, возможно, стоило бы…
Несколько слуг хихикнули, но быстро спрятали улыбки, пока герцог медленно и величественно поднимался по лестнице. На самом верху его уже ждал Патрик — неизменно подтянутый, с своим фирменным ироничным прищуром.
Адемар протянул руку, взял с подноса кубок с вином и залпом осушил его, шумно выдохнув.
— Ну здравствуй, старина, — сказал он, с неожиданной теплотой заключая дворецкого в дружеские объятия. — Признаюсь, я уже начал думать, что наша следующая встреча состоится на том свете. Хотя, зная тебя, ты бы каким-то образом ухитрился меня там встретить первым, разложить по полочкам мои грехи и прочитать нотацию о манерах.
— Что вы, хозяин, — невозмутимо отозвался Патрик, пожав плечами, — что же я там без вас делать-то буду? Там ведь некого будет спасать от их же собственных авантюр. Хотя, быть может, и в загробном мире найдутся желающие поспорить с вашей выдержкой и упрямством.
Адемар расхохотался и хлопнул его по плечу.
— Ах ты старый пройдоха! — усмехнулся он. — Ладно, займись-ка лучше моим гостем, а не языком своим острым.
Патрик с преувеличенной серьёзностью поклонился:
— Как прикажете, милорд. Острое слово, впрочем, всегда под рукой, вдруг пригодится?
— Смотри, не поранься, — парировал Адемар, бросая на него пристальный взгляд. — Кстати, надеюсь, ты не позволил этим бездельникам устроить в оружейной склад ненужных вещей? Если да, то я тебя умоляю, скажи мне об этом заранее, чтобы я успел взять ещё один кубок вина.
Дворецкий лишь многозначительно склонил голову, не раскрывая всех тайн.
Двери снова распахнулись, приглашая его внутрь. Адемар сделал шаг, замер, а затем глубоко вдохнул ещё раз. Вот оно. Спустя столько лет.
- Ну, здравствуй, герцогиня! – чуть слышно проговорил Адемар.
Внутри замок герцога ничуть не уступал в разнообразии наружности. Любопытнее всего был главный холл, где сейчас находился сам герцог. Белоснежный мраморный пол украшали замысловатые темно-зеленые узоры. Стены увешаны гобеленами со значимыми битвами времен Северной войны, в которых участвовал сам герцог. По периметру возвышаются колоны, выполненные так же из темно-зеленого мраморы в лучших традициях древней Эленерии, которые держат своды балкона второго этажа, на который ведет огромная лестница изумительной красоты, перила которой напоминают коралловый риф. Над лестничным пролетом во всю стену висит огромный портрет герцогини Кайры. С этим портретом и поздаровался Адемар войдя в двери. История любви герцога и герцогини достаточно древняя и печальная, но об этом мы поговорим позднее, а сейчас вернемся к нашему герою.
— Какой тёплый приём, — раздался насмешливый голос позади. — Даже не знаю, стоит ли тебе поклониться… или, может, отдать честь?
Адемар резко обернулся. В дверях между гостиной и холлом стояла женщина в элегантном платье для верховой езды. Её губы тронула лёгкая улыбка, но в глазах читалась насмешка.
— Кайра… — он едва не выдохнул её имя, охрипнув от нахлынувших эмоций. — Что ты здесь делаешь?
Герцогиня подошла ближе, склонила голову и, коснувшись его щеки кончиками пальцев, тихо произнесла:
— Адемар, милый мой, я, конечно, польщена… но не думаешь ли ты, что это… — она кивнула на картину, — слегка чрезмерно?
Она не дала ему ответить. Развернулась и направилась в гостиную, оставляя за собой лёгкий аромат лаванды и чего-то едва уловимого, родного.
— И да, — бросила она через плечо. — Я сопровождаю её высочество с сыном. Тебя ждут, так что поторопись.
Адемар остался стоять, будто окованный цепями. В голове метались тысячи мыслей, но ни одна не превращалась в слова. Сколько лет он представлял их встречу, сколько раз репетировал, что скажет, — и вот, теперь он просто молчит, сжимая кулаки, чтобы унять дрожь.
Кайра исчезла за дверью. Вдохнув глубже, он собрался с духом и последовал за ней. Сердце билось так, будто грозилось вырваться из груди.
— Герцог, поздравляю вас с возвращением домой, — холодно поприветствовала Адемара королева. — Какое счастье снова видеть вас.
Адемар медленно поклонился, взгляд его оставался неизменно холодным.
— Ваше величество, давайте не будем тратить время на любезности, которые обоим нам неприятны. Перейдём сразу к делу.
Губы королевы дрогнули, но улыбки так и не последовало.
— Вы даже не представляете, что я испытала, когда узнала, что мой драгоценный крошка Эдвард будет обучаться у вас, герцог, — голос её был пропитан ядом, но безупречно сдержан. — Но умирающий супруг взял с меня клятву, и я вынуждена подчиниться. Однако… — она резко сделала шаг вперёд, почти вплотную приближаясь к нему, — если с моим сыном случится хоть что-то, хоть один волос упадёт с его головы, клянусь, я собственноручно сниму вашу.
Они столкнулись взглядами. Королева была напряжена, но её глаза полыхали решимостью. Адемар, напротив, оставался холоден, словно статуя, его тёмные глаза были пусты, непроглядны. Спустя несколько мучительных секунд Елена отвернулась, едва заметно вздохнув.
— Эдвард, милый, войди, — позвала она, не оборачиваясь.
В гостиную вошёл принц. Двенадцатилетний мальчик выглядел так, словно его только что поймали за чем-то запретным и теперь он обречён на выговор. В его серо-зелёных глазах читались страх, растерянность и капля нескрываемого любопытства. Он выглядел светлым, безмятежным, но при этом по-королевски уверенным в себе. Длинные тёмные волосы, парчовое одеяние, дорогие украшения — всё это подчёркивало его происхождение.
Адемар смерил его взглядом, после чего тихо пробормотал:
— Допустим… Тебе показали твои покои?
— Да, герцог, — прошептал принц, едва слышно.
— Занятия начнутся через три дня. До этого момента можешь быть свободен, — жёстко ответил Адемар, не сводя с него взгляда.
— Очень надеюсь, что вы поладите, — бросила королева, направляясь к выходу. В её голосе чувствовалась откровенная насмешка. — До встречи, герцог.
Её шаги стихли в коридоре. В гостиной повисло напряжённое молчание. Адемар невольно перевёл взгляд на Кайру. Она всё это время стояла в стороне, внимательно наблюдая за происходящим. Медленно, без лишних слов, она подошла ближе, склонилась к нему и, с едва заметной улыбкой, легко коснулась его щеки губами.
— Береги себя, Адемар, — тихо прошептала она, её голос был наполнен теплотой, но в нём звучала непоколебимая отдалённость.
Она развернулась и направилась вслед за королевой, её шаги были лёгкими, она парила словно лебедь на волнах. Адемар смотрел ей вслед, не двигаясь. Внутри всё бушевало: гнев, тоска, воспоминания. Он сжал кулаки так, что ногти больно впились в ладони. Сердце его вновь билось не в такт с разумом, с прошлым, с настоящим.
Начало обучения
С момента возвращения герцога прошло три дня. По все той же каштановой алее ехала уже новая процессия, во главе которой мчались два всадника со знамёнами, на которых были изображены дракон и тигр, держащие в лапах меч. Процессия остановилась у Замка. Вышедших из кареты Бернарда и Цезарио встретил Патрик.
— Сообщите герцогу Адемару, что к нему прибыл наследник престола Кремоны, принц Цезарио XII, — торжественно объявил Бернард, поправляя плащ принца, который уже пытался выскользнуть из его рук.
Патрик слегка приподнял бровь, сдерживая улыбку при виде взъерошенного мальчика, который с явным любопытством оглядывал замок.
— Боюсь, его светлости сейчас нет во дворце, — невозмутимо сообщил он. — Он в городе, в военной школе. Однако я могу предложить вам отдохнуть в замке, пока он не вернётся. Дорога, должно быть, была утомительной.
Принц недовольно нахмурился, дёрнув Бернарда за рукав.
— Я не хочу ждать! — воскликнул он. — Ты же обещал, что я увижу школу и настоящих воинов! Давай поедем туда сейчас!
Бернард тяжело вздохнул и повернулся к Патрику:
— Боюсь, у меня нет другого выбора, кроме как исполнить желание его высочества. Мы отправимся в город и найдём герцога сами.
Цезарио радостно закивал, его глаза загорелись нетерпением.
— Ура! — воскликнул он. — А мы сможем увидеть, как они сражаются? Мне говорили, что в школе герцога самые лучшие воины!
Патрик поклонился, всё так же сдерживая улыбку.
— Без сомнения, ваше высочество. Вы увидите всё, что пожелаете.
Школа воинов, о которой говорил Патрик находилась в городе Адервиль, который от замка был отделен небольшим лугом и маленькой речушкой. До изгнания Адемара в этой школе готовили элитных королевских гвардейцев из детей разных сословий сумевших пройти жесточайший отбор. После изгнания герцога, школу перенесли в Ловиндейл, а на ее месте организовали базар. Вернувшись, Адемар вернул школу и установил первоначальный порядок.
Бернард с принцем подъехали к городу по красивой выложенной камнем дороге. У стен города было много людей, в основном это были крестьяне, прибывшие на местную ярмарку. Почти у самых ворот карета догнала партию заключенных, оглашающих окрестности тупым лязганьем цепей и надрывным стоном. Цезарио раскрыл глаза, он впервые увидел такое большое количество людей, закованных в цепи.
- Дядя Бернард, а зачем это? – Спросил Цезарио – Зачем на ногах железа, как на быке, который на людей бросается?
- Заключенные это. Или не видишь? – Недовольно ответил Бернард, разомлевший от жары и зноя. – А цепи чтобы не разбегались. А ты помалкивай, а то за твой язык и тебя цепями скуют.
- Ну нет! – Рассмеялся Цезарио. Однако почувствовал себя неловко и с внутренним страхом посмотрел на несчастных.
Они подъехали к воротам, осажденным массой людей. Всюду были крики вперемешку с ругательствами и смехом. Подошёл стражник. С ним переговорил Бернард, тот дал знак рукой и ворота отворились. Карета, а за ней толпа крестьян проникли в город.
«Ну и город!» - подумал Цезарио. Он увидел нагромождение лачуг, пахло дымом, пылью и навозом. Улицы заворачивались и терялись среди домов.
Судить об Адервиле по впечатлениям мальчишки нельзя. Этот город долгое время жил по своим законам без хозяина. И теперь весь уклад перестраивался с ног наголову.
Закончились улицы ведущие в центр города, начался спуск в дали мелькнула река с парусными кораблями. Цезарио вспомнил родной дом и Кремону, в горле появился ком. Принцу, весь путь, который они преодолели, казался таким длиным и запутанным, что он низа что на свете не нашел бы обратной дороги. Они остановились около глухих окованных железом ворот.
— Ну вот, — вздохнул Бернард, окинув взглядом массивную дверь, — кажется, здесь.
Он постучал, и спустя мгновение половина ворот с громким скрипом приоткрылась. В проёме показалась фигура пожилого воина с недовольным выражением лица. Его суровый взгляд скользнул по путникам, задержавшись на Бернарде и принце.
— Нам нужен герцог Адемар. В замке сказали, что он здесь, — уверенно обратился Бернард к стражнику.
Воин лениво почесал затылок, покосился на Бернарда с прищуром и хмыкнул:
— Не слышал ничего, — протянул он, скрестив руки на груди. — Может, и здесь он, а может, и нет. Память у меня, знаете ли, слабовата... — он чуть качнул головой, давая понять, что за звонкую монету его память вдруг могла бы проясниться.
Бернард прищурился, склонил голову чуть набок и медленно, спокойно сделал шаг вперёд.
— Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь, болван? — его голос стал мягким, но от этого ещё более грозным. — Или ты настолько глуп, что готов требовать подачек у представителя короны?
Стражник выпрямился, но ещё не сдавался.
— У меня работа такая — чужаков без толку не пускать, — буркнул он. — Да и кто его знает, может, вы самозванцы.
Бернард резко шагнул к нему, заставив воина отшатнуться.
— Самозванцы? — процедил он. — Ты хочешь, чтобы я отправил тебя чистить конюшни на дальнем пограничье? Или сразу прикажешь поставить тебя к позорному столбу? Ты служишь герцогу Адемару, а не своему кошельку, и, если я ещё раз замечу подобную дерзость, ты узнаешь, что такое настоящая дисциплина!
Стражник сглотнул, его самоуверенность моментально испарилась. Он торопливо распахнул ворота пошире и отступил в сторону.
— Прошу за мной, господа, — пробормотал он, развернувшись и двинувшись вперёд.
Они прошли через широкий двор, посреди которого возвышался двухэтажный дом, окружённый небольшими постройками. На плацу перед домом несколько человек тренировались, размахивая деревянными палками. Несмотря на удары, их лица озаряли улыбки, словно бой доставлял им удовольствие.
— Подожди меня здесь, Цезарио, — сказал Бернард, опуская ладонь на плечо принца. — Я скоро вернусь.
Цезарио нахмурился, но кивнул, с интересом разглядывая происходящее на плацу. Он явно был готов в любую минуту вмешаться и попробовать свои силы в этом дружеском поединке.
Бернард со стражником поднялся на второй этаж и постучал в дверь.
— Да, войдите, — послышался голос изнутри.
— Милорд, к вам посетитель, — отрывисто произнёс стражник, ступая в комнату.
— Пусть войдёт, — последовал короткий приказ.
Бернард шагнул в кабинет и с улыбкой оглядел просторное помещение.
— О, старина Бернард! — раздался звонкий смех Адемара. — Сколько лет, сколько зим! Я уж думал, ты совсем осел в тихой лачуге в Кремоне, и обзовелся хорошенькой женой.
— Здравствуй, Адемар, — с тёплой улыбкой ответил Бернард, заключая его в крепкие объятия. — Поверь, я бы с радостью пришёл просто выпить с тобой вина, но сегодня я по поручению Сантьяго.
— Сантьяго говоришь? — Адемар направился к столу. — И что же этот хитрый лис хочет на этот раз?
—Он хочет, чтобы ты взял на обучение его сына, принца Цезарио.
Адемар замер, медленно поднял взгляд на друга, затем качнул головой и хмыкнул:
— Ты это серьёзно? — в его голосе прозвучала смесь сарказма и раздражения. — Они там все, что ли, сговорились? Я похож на няньку? Сначала один подбросил мне своего несмышлёного щенка, теперь этот хочет второго мне всучить!
Он резко сел за стол и усмехнулся, хотя в его взгляде сквозила явная досада.
— Ну, а где этот наследник, будущий великий воин? — язвительно поинтересовался он.
— На плацу, у входа, — спокойно ответил Бернард, понимая, что спорить с Адемаром бесполезно, пока тот сам не увидит мальчика.
Герцог скептически хмыкнул и подошёл к окну. Но стоило его глазам увидеть происходящее внизу, как выражение его лица слегка изменилось.
Сумерки уже опустились на каменные стены, обнимая их полупрозрачной вуалью вечернего света. Высокие заборы, казавшиеся прежде неприступными, терялись в наступающей темноте, а ветер лениво шевелил пыль у ног босых мальчишек. Они толпились вокруг принца, глаза их горели весельем, а губы растягивались в лукавых усмешках.
— Что, потерялся, чужак? — раздался насмешливый голос.
— Или, может, просто глупый? — подхватил другой, ухмыляясь.
— Давай, выкладывай, как сюда попал! — требовательно бросил третий.
Цезарио молча оглядел окруживших его мальчишек, пытаясь понять их намерения. Дружелюбие? Враждебность? Но их смех, глухой и насмешливый, развеял все сомнения. Кто-то неожиданно рванул его за рубаху, другой — больно ущипнул под лопаткой. Цезарио вздрогнул, но не поддался.
— Убери руки, — твёрдо произнёс он.
Чья-то рука с резким запахом чеснока схватила его за нос и грубо дёрнула вверх. Цезарио резко отпрянул, губы его сжались, а в глазах полыхнула злость. Не раздумывая, он с силой отбросил чужую руку в сторону.
— О-о, смотрите-ка! — расхохотались мальчишки. — Да он не такой уж и тихоня!
— Даже, умеет кусаться! — фыркнул кто-то.
Внезапный рывок за ухо. Острая боль пронзила висок, но Цезарио не издал ни звука. Он вскинул голову и посмотрел прямо в глаза своему мучителю. Тот возвышался над ним, старше, сильнее, и в его узких глазах плясало презрительное веселье.
— Эй, Орвил, а если его проверить? Может, этот юнец ещё и драться умеет? — ухмыльнулся один из мальчишек.
— Да ну, — лениво протянул Орвил, склонив голову набок. — Мне просто интересно, на сколько крепкие у него уши.
— Крепкие уши? — Цезарио сузил глаза. — А твои?
Толпа взорвалась смехом. Но пока мальчишки хохотали, Цезарио молниеносно рванулся вперёд, схватил Орвила за ухо и резко дёрнул. Тот взвыл от боли.
— Ах ты, щенок… — Орвил зашипел сквозь зубы, лицо его вспыхнуло от злости. Унижение при всех — это было непростительно. Он, не раздумывая размахнулся и с силой ударил Цезарио в грудь.
Воздух вырвался из лёгких, мир на мгновение пошатнулся, но Цезарио не упал. Он судорожно вдохнул, чувствуя, как внутри разгорается пламя ярости. Он знал, что делать. Как молодой хищник, бросился вперёд.
Но Орвил был быстрее. Его кулак мелькнул в воздухе — и в следующее мгновение Цезарио рухнул на землю. Голоса вокруг загремели одобрительным гулом, но уже не таким уверенным.
Цезарио вскочил. В его взгляде не осталось ни страха, ни сомнения. Он метнулся вперёд, нанес резкий удар в живот, заставляя Орвила отшатнуться. Глухо хлопнул кулак по коже, под глазом соперника мгновенно вздулась шишка. Тот взревел.
— Ах ты, грязный крысёныш!
Земля стремительно метнулась навстречу. Но в падении Цезарио ухватился за рубаху противника, разорвав ее почти до ворота. Орвил взревел. Бросился сверху, осыпая его ударами, пока наконец не получил сокрушительный удар пятками в грудь. Толпа ахнула. Это было неожиданно.
Орвил действовал расчетливо. Он сделал обманный выпад в сторону, вынуждая Цезарио инстинктивно дернуться, а затем молниеносно нанес первый удар — кулак врезался в челюсть, заставляя голову мальчишки резко мотнуться вбок. Не давая ни секунды на восстановление, Орвил добавил второй удар — прямо в висок. Взрыв боли пронзил сознание Цезарио, и мир вокруг растворился в чернильной темноте. Новичек рухнул, тело его взметнуло в воздухе пыль, оседая на побледневшем лице. Толпа замерла, замешкавшись между восторгом и внезапным осознанием — этот бой был не просто потехой. Уже слышались тяжёлые шаги наставников, их резкие голоса прорезали воздух, как раскаты далёкого грома.
Адемар стоял у окна, на лице была заметна едва уловимая ухмылка. Он видел этот бешеный взгляд Цезарио и то, как он стоял до последнего.
Он повернулся к Бернарду.
- Хорошо, я возму его! – Сухо ответил Адемар.
Цезарио очнулся от резкого запаха трав, отдававших чем-то горьким, и слабого головокружения. Несколько секунд он тупо смотрел в потолок, прежде чем осознал, что лежит на жесткой койке, а воздух вокруг наполнен терпким ароматом мазей и чистого льна.
Голова гудела, губы пересохли, а тело ныло, словно его тащили волоком по камням. Он попытался приподняться, но едва не застонал от боли.
— Очнулся? — раздался низкий, хрипловатый голос.
Цезарио резко повернул голову, поморщившись от резкой боли в шее.
Коренастый, с широкими плечами, больше похожий на закаленного война, чем на аристократа, стоял мужчина, сложив руки на груди, и внимательно разглядывал его. Его темные волосы были коротко острижены, но на затылке перехвачены в короткий, едва заметный хвост. Лицо избороздили шрамы, а густые брови были сведены, а в глазах читалось легкое любопытство.
— Ты хоть понимаешь, какой ты дурак? — голос герцога был ровным, но в нем слышалось плохо скрытое недовольство.
Цезарио с трудом сел, морщась от боли в виске.
— Они первые начали, — пробормотал он, потирая ноющую челюсть.
Адемар усмехнулся.
— Ах да, конечно. Наверное, они подошли к тебе, поклонились и сказали: «Не побьешься ли ты с нами, господин?»
Цезарио нахмурился.
— Они хотели унизить меня. Я им не позволил.
— И что? Думаешь, теперь они тебя зауважают?
— По крайней мере, не станут считать слабаком.
— Ха! — Герцог фыркнул и качнул головой. — Глупец. Они всегда проверяют новичков. И знаешь, что ты показал? Что у тебя есть характер, но пока ты всего лишь неуклюжий щенок, который не понимает, как здесь все устроено.
Цезарио молчал, стиснув зубы.
Адемар подошел ближе, опустился на стул у койки и посмотрел на него почти спокойно.
— Ты сын принца Кремоны. Но здесь ты — просто мальчишка. Твой титул, твоя кровь, твое имя ничего не значат. Если хочешь стать воином, придется работать.
— Я готов, — выдавил из себя Цезарио, глядя ему прямо в глаза.
Герцог наклонился чуть ближе, уголки его губ дрогнули в легкой, почти хищной улыбке.
— Посмотрим. А пока… — он выпрямился и ухмыльнулся. — В качестве наказания за драку отправляешься на скотный двор.
— Что?!
— Что слышал. Навоз сам себя не уберет.
Скотный двор встретил его резким запахом сена, пота и чего-то отвратительно кислого. Цезарио зажал нос, но, вдохнув через рот, только закашлялся.
«Вот же мерзость…»
Цезарио, все еще прокашливаясь, выпрямился и заметил темноволосого мальчишку, который лениво опирался на вилы. Он был его ровесником, худощавым, с яркими серыми глазами, полными нескрываемого раздражения. Его темные волосы были спутаны, на подбородке красовался свежий синяк, а рубашка, когда-то дорогая, сейчас была в навозе и сене.
— Что ты уставился? — недовольно спросил мальчик, глядя на Цезарио сверху вниз, будто это он был здесь хозяином.
— Просто удивлен, — ответил Цезарио, вытирая рукавом рот. — Думал, я тут один наказанный.
— Ошибаешься, — вздохнул незнакомец и поднял вилы, устало шевеля ими в воздухе. — Эдвард. Сын короля Ричарда.
Цезарио скептически приподнял бровь.
— И что же королевский сын делает среди коровьих лепешек?
Эдвард усмехнулся.
— Да так, сравниваю их с теми, кто меня сюда отправил.
— А именно?
— Этот звероподобный Адемар. Я сказал, что он старый упрямый медведь.
— И он это услышал?
— О, да.
Цезарио не сдержался и рассмеялся, но тут же осекся, услышав противное чавканье под ногами. Он взглянул вниз и понял, что ступил прямо в кучу свежего навоза.
— Отличное начало, кстати, как тебя зовут, — протянул Эдвард, довольно наблюдая за ним.
— Цезарио, сын принца Сантьяго — представился он поморщась, медленно поднял ногу и скривился — И что теперь?
— Теперь ты учишься ходить правильно, — рассмеялся Эдвард и, не дав ему опомниться, ловко ткнул его в бок черенком вил.
Цезарио пошатнулся, взмахнул руками, но не удержался — и рухнул прямо в сено, которое, как оказалось, было далеко не самым чистым местом во дворе.
На миг повисла тишина.
— Ладно, — прохрипел он, выплевывая травинку. — Теперь я тебе должен.
Эдвард ухмыльнулся, протягивая руку, чтобы помочь ему встать.
— Отлично. Долги я люблю.
Цезарио схватился за его ладонь, но, едва встав на ноги, резко дернул Эдварда вниз. Тот с громким «эй!» плюхнулся рядом с ним.
Несколько секунд они ошарашенно смотрели друг на друга, потом разразились хохотом.
Смерть Ричарда
Осень опускалась на Ловиндейл мягким серым одеялом. В воздухе витала особая грусть, предвещающая скорую утрату. Замок, некогда полный жизни, теперь словно замер в ожидании неизбежного. В коридорах слышались лишь перешёптывания слуг, настороженные взгляды которых говорили больше, чем любые слова. Все знали: король Ричард умирает.
В своей опочивальне, окружённый пылающими свечами, король лежал на массивной кровати с балдахином. Его лицо осунулось, кожа стала бледной, почти прозрачной, а губы пересохли и потрескались. Он ещё пытался держаться — подписывал бумаги, диктовал распоряжения, но с каждым днём его силы покидали его всё быстрее. Его взгляд уже не был столь ясным, а голос едва слышно раздавался в тишине комнаты. Комната была наполнена тяжелым ароматом воска и лекарственных трав, но это не могло заглушить ни тягостного дыхания умирающего, ни тихих всхлипов королевы Елены, сидящей у изголовья.
— Ты не должен говорить, любимый, — прошептала она, осторожно сжимая его холодную, исхудавшую руку. — Береги силы.
— Мои силы... уже не принадлежат мне, — голос Ричарда был слабым, едва слышным. Он прикрыл глаза, словно собравшись с последними остатками воли. — Эдвард…
Королева повернула голову к дверям, ожидая увидеть сына, но его не было. Только тяжелая тишина отвечала на её тревожный взгляд. В комнате слышались лишь мерные удары часов и слабое дыхание Ричарда.
— Где Эдвард? — её голос сорвался, полный беспокойства.
Один из слуг неуверенно поклонился.
— Ваше величество, принц ещё не прибыл. Мы отправили гонца, но дороги сейчас трудны...
Елена сжала руку мужа ещё крепче, словно надеясь, что её тепло удержит его здесь ещё немного. Ричард, с трудом разлепив веки, посмотрел на неё.
— Он успеет, — прошептал король. — Он должен успеть...
Днём, когда солнце ещё стояло высоко, к Ловиндейлу приближался король Людовик, сопровождаемый внушительной свитой. Позади него ехали тяжеловооружённые рыцари, их сверкающие доспехи отражали солнечные лучи, словно раскалённые зеркала. Пыль вздымалась за процессией, заволакивая дорогу бледным маревом.
Людовик восседал в седле, словно изваяние, его взгляд был холоден и непроницаем. В движениях короля чувствовалась безупречная выверенность, каждая деталь его одежды, каждый жест казались лживыми. Он не спешил, позволяя спутникам догонять его, словно напоминая, кто здесь хозяин положения.
Уже на подъезде к воротам Ловиндейла он перевёл взгляд на башни замка, вздохнул и чуть наклонил голову, изучая обстановку. Вокруг витала гнетущая тишина, нарушаемая лишь редкими вскриками птиц. Замок словно затаил дыхание, готовясь к чему-то неизбежному.
Как только ворота распахнулись перед процессией, стражники и слуги, выстроившись вдоль главного двора, склонили головы. Король неспешно спешился, отряхнул перчатки и направился к королеве Елене, встречавшей его на ступенях дворца.
Он склонился в едва заметном поклоне, глядя на неё оценивающим взглядом.
— Как жаль, что наша встреча происходит при столь печальных обстоятельствах, — произнёс он ровным голосом. — Однако судьба всегда распоряжается по-своему.
Елена с трудом сдерживала тревогу. В её взгляде смешались усталость и беспокойство, но она кивнула, находя в себе силы ответить:
— Король слаб. Врачи не знают, как ему помочь, — сказала она тихо. — Он ждёт вас.
Людовик прошёл внутрь, не оглядываясь. Позади, у стен, слуги шептались, бросая друг другу встревоженные взгляды. Что-то в нём пугало их, что-то неуловимое, но ощутимое, словно предчувствие грядущей бури.
К вечеру, когда небо окрасилось в багряные тона, к Ловиндейлу подъехал король Филипп. В отличие от Людовика, он не привёз с собой многочисленную свиту — лишь нескольких преданных слуг и стражников, не несущих на себе тяжесть лоска и позолоты. Одет он был в дорожный плащ, покрытый пылью долгого пути, а на его лице читалась искренняя усталость. Глубокие морщины на лбу и уголках глаз говорили о ночах, проведённых без сна, о тревоге, которая грызла его сердце.
Филипп медленно спешился, его движения были усталыми, но в них не было ни капли показной важности. Он провёл рукой по лицу, пытаясь избавиться от пыли дороги, и направился к ступеням дворца. Его взгляд скользнул по высокому фасаду Ловиндейла, по мерцающим в окнах свечам. В этом взгляде было всё: тоска, печаль, смирение перед неизбежным.
Елена вышла ему навстречу. Она не сказала ни слова, но её глаза покраснели от слёз, и этого было достаточно. Филипп взял её за руку, сжал её пальцы в своих.
— Он ждал тебя, — прошептала она.
— Елена… — мягко позвал он, спешиваясь. — Я должен его увидеть.
— Он очень слаб, — едва слышно ответила она. — Но он ждал тебя.
Филипп провёл ладонью по лицу, пытаясь собраться с мыслями.
— Ричард всегда был сильным, — сказал он, глядя на замок. — Я надеялся, что этот день не настанет так скоро...
Елена молча кивнула и повела его в опочивальню короля. Дверь скрипнула, впуская их в тускло освещённую комнату. Запах воска, трав и болезни окутал Филиппа, и сердце его сжалось. У постели, сложив руки за спиной, стоял Людовик. Его лицо было бесстрастным, словно перед ним не друг детства, а лишь умирающий монарх.
— Ты всё-таки приехал, — тихо произнёс он, не отрывая взгляда от Ричарда.
Филипп шагнул ближе, стараясь не выказывать раздражение.
— Конечно. Я не мог не приехать, — ответил он и сел у постели.
Ричард с трудом открыл глаза. Его взгляд медленно переместился с Людовика на Филиппа, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке.
— Вы оба здесь… — прохрипел он.
Людовик, скрестив руки на груди, чуть склонил голову.
— Мы не могли иначе, ваше величество, — с оттенком холодной вежливости проговорил он.
Филипп сжал ладонь друга, склонился ближе, ощущая, как тепло из его тела уходит с каждым мгновением.
— Ты как, старый друг? — тихо спросил он.
Ричард посмотрел на него мутным взглядом, его губы дрогнули.
— Чувствую, будто кто-то вытягивает из меня жизнь, — шёпотом ответил он, а затем перевёл взгляд на Людовика. — Ты тоже это чувствуешь, Людовик?
Людовик медленно поднял глаза, но ничего не ответил, лишь чуть приподнял бровь, как если бы вопрос ему показался неуместным.
В комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием умирающего короля.
В течении всего следующего дня, врачи приходили один за другим, осматривали короля с озабоченными лицами, и каждый уходил с одним и тем же вердиктом: болезнь странная, не поддаётся никакому известному лечению. Яд был исключён, но это только усиливало чувство тревоги в замке.
Когда экипаж принца Эдварда въехал в замковые ворота, он сидел не проронив ни слова с самого Адервиля, напротив сидел Адемар и Цезарио, который не мог в эти минуты оставить друга. Эдвард смотрел в мрачное небо, как оно окрасилось густым серым оттенком, словно предчувствовало скорую беду, в груди стоял ком. Дворцовая прислуга встречала их в тягостном молчании.
Эдвард соскочил с экипажа, не дожидаясь помощи, и бросился внутрь. Его сердце гулко билось, страх ледяными пальцами сжимал грудь. Он знал, что отец болен, но надежда всё ещё теплилась в душе. Мальчик забежал в опочивальню и замер на пороге.
Ричард лежал на кровати, окружённый мерцающим светом десятков свечей. Его лицо стало почти прозрачным, дыхание прерывистым, едва слышным. Взгляд его тускнел, но при виде сына в уголках губ мелькнула слабая улыбка.
— Эдвард… — голос его был едва слышен, но мальчик услышал.
— Отец! — Эдвард кинулся к кровати, схватил ослабевшую руку. — Я здесь… Я пришёл…
Цезарио осторожно вошёл следом, не желая нарушать момент. Он чувствовал, что должен быть рядом с другом, даже если не знал, как помочь.
Ричард чуть сжал пальцы сына, его взгляд наполнился теплотой.
— Ты стал выше… взрослее… — прошептал он. — Ты должен быть сильным…
Эдвард покачал головой, слёзы текли по его щекам.
— Нет, ты поправишься! Ты будешь рядом, ты научишь меня! — мальчик отчаянно цеплялся за надежду, но в глубине души уже знал правду.
Ричард слабо улыбнулся.
— Ты мой наследник, мой свет… Я горжусь тобой… Но помни, сын мой, будь осторожен… и честен… Это единственное, что сохранит тебя в мире, полном лжи…
Его голос сорвался, дыхание стало рваным. Взглядом он задержался на сыне, затем веки дрогнули и опустились.
Он уснул.
Эдвард вцепился в его руку, слёзы крупными каплями падали на холодную кожу.
— Отец… — шёпот его утонул в оглушающей тишине комнаты.
Цезарио стоял чуть в стороне, внимательно наблюдая за Ричардом. Как вдруг, он заметил нечто странное — на шее и руках короля проступали едва различимые тёмные пятна. Они словно пульсировали, появляясь и исчезая под кожей, как неведомый знак. Он было хотел сказать об этом Эдварду, но вовремя осёкся — его друг и так выглядел подавленным, держа отца за руку.
Адемар подошел ближе, Ричард из последних сил открыл глаза.
— Мой дорогой Адемар…. Мой друг… — выдавил из себя король — спасибо тебе за все… За то, что согласился помоч, моему мальчику…
— Это… выматывает меня изнутри, — вдруг выдохнул Ричард, встретившись взглядом с Адемаром. Его голос был едва слышен, но Цезарио всё же уловил эти слова. Он напрягся, и не всилах больше это видеть вышел и побрел по коредорам замка.
Ричард умирал. Он лежал в своей постели, окружённый близкими. Эдвард держал его руку, глаза мальчика были полны слёз.
Королевский взгляд скользнул по лицам присутствующих, и остановился на фигуре в дверях, и перед тем, как он вздохнул последний раз, он увидел легкую улыбку на лице на половину освещеного светом горящих свечей.
— Людовик… — прошептал Ричард.
Наступила тишина.
Эдвард сжал пальцы отца, но в ответ получил лишь холод его неподвижной руки.
— Отец… — сорвалось с его губ, но ответа уже не последовало.
Комнату затопило тяжелое, удушливое горе. Королева Елена издала горький, разрывающий душу крик и бессильно упала на грудь покойного мужа, содрогаясь в рыданиях. Король Филипп бережно обнял её за плечи, пытаясь увести, хотя его собственные глаза заволокло слезами, а лицо осунулось от скорби по старому другу. Коренастый Адемар стоял подле кровати неподвижно, словно каменное изваяние. На его суровом лице не было слез, но желваки бешено гуляли под кожей, выдавая бурю внутри. Герцог перевёл взгляд на хнычущего Эдварда, который отчаянно цеплялся за безжизненную руку, подошел ближе и тяжело, по-отцовски положил ладонь на плечо мальчика, безмолвно призывая его держаться.
В то же мгновение полуосвещенная фигура в дверях шевельнулась. Людовик, чью торжествующую улыбку Ричард унес с собой в могилу, медленно отступил назад, растворяясь в полумраке галереи. На его лице не осталось и следа от недавней ухмылки — для публики он мгновенно примерил маску глубокого, благородного прискорбия. Развернувшись, король Унии неспешным шагом направился прочь по коридору, довольный тем, что его главный соперник наконец мертв.
А в это время Цезарио все еще бродил по дальним, погруженным в тишину переходам замка. Он ушел из опочивальни незадолго до развязки, испугавшись давящей атмосферы скорби и тех странных темных пятен, что проступали на коже короля. В его голове непрестанно, набатом отзывались последние слова Ричарда: «Это выматывает меня изнутри»…
Словно невидимая рука вдруг тронула принца за плечо. Цезарио резко остановился посреди темной галереи, и его маленькое сердце сжалось от внезапной, острой боли. Он был еще ребенком и совсем не думал о политике, ядах или дворцовых тайнах. Он подумал об Эдварде. Эти слова покойного короля — «выматывает изнутри» — прозвучали в его мыслях как описание какого-то жуткого, невидимого чудовища, которое прямо сейчас пожирает и ломает его лучшего друга изнутри. Цезарио стало невыносимо, до слез стыдно за свою слабость. Он, принц Кремоны, просто испугался вида умирающего человека и сбежал, оставив Эдварда одного в той темной комнате, полной слез и смерти. Ему, должно быть, сейчас так страшно и одиноко, как никогда в жизни.
«— Я нужен Эдварду! Я должен быть с ним!» — вспыхнула горячая, отчаянная мысль в голове.
И мальчик бросился бежать обратно. Башмаки гулко стучали по каменным плитам, эхо разносилось под сводами замка. Резко повернув за угол, Цезарио на всем ходу влетел в идущего навстречу Людовика.
Их взгляды пересеклись, и мгновенная волна отвращения прокатилась по всему его телу. Людовик остановился, прищурив глаза, словно оценивая его. Слова, сказанные ледяным тоном, были исполнены яязвительной насмешки:
— Кажется, варвары из Валлингтона научились не только держать мечи, но и носить достойную одежду.
Цезарио холодно улыбнулся, чувствуя, как сердце сжалось от гнева. Сказаные слова повисли в воздухе, наполненного скрытой враждебностью.
— Простите! — Ответил юнный принц.
Людовик лишь фыркнул в ответ и зашел в покои, хлопнув дверью. Дверь ударевшись о косяк, слегка приоткрылась. Цезарио не смог сдержать любопытства и заглянул в приоткрытую дверь. В комнате, затянутой тенью, стояли двое — Людовик и незнакомец в длинном чёрном плаще с эмблемой Люцифаса на груди. Их разговор был приглушённым, но рваный, вкрадчивый тембр чужих голосов всё же долетал до ушей замершего мальчика.
— Знаешь, Людовик, а Ричард удивил меня, — лениво, почти с наслаждением протянул посол. — Великие короли обычно умирают с чертовским грохотом. Плюются кровью, зовут священников, проклинают небо... А этот ушел как мученик. Тихо и благородно. Лекари до сих пор разводят руками и грешат на слабое сердце. Красивая работа. Чистая.
Людовик долго не отвечал. Он сидел в тени, задумчиво и размеренно постукивая пальцами по деревянному подлокотнику кресла. Тук. Тук. Тук.
— Меня не интересует эстетика, — наконец глухо произнес король, даже не повернув головы. — Меня интересует результат. Он мертв, и это единственный факт, который имеет значение. Теперь на очереди мальчик. Что с Эдвардом?
Посол тихо, хрипло рассмеялся.
— О, брось. Мальчик — это всего лишь мальчик. Дети — удивительно хрупкие существа, Людовик. Они постоянно спотыкаются на ровном месте. Падают с лошадей на охоте, давятся вишневыми косточками, путают двери и вываливаются из окон высоких башен... Мир вообще чертовски опасное место для сирот. Если принц начнет совать свой нос туда, куда не следует, или просто станет слишком громко плакать по папочке... мы найдем решение. Какое-нибудь очень... бытовое. Ты даже глазом моргнуть не успеешь.
На мгновение в комнате повисло тяжелое, давящее молчание. Мерный стук пальцев Людовика резко оборвался. Тук. И тишина.
Король медленно, плавно поднял голову. Его взгляд, словно наконечник арбалетной стрелы, намертво вонзился в узкую щель приоткрытой двери. Посол моментально уловил эту перемену: его расслабленная поза исчезла, а лицо перекосилось в хищном прищуре.
— У нас гости? — едва слышно, одним лишь выдохом прошипел он, и его рука сама собой скользнула под тяжелую ткань черного плаща.
Оба мужчины пристально посмотрели на приоткрытую дверь, но там никого не оказалось. Цезарио едва успел отпрянуть назад и прижаться к стене, сердце бешено колотилось в груди. Он слышал шаги. Дверь медленно открылась, и Людовик вышел наружу, его холодные глаза осматривали коридор.
Цезарио затаил дыхание. Несколько мучительно долгих мгновений Людовик изучал пустой коридор, затем медленно закрыл дверь и двинулся дальше по замку.
Мальчик, всё ещё дрожа, последовал за ним, стараясь оставаться незамеченным. Людовик шёл медленно, но уверенно, не оглядываясь. Его тёмный плащ скользил по каменным плитам пола, изредка колыхаясь от порывов ночного ветра. Цезарио, затаив дыхание, ступал след в след, прячась за колоннами, словно тень.
Людовик пересёк длинный коридор и остановился у массивной двери, ведущей на балкон. Он оглянулся на мгновение, его взгляд скользнул по пустому коридору, затем он толкнул створку и вышел наружу.
Цезарио вжался в тень, пока шаги Людовика не растворились в тишине. Его дыхание сбилось, ладони вспотели. Он не понимал, что происходит, но чувствовал, как страх сдавливает грудь.
Он боялся за Эдварда. Весь этот странный разговор, напряжённые голоса — они не могли означать ничего хорошего. Но что, что именно угрожало его другу? Он был всего лишь мальчиком, ему не хватало опыта, чтобы разгадывать дворцовые интриги, но одно он знал точно: Людовик скрывает что-то опасное.
Цезарио хотел убежать, спрятаться, забыть всё, что услышал. Но ноги его не слушались, а сердце продолжало бешено колотиться.
Людовик стоял у самого края балкона, его силуэт выделялся на фоне тёмного неба, где редкие звёзды пробивались сквозь завесу облаков. Ветер шевелил полы его плаща, словно призрачные руки, цепляясь за ткань и взмывая её в ночную бездну. В его руках блеснул амулет — крошечный, но ощутимо значимый, переливаясь холодным светом под лунными лучами. Его губы дрогнули в слабой улыбке. Он закрыл глаза, позволяя ветру пронестись по лицу, и прошептал в ночь:
— Всё только начинается...
Дождь барабанил по цветным витражам храма Единого третий день подряд. Внутри пахло сырой шерстью, ладаном и дешевым воском — слуги торопились и выставили старые запасы. Черные траурные флаги на стенах башен промокли насквозь и тяжело шлепали по камню от каждого порыва ветра.
На возвышение у каменного саркофага вышел Людовик. Голос его разнесся под высокими сводами храма — чистый, идеально поставленный, без единой фальшивой ноты:
— Мы сегодня прощаемся с великим монархом. Мы хороним саму душу Унии. Ричард был скалой, — Людовик скорбно повернулся к Эдварду и прижал руку к сердцу. — Но скала пала, и теперь тяжесть этого мира ложится на юные плечи. Эдвард, мальчик мой, знай: твои союзники не оставят тебя одного перед бурей. Мы разделим это бремя.
Королева Елена тихо всхлипнула, уткнувшись в плечо Филиппа. Сам Филипп лишь глубже надвинул капюшон дорожного плаща, буравя Людовика тяжелым взглядом.
— Стервятник, — едва слышно процедил Филипп сквозь зубы, обращаясь скорее к самому себе. — Еще земля на гроб не упала, а он уже примеряет свои когти к чужому трону.
Эдвард сидел на огромном резном стуле, в котором казался совсем крошечным. Тяжелый горностаевый плащ то и дело сползал с его худого плеча, давя на шею. Мальчик не слушал речь. В ушах все еще звенел хрип отца: «Но помни, сын мой, будь осторожен… и честен… Это единственное, что сохранит тебя в мире, полном лжи…». Эдвард перевел взгляд на толпу толпившихся внизу герцогов и баронов — их соболезнующие, приторные улыбки сейчас казались ему волчьими оскалами.
Какой-то престарелый граф со шрамом на щеке попытался протиснуться поближе к стулу наследника, заискивающе прижимая руки к груди:
— Ваше Величество, какое горе для всех нас... О закупках фуража для южных гарнизонов нам теперь с кем держать совет? Канцлер говорит...
Адемар бесшумно шагнул вперед, преграждая вельможе дорогу своей широкой спиной. Рука старого воина демонстративно и весомо легла на тяжелый эфес меча.
— Граф, отойдите, — глухо обрубил Адемар, даже не повернув головы. — Король прощается с отцом, а не принимает прошения. Пошел вон.
Дворянин поперхнулся воздухом, поспешно поклонился и растворился в толпе.
Цезарио стоял по другую сторону от стула друга, чувствуя, как от духоты и запаха гари кружится голова. Он то и дело косился на Людовика, и злость внутри парня душила его сильнее, чем тесный воротник парадного кафтана. Рассказать Эдварду про то, что он подслушал на балконе? Прямо сейчас?
Цезарио посмотрел на бледное, застывшее лицо друга. Нет, Эдвард просто не выдержит, сломается прямо тут, перед всеми этими хищниками. Придется помалкивать. И смотреть в оба.
Певчие затянули последний, заунывный гимн. Люди потянулись к выходу, перешептываясь и шурша дорогими тканями. Когда храм почти опустел, Эдвард наконец поднялся. Ноги его слегка подкосились от долгого сидения, но он упрямо выпрямился. Он повернулся к Цезарио и тихо, одними губами, произнес:
— Они все смотрят на меня как на добычу, Цезарио. Мне страшно.
Цезарио шагнул ближе и крепко, до боли, взял его за локоть, заставляя отвлечься от пустующей залы.
— Пусть смотрят, — так же тихо, но твердо ответил он. — Я с тобой. И Адемар здесь. Пошли отсюда, Эдвард.
Они развернулись и направились к выходу, и их неровные детские шаги эхом разносились под мрачными каменными сводами храма.
Суровые будни
Со смертью Ричарда завершилась целая эпоха. Мир не замер, не содрогнулся, не замолк в траурной тишине. Он лишь вздрогнул на мгновение, словно под натиском холодного ветра, и двинулся дальше, оставляя за спиной минувшие дни.
Но не все могли позволить себе просто идти вперёд.
Три года минуло с той поры, как юные принцы Цезарио и Эдвард оказались в распоряжении Адемара. Три года, наполненные потом, болью и суровой дисциплиной. Время, за которое они, привыкшие к роскоши, познали холод, голод и неумолимые законы выживания.
— ПОДЪЁМ! — рявкнул сержант Ремюс, и сонная тишина мгновенно взорвалась суетой.
Мальчишки, только-только сомкнувшие глаза после ночных тренировок, вскочили с коек, торопливо натягивая сапоги и с трудом приходя в себя. Эдвард зевнул, пытаясь застегнуть куртку, но тут же получил подзатыльник от старшего ученика.
— Пошевеливайся, принц! — хмыкнул тот. — Здесь не царский дворец.
Цезарио уже стоял у выхода. Если раньше каждое утро было для него пыткой, то теперь тело само подчинялось ритму. Он выскочил наружу, первым встав в строй. Через мгновение рядом оказался Эдвард — всё ещё сонный, но явно старающийся выглядеть бодрым.
— Ну что, птенцы, готовы к утреннему маршу? — раздался холодный голос Адемара.
Как из ниоткуда, герцог возник перед строем, осматривая их с привычной непроницаемой маской на лице. Три года назад его появление вызывало у мальчиков животный страх. Теперь это был страх осознанный, перерастающий в уважение.
— Готовы умереть, — проворчал Эдвард. — Или, хотя бы, убедительно притворяться.
— Умирать нельзя, бежать тем более, — фыркнул Цезарио. — Так что остаётся только героически страдать и выглядеть при этом достойно.
— БЕГОМ МАРШ! — скомандовал Адемар.
Строй юных воинов рванулся вперёд, сопровождаемый лязгом доспехов и приглушёнными стонами. Холодная земля жгла босые ступни, мокрая трава цеплялась за ноги, гравий больно врезался в кожу, а грязь засасывала, превращая каждый шаг в испытание. Пять миль в полном снаряжении — марафон выносливости и упрямства. Кто падал — тут же поднимался, стиснув зубы. Кто жаловался — чувствовал резкий укол хлыста. Времени на слабость не было. Здесь либо выживают, либо остаются лежать в пыли.
Когда, наконец, им позволили остановиться, Эдвард рухнул на землю, тяжело дыша.
— Всё… официально… ненавижу это место… — выдохнул он.
Цезарио устало опёрся на копьё, но даже не подумал упасть. Его взгляд встретился с взглядом Адемара.
Он давно перестал искать похвалы.
День продолжился тренировками. Бой на мечах, стрельба из лука, рукопашные схватки. К вечеру у всех на теле были новые синяки, а у некоторых — и раны. Эдвард сражался с отчаянием, но уставал быстрее других. Цезарио бился с азартом, с лихорадочным блеском в глазах.
Адемар наблюдал за ними с балкона. Он знал, что придёт день, когда эти мальчишки превратятся в настоящих мужчин. Но не сегодня.
— Завтра на рассвете — охота, — бросил он, разворачиваясь. — Готовьте свои изнеженные руки к настоящей работе.
Ночь стояла тёмная и тихая. Луна вышла из-за облаков и своим нежным белым светом осветила стены академии, проникая внутрь через небольшие окна. В одном из помещений две фигуры метнулись вдоль стены, пригнувшись, чтобы слиться с темнотой. Они двигались бесшумно, словно тени, растворяясь в ночи.
— Ты уверен, что это сработает? — прошептал Эдвард, стоя в темноте рядом с Цезарио.
— Конечно, — ухмыльнулся принц. — Главное — не шуметь.
Они пробрались в оружейную комнату, где заранее подготовили свою ловушку. Вдоль главного прохода натянули тонкие верёвки, а на подставку для тренировочных мечей закрепили ведро с ледяной водой. Закончив приготовления, друзья спрятались в тени и затаили дыхание.
Ровно в полночь шаги тяжёлых сапог раздались в коридоре. Адемар, как всегда, совершал обход.
Дверь скрипнула. Тяжёлая фигура герцога вошла в комнату.
— Что за… — начал он, но в тот же миг зацепился за верёвку.
Раздался глухой удар, звон упавшего оружия, а затем — ледяная вода с глухим всплеском обрушилась на его плечи. Капли стекали по лицу, волосы прилипли ко лбу.
Тишина. Гробовая, звенящая тишина.
Цезарио и Эдвард переглянулись, не смея даже дышать.
Адемар молча стряхнул воду с плаща, он не стал орать, ругаться или звать дежурных. Вместо этого старый воин плавно повернул голову, и его тяжелый, немигающий взгляд вонзился точно в ту непроглядную тень за стойками с алебардами, где прятались юноши.
Сердца обоих пропустили удар. Адемар смотрел прямо на них. В за эти три года они уже не были наивными детьми, их плечи раздались, а руки огрубели от мозолей, но под этим волчьим взглядом оба внезапно почувствовали себя абсолютно беззащитными. Герцог стоял молча, вода мерно капала с его подбородка. Наконец, уголок его губ дрогнул в ледяной, обещающей очень много боли усмешке. Он наклонился, поднял с пола оборванный конец веревки с хитроумным морским узлом, небрежно бросил его прямо к их ногам и, чеканя шаг, вышел из оружейной.
— Он что, из камня? — прошептал Эдвард, когда шаги герцога стихли вдали. Голос принца предательски дрогнул. — Он же нас видел. Прямо в глаза смотрел!
Цезарио хмуро посмотрел на мокрую веревку, шлепнувшуюся у его сапог.
— Узел Кремонских матросов. Он сразу понял, кто его вязал, — мрачно отозвался он, чувствуя, как по спине ползет липкий холодок. — Лучше бы он на нас наорал или выпорол прямо здесь. Идем спать, Эдвард. И молись всем богам, которых вспомнишь. Завтра старик вытрясет из нас душу за каждую каплю в этом ведре.
Остаток ночи принцы провели в тревожной полудрёме. Юношеский азарт от удавшейся шалости быстро выветрился, уступив место гнетущему предчувствию неизбежной расплаты. Каждый шорох за окном или скрип половицы казался им тяжелой поступью наставника, идущего вершить возмездие.
Но возмездие пришло только с рассветом.
Утро выдалось особенно свежим: в воздухе витал густой запах влажной травы, а прохладный ветерок приятно щекотал разгорячённые после беспокойной ночи лица юных воинов. Однако малейшее ощущение бодрости мгновенно испарилось, стоило принцам выйти из бараков на внутренний двор.
Их уже ждал «сюрприз». В самом центре плаца стояла скрипучая телега, запряжённая двумя упитанными, лениво жующими ослами. Адемар, всё в том же плаще, который за ночь успел безупречно высохнуть, стоял рядом. Скрестив руки на груди, он наблюдал за приближающимися воспитанниками с той самой издевательской усмешкой.
— Доброе утро, охотники, — раздался ледяной голос Адемара. — Учитывая вашу ночную энергию и непревзойденный талант к вязанию узлов, думаю, вам нужно больше работы.
— Вы двое сегодня — загонщики, — объявил он с невозмутимым лицом.
Цезарио и Эдвард переглянулись. В глазах обоих мелькнуло осознание неизбежности наказания, но за ним вспыхнула искорка надежды: может, есть шанс улизнуть?
Цезарио и Эдвард мрачно уселись на телегу, осознав, что никакие отговорки не спасут их от наказания. Загонщиками быть — это означало бегать по лесу, размахивая палками пугая дичь, пока настоящие охотники наслаждаются добычей. Не самое почётное занятие для принцев.
— Может, ещё можно выкрутиться? — пробормотал Эдвард, почесав затылок.
— Мы не просто выкрутимся, мы превратим это в шедевр, — загадочно улыбнулся Цезарио.
Как только охота началась, принцы бодро рванули в чащу, но, оказавшись вне поля зрения остальных, свернули с маршрута. Их план был «грандиозный» — вместо скучного бегства они решили создать иллюзию собственной доблести.
Сначала они нашли небольшую поляну и начали рвать траву, утаптывать землю и оставлять глубокие следы, словно здесь только что бушевала свирепая битва. Затем Цезарио смастерил из веток нечто, напоминающее копья, воткнул их в землю, а Эдвард облил несколько камней ягодным соком, создавая эффект "кровавых" следов.
— Теперь нужна кульминация, — ухмыльнулся Цезарио.
Они поймали одного из ослов, облепили его грязью и листьями, придав зверю вид "чудовищя ". Затем Цезарио нашёл старую шкуру какого-то зверя в телеге и набросил её на осла, закрепив веревками на животе, а Эдвард смастерил из сухих веток что-то вроде рогов. Получившееся создание выглядело так жутко, что даже сами принцы невольно отшатнулись.
Они подогнали осла поближе к движущемуся отряду и пустили его на свободу. Раздался душераздирающий рев — это один из охотников, завидев "монстра", с криком бросился на дерево, а остальные подняли лук и мечи, не зная, с чем имеют дело. Осел, ошалев от шума и собственного облика, носился, пугая всех подряд, круша все на своем пути и роняя снаряжение.
Пока охотники отчаянно пытались загнать "чудовище" в ловушку, принцы, сдерживая смех, поспешили исчезнуть в чаще и направились в Адервиль, чтобы насладиться заслуженным отдыхом.
Город встретил их шумом рынков и ароматами свежего хлеба. Они с удовольствием бродили по тесным улицам, заглядывали в окна небольших домов, а к вечеру даже смогли пробраться на предствление в небольшой трактир, они уже готовились вернуться обратно, как вдруг кто-то за их спиной негромко кашлянул.
— Надеюсь, день вы провели приятно? — раздался ледяной голос Адемара.
Принцы медленно обернулись. Герцог стоял, скрестив руки на груди, с непроницаемым выражением лица.
— Эм… Мы как раз собирались вернуться… — попытался слабо улыбнуться Эдвард.
— Вижу. «Выглядите весьма «измождёнными» после тяжёлой охоты», —сухо заметил Адемар.
Он окинул их грязную, испачканную ягодным соком.
— Из загонщиков в бродячие комедианты? Похвальная смена ремесла. Но казенное имущество я у вас изымаю. Забирайте своих длинноухих пособников и шагом марш в лагерь. Пешком. Дорогу, надеюсь, не забыли?
Герцог развернулся, легко вскочил в седло своего боевого коня и вместе с гвардейцами скрылся в сгущающихся сумерках, оставив парням лишь двух упирающихся ослов и длинные мили раскисшей лесной дороги.
У них ушло без малого три часа, чтобы по темноте, утопая в грязи и проклиная на чем свет стоит и Адемара, и его четвероногую упряжь, доползти до стоянки отряда.
Когда к вечеру они наконец добрались до лагеря, едва волоча ноги, Адемар уже ждал их у костра. Он сидел на поваленном бревне и неторопливо точил оселом свой длинный охотничий нож.
Шуршание камня о сталь в наступивших сумерках звучало как смертный приговор.
Юноши остановились у края поляны. Вид у них был плачевный: одежда в грязных подтеках, сапоги промокли, а от недавней спеси не осталось и следа.
— Ну что, великие мистификаторы, — негромко произнес Адемар, даже не поднимая взгляда от лезвия. — Думали, это чертовски весело? Нарядить бедного осла, напугать до полусмерти моих людей, сорвать снабжение лагеря мясом и сбежать в трактир есть свежий хлеб?
Эдвард попытался было расправить плечи и заговорить по-королевски:
— Мы лишь хотели показать, что загонщики из нас…
— Молчать, — не повышая голоса, обрубил Адемар. Он убрал точильный камень и наконец посмотрел на них. В его глазах плясали отсветы пламени. — Ты думаешь, ты уже на троне, Эдвард? А ты, Цезарио, возомнил себя самым хитрым морским лисом? Вы — два недоученных щенка, которые бросили свой отряд ради собственной прихоти. Настоящий враг не станет бегать от вашего ряженого осла. Он зайдет с тыла и перережет вам глотки, пока вы будете протискиваться на представление в Адервиле.
Он поднялся, и его мощная фигура словно заслонила собой весь лагерь.
— Сержант Ремюс! — рявкнул герцог в темноту.
Из тени деревьев тут же вырос коренастый сержант, держа в руках два тяжелых деревянных шеста, какими обычно подпирают телеги.
— К бою, — коротко скомандовал Адемар, забирая у сержанта шесты и швыряя их под ноги принцам. Сам он выхватил из-за пояса простую дубовую палку, с которой обычно ходил в дозор. — Вы так рвались показать свою доблесть. Покажите её мне. Прямо сейчас. Оружие в руки!
Цезарио и Эдвард переглянулись. Усталость навалилась на них свинцовым грузом, мышцы гудели после многомильной ходьбы, но ослушаться они не посмели. Юноши подняли тяжелые шесты и встали в боевую стойку, тяжело дыша.
— Нападайте вдвоем, — ледяным тоном разрешил Адемар.
Это была не тренировка, а настоящая, жестокая порка под видом боя. Первым рванулся Цезарио, пытаясь сделать обманный выпад, но Адемар, несмотря на свои годы, оказался пугающе быстр. Короткий рубящий удар палкой — и шест Цезарио со звоном отлетел в сторону, а следующий удар пришелся парню точно под дых, заставив его согнуться пополам и повалиться на траву.
Эдвард с криком ярости попытался атаковать сверху, но герцог легко ушел с линии атаки. Дубовая палка жестко перетянула молодого короля по спине, а затем — по ребрам. Подсечка — и Эдвард рухнул рядом с другом, тяжело хватая ртом холодный ночной воздух.
— Слабые. Раскоординированные. Глупые, — Адемар стоял над ними, даже не сбив дыхания. Он опустил палку. — Вы получите свой заслуженный урок. Оружейная комната в замке до сих пор не вымыта после вашей ночной водяной шутки. Сержант!
— Здесь, ваша светлость! — отозвался Ремюс.
— Связать их. Спина к спине, прямо здесь, у костра. До самого рассвета. Никакой еды, никакой постели. Пусть утренний туман выбьет из их голов остатки дури. А на рассвете — марш-бросок в полном снаряжении обратно до академии. И упаси вас боги отстать от телеги хотя бы на шаг.
Сержант без церемоний скрутил парней грубой веревкой, туго стянув их за плечи и локти. Адемар бросил на них последний, полный сурового терпения взгляд и ушел в свою палатку.
Ночь наступила холодная. Костер постепенно догорал, превращаясь в тусклые, подмигивающие угли. Эдвард и Цезарио сидели на сырой земле, крепко прижатые друг к другу спинами. Веревки больно врезались в кожу, плечи затекли, а от холода зубы начинали отбивать чечетку.
— Ну что, шедевр? — хрипло прошептал Эдвард, пытаясь устроиться поудобнее, хотя это было невозможно. — Превратили охоту в триумф?
Цезарио, несмотря на ссадину на щеке и ноющую боль в ребрах, тихо, упрямо ухмыльнулся в темноту.
— Зато весь лагерь до сих пор вспоминает нашего рогатого осла, — отозвался он, чувствуя, как злость на Адемара сменяется странным, диким азартом. — Старик разозлился не на шутку. Значит, мы задели его за живое.
— В следующий раз… — Эдвард шмыгнул носом, сильнее прижимаясь к спине друга, чтобы поймать остатки тепла. — В следующий раз нужно сделать так, чтобы ведро упало на него, когда он будет на коне.
— Договорились, — тихо рассмеялся Цезарио, зажмурившись от набежавшего холодного ветра. — А теперь попробуй поспать, друг. До рассвета осталось всего три часа, а старый волк завтра точно устроит нам ад.
Они замолчали, согревая друг друга в темноте глухого леса. Над лагерем медленно вставал бледный, морозный туман, предвещающий тяжелое утро, но в глазах пятнадцатилетних принцев, несмотря на веревки и синяки, горел все тот же непокорный, дерзкий огонь. Настоящие испытания только закаляли их.
Письмо
Первый луч солнца еще не успел скользнуть по зазубренным краям крепостных стен, Адемар уже был на ногах. Он не позволял себе лениться — привычка, укоренившаяся ещё в юности. Его день начинался до рассвета, с короткой тренировки. Он любил это время, когда мир ещё спал, а тело, разогретое серией ударов по деревянному манекену, становилось послушным, словно отточенное оружие. Сотни раз он поднимал меч, каждый раз представляя себе невидимого противника, вырабатывая точность и скорость движений.
Закончив разминку, он отправился в оружейную, где проверил состояние тренировочного инвентаря. Всё должно было быть в идеальном порядке. Оружие было продолжением воина, и Адемар внушал это каждому, кого обучал. Воины не могут позволить себе небрежности.
— Всё готово, милорд, — коротко сообщил Гаспар, поклонившись, выходившему из оружейной Адемару.
Герцог кивнул, скользнул взглядом по тщательно вычищенным клинкам и направился во внутренний двор. Курсанты уже собирались, вытягиваясь в ровные шеренги. Он окинул их цепким взглядом, и даже самые опытные невольно выпрямлялись, встречаясь с его тяжёлым взором. Адемар умел видеть людей насквозь, замечая каждую деталь — от трясущихся рук до неуверенных взглядов.
— Смирно, аспиды ленивые! — голос сержанта Гаспара эхом прокатился по плацу. Адемар не вмешивался — у каждого в этом месте была своя роль. Он ждал, оценивая. Кто сонный? Кто медлит? Он замечал каждую мелочь, потому что на поле боя именно мелочи решают, кто останется в живых.
— Сегодня у нас тактика, — спокойно произнёс он, делая шаг вперёд. — Две группы, два флага. Ваша задача — забрать знамя противника и защитить своё. Хоть оружие и тренировочное, но боль будет вполне реальной, а этим двоим выдать два мешка с овсом — Герцег указал на Цезарио и Эдварда — пусть побегают с ними, а тоуж больно игривый взгляд у них.
Друзья перегленулись и в тот момент, как Эдвард хотел возрацить, Адемар взглядом дикого медведя усмерил его.
Он внимательно следил за каждым учеником, унего небыло любимчиков, но двум он уделял особое внимание. Герцег понимал, что уже совсем скоро они покинут эти стены и столкнутся со своей судьбой. Эдвард должен занять место своего отца Ричарда во главе государства, а Цезарио отпрваиться в Валлингтон, туда, где процветает хаос и беззаконие. Гаспар дал команду, и курсанты рванули с места. Эдвард шёл напролом — слишком прямолинейно, его удары были сильны, зато предсказуемы, он редко анализировал движения противника. Адемар отмечал это с нескрываемым раздражением: грубая сила без расчёта губительна, сколько можно об этом говорить, тебя же это погубит. Цезарио же, напротив, искал обходные пути, умело использовал хитрость и скорость, но его действия были слишком смелыми, порой граничащими с безрассудством. Он верил в свою удачу и порой забывал, что одно неверное решение может стоить жизни.
После тренировки Адемар собрал их отдельно. Его голос был ровным и твёрдым.
— Сила без расчёта — слабость. Расчёт без решимости — трусость, — произнёс Адемар, прищурившись и переводя взгляд с одного юноши на другого. В его голосе не было ни злобы, ни раздражения. Он сделал шаг вперёд, приблизившись к Эдварду. — Ты полагаешься на свою мощь, но забываешь думать наперёд. Каждый твой удар — словно топор палача: точный, тяжёлый, а самое главное предсказуемый. Что будет, если твой враг окажется проворнее? — он выдержал паузу.
А затем повернулся к Цезарио.
— А ты слишком любишь рисковать. Изворотливость и хитрость — это ценные качества, но порой ты ведёшь себя так, словно смерть тебя не касается. Удача — капризная спутница. В реальном бою ставка — жизнь, и, если ты хоть раз положишься на неё слишком сильно, однажды можешь проиграть.
Он окинул их тяжёлым взглядом, руки за спиной сжались в замок. — Найдите баланс. Победа достаётся тому, кто умеет сочетать ум и хитрость используя их в нужный момент. Понимаете?
Эдвард нахмурился, стиснув кулаки. Он знал, что наставник прав, хотя принять это было нелегко. Цезарио, напротив, слегка усмехнулся.
После напряжённого утра Адемар направился в свои покои для короткого отдыха. Он не позволял себе расслабляться — всего тридцать минут, не больше. Восстановление сил было необходимо, но Герцег знал, что излишний отдых делает ум ленивым, а тело слабым. Вместо сна он наливал себе тёплого чая и садился за стол, уставленный записями о старых сражениях. Пожелтевшие страницы, исписанные ровным почерком, содержали стратегии и просчёты прошлых войн. Он изучал их без лишних эмоций, оценивая решения, анализируя, что привело к победам и поражениям.
Адемар знал: полководец, который думает, что уже всему научился, — мёртвый полководец. Война изменчива, а тот, кто не готов адаптироваться, неизбежно проиграет. Его взгляд задержался на одной из записей, сделанных собственной рукой ещё в молодости. Он усмехнулся: тогда он был чересчур самоуверен, полагая, что сила решает всё. Годы научили его мыслить иначе. Великий воин — это тот, кто умеет предвидеть, просчитывать ходы заранее и учиться на ошибках, не только своих, но и чужих.
После полудня начинались индивидуальные тренировки, строго структурированные и подчинённые чёткому плану: бесконечные забеги, удары по тренировочным манекенам, повторяющиеся до изнеможения упражнения с оружием, а затем спаренги. Адемар сам выходил на арену, чтобы лично выявлять слабые стороны каждого ученика. Его удары были точными, но не смертельными, его движения — холодными и расчётливыми.
Некоторые ученики сначала боялись таких спаррингов, но со временем начали понимать их суть: герцог не пытался готовить лидеров. И если кто-то не справлялся, он просто говорил: "Ты проиграл, потому что не верил в победу и проявил страх."
К вечеру Адемар совершал обязательный обход крепости, методично проверяя каждую деталь: состояние караулов, дисциплину стражников, запасы оружия и амуниции. Он не допускал беспорядка. Оружейные должны были быть чистыми, инвентарь в идеальном состоянии, а бойцы на посту — собранными и внимательными.
Отдых он считал важной частью службы, но не терпел бесцельного безделья. Курсанты могли расслабиться, но даже во время этого он наблюдал за ними: кто держится обособленно, кто заводит дружеские связи, кто сохраняет дисциплину даже вне занятий
День Адемара заканчивался поздно. Когда последний факел погас в коридорах, крепость погрузилась в тишину, нарушаемую лишь отдалёнными шагами ночного караула. Герцог позволил себе остановиться у окна, взглянув на ночное небо. Луна, словно бдительный страж, висела над крепостными стенами, освещая замершее во тьме каменные дома города.
Он прошёл в свои покои, ощущая накопившуюся усталость в каждом движении. Раздевшись, он налил себе тёплого настоя из трав, собранных местными лекарями. Горьковатый вкус обволакивал горло, даря спокойствие, а тепло медленно разливалось по телу, смягчая напряжение прожитого дня. Он провёл ладонью по столу, заставленному картами и свитками, невольно задержавшись на чистом лесте бумаги остановил ладонь, сел на стул с высокой спинкой. Медленым двежение он взял перо, макнул в чернила и начал писать.
«Дорогой Сантьяго,
Ты знаешь, я редко пишу письма, но этот случай — исключение. В последнее время твой сын и его вечный напарник Эдвард умудрились превратить мою спокойную обитель в театр абсурда, да такой, что я порой сомневаюсь, стоит ли держать здесь стражу или просто развесить по замку предупреждающие таблички вроде «Осторожно: Цезарио и Эдвард!».
Начну с того, что Цезарио проявил завидное упрямство и недюжинный талант в том, чтобы избегать дисциплины. Я пытался направить его энергию в нужное русло — боевые искусства, стратегию, науки, но он с упорством, достойным лучшего применения, продолжает прокладывать свой собственный путь. Его военная подготовка свелась к игре в «пиратов», где он заставил целую тренировочную роту маршировать с деревянными саблями и кричать: "Йо-хо-хо!". Эдвард, будь он неладен, в этом ему активно помогал, поощряя каждую безумную идею. Как тебе история о том, как они, вдохновившись балладой о рыцарях, переоделись в доспехи из кухонных котлов и попытались устроить турнир на конюшне? Лошади сбежали, глашатай (которым они сделали старого пса) взбесился, а половина замка до сих пор отмывает коридоры от муки, которую они использовали вместо боевого порошка. А ещё они, решив стать знаменитыми художниками, разрисовали портреты предков военной краской. Теперь у прадеда внушительные усы, а у моего двоюродного дядюшки — повязка на глазу и серьга.
И это, Сантьяго, только за последние три недели!
Но главный их «подвиг» заслуживает особого внимания. Решив, что пора навестить дом и представить Эдварда тебе Сантьяго, Цезарио разработал, как ему казалось, блестящий план. Они тайком пробрались на корабль, отбывающий в Кремону, и спрятались в трюме. Всё бы ничего, но, обнаружив бочки с ромом, они решили, что нельзя упускать шанс "почтить традиции". Выпив первое ведро, они рассуждали о судьбе, приключениях и, разумеется, о том, кто из них самый настоящий моряк. Ко второму ведру им показалось, что стоять на месте скучно, и они начали маршировать по трюму, распевая во всю глотку несуществующие пиратские гимны.
Когда Эдвард предложил запустить крысу в бутылке в плавание "на удачу", Цезарио вдруг задумался — а что, если ром горючий? Ведь матросы на кораблях всегда носят с собой факелы, вдруг один из них будет неловок и может случиться беда. И дабы не допустить этой трагедии решилсам поверить эту гипотезу. Как оказалось, ром действительно горит, и не просто горит, а вспыхивает, как порох. Они не успели даже толком осознать масштабы бедствия, как языки пламени уже весело плясали по деревянным стенам трюма.
Паника, крики, сбившиеся с толку матросы — все это сопровождалось их пьяным хохотом. В момент, когда на палубе раздавались приказы о срочной эвакуации, наши герои уже сидели в спасательной шлюпке, прихватив с собой последнюю бутылку уцелевшего рома, и, ковыляя от усталости, направлялись обратно на берег, наслаждаясь закатом. А чтобы не терять времени даром, они зачерпнули ведро воды, разлили его по бутылкам и продали местным рыбакам как "чудесный эликсир спасения".
Можешь представить мою реакцию, когда я об этом узнал. Хотелось если не удавить обоих, то хотя бы отправить их на месяц в лес с одним ножом, но потом стало жалко дичь. Хотя и я сам, что уж греха таить, когда они с гордостью рассказывали о своем приключении, размахивая руками и поочерёдно перебивая друг друга, я едва сдерживал смех. Цезарио с жаром описывал, как он хотел спасти ситуацию, потушив пламя с помощью ведра воды (которое тут же выплеснул на Эдварда), а тот клялся, что именно его блестящая идея с "героическим отступлением" на шлюпке спасла их обоих от неминуемой гибели. В какой-то момент они даже попытались изобразить сцену их "эпичного бегства", прямо в моем кабинете, из-за чего Эдвард с грохотом рухнул на пол, запутавшись в собственном плаще. Глядя на них, я осознал, что эти двое — воплощённое бедствие, но без них в этом замке было бы куда тише... и гораздо скучнее.
В общем, Сантьяго, твой сын — ходячая катастрофа, но он умеет превращать любую ситуацию в праздник. Каждый его поступок — это потенциальная легенда, о которой будут судачить не одно поколение. Даже сейчас в местной таверне рассказывают о «героях, что пережили кораблекрушение и вернулись к берегу на залитой золотым светом шлюпке». Правда, некоторые утверждают, что они ещё и пели оды морю и махали матросам, которые до последнего пытались потушить пылающее судно.
И если уж мы заговорили о праздниках, я приглашаю тебя на Праздник Сбора плодов. Эти два проказника скоро станут совершеннолетними, и, полагаю, этот день должен быть отмечен достойно. В конце концов, если они умудрились натворить столько бед в детстве, страшно представить, что им придёт в голову теперь, когда им официально можно принимать решения самостоятельно. Так что приезжай. Возможно, к тому времени у меня появятся новые истории о проделках твоего сына, если, конечно, замок ещё не сгорит дотла или не утонет в ближайшем озере.
С наилучшими пожеланиями,
Адемар»
Закончив письмо, он откинулся на спинку стула, и заплпом выпил оставшийся настой, и пересел в кресло у камина, глядя, как пламя лениво пожирает поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени. Это был его короткий миг тишины, когда можно было отложить размышления о тактике и дисциплине, позволить себе просто быть. Целый час он просидел в глубоких расдумьях, а после он встал, отправился к кровати и наконец лег спать. Ну а завтра всё повторится, опять постороение, тренировки, обходы. Но он сам выбрал этот путь, и ничто не могло заставить его свернуть с него.
Праздник Сбора Плодов
На обширной равнине разделённой рекой Вяльбе, в центре земель Локардельской Унии величаво расположилась ее столица, Ловиндейл. Когда-то маленькая деревня пастухов и хлебопашцев, а теперь одна из могущественных столиц мира. Уния разделена на три государства, которые принадлежи трем разным королевским домам. Великий дом Стаффорд, Великий дом Бурше и Великий дом Грейсток. Управляет Унией Верховный король, который избирается пожизненно, после смерти предыдущего монарха. Выбор происходит посредством проведения Великого турнира на которым за право управлять страной сражаются короли трех государств, в случае тяжелой болезни или старости монарху разрешается выставить в место себя на турнир своего представителя. Турнир продолжается до первой крови, не редко противники получают раны несовместимые с жизнью, но унийцы считают, что победитель получает Верховную корону по воле Бога, и это оспариванию не подлежит. В центре города возвышается огромный королевский замок, его темно-зеленые шпили башен впиваются острием в небесный свод, а огромный купол над тронным залом как крона дерева возвышается над городом наподобие скалы. Под замком - серый, грубо отесанный камнем, но при этом величественный и монументальный приютился храм Единого. Это храм, поставленный много-много лет назад предками теперешних великих домов. На месте замка и храма когда-то было святилище языческих богов жившего здесь народа, это было место их сборов, на которых решались судьбы родов, выбирали старост и военачальников, объявляли войны. Здесь обсуждались родовые распри, заседал народный суд, устраивались ежегодные народные игрища. Перед замком обширная площадь, на которой проходят Великие турниры и различные торжества.
И сегодня на площади устраивается шумный праздник Сбора плодов. В этот день царь делает широкий жест - угощая стариков и награждая молодых воинов. Жители устраивают хороводы, игры и состязания в борьбе, беге и скачках.
После знакомства Цезарио и Эдварда прошло уже шесть лет. Король Ричард Уже давно умер, а на Унийском престоле сидел Людовик Четвертый из дома Бурше.
На площади перед замком стояла трибуна со щитами царственных домов, а на ней громоздились резные кресла с точеными ножками для самого Людовика Четвертого и его жены, почтенной Кассандры.
Вокруг толпилась Локардельская знать.
Справа и слева от тронных кресел были выделены места для остальных царственных домов. Для дома Грейсток стояло только одно кресло для королевы Елены, так как Эдвард должен был сегодня участвовать в соревнованиях, рядом с ней стояла герцогиня Кайра, Адемар скрывался в толпе вельмож. Кайра склонилась к уху Елены и что-то говорила ей слегка посмеиваясь. Адемар не мог отвести от герцогини взгляд, каждый раз смущенно уводил его, как только она смотрела в его сторону. Среди знати, на трибуне присутствовали и представители союзных государств, среди них был нам уже известный один из принцев Валлингтона Домецио, у которого сын должен будет участвовать в соревнованиях всадников, он с нетерпением ждал начала, изредка поглядывая на конюшни.
Елена зорко следила за всем, что происходило на ристалище, успевая слушать Кайру и отвечать ей.
Скучающий Людовик, которому страшно надоело сидеть в кресле под жгучими лучами солнца, давно уже исходил потом и томился мучительной жаждой. Он был готов уйти в любую минуту, но должен был состояться заезд верхом лучших молодых всадников страны, а в их числе - его сына Карла. А потом - забег на большое расстояние более сотни юношей крестьян и купцов, которые уже изготовились у входа в город и ждали сигнала, сверкая молодыми глазами.
Домецио, словно хитрый уж, обвивал местных вельмож, осыпая их изысканными комплиментами. Он безупречно чувствовал момент, знал, кому и что сказать, чтобы расположить к себе нужных людей. И вот, когда до заезда оставались считанные минуты, он спустился с трибуны и направился к юношам, готовившимся к скачке. Среди них, возясь с лошадью, был его сын Люциус.
Юноша был невысок, но атлетичен. Несмотря на молодость, выглядел он даже внушительнее своего отца. Стройный, с широкой шеей и странно обвисшими плечами, он всегда держался с лукавой ухмылкой на лице, красном, будто распаренном в бане. Уже сейчас в нём проступали задатки настоящего корсара — любителя крепкого рома и сомнительных развлечений.
Домецио с внутренним раздражением замечал в сыне эти варварские наклонности. Его коробила беспечная небрежность Люциуса, его безразличие к хорошему тону и аристократическому достоинству. Сейчас, перед скачкой, юноша ел сладкий хлеб, запивая его ромом из бурдюка, и небрежно крошил лакомство прямо на протянутую морду коня. Завидев отца, он на миг замер, затем лениво вытер липкую руку о свой дорогой, но уже измазанный плащ.
Домецио верил в высокое происхождение своего рода, возводя его чуть ли не к самим древним богам. Он желал, чтобы его потомство сохранило образованность и благородство фамилий, когда-то прибывших в Валлингтон из далёкого Люцифаса.
Но Люциус был глух и слеп к этим идеалам. В ристалищных играх он проявлял грубую, почти дикарскую натуру. Его привлекали кулачные бои, схватки, где ременные обмотки на кулаках превращали удары в кровавую мясорубку.
Домецио молча отвёл сына в сторону.
— Слушай внимательно, — голос его был тих, но в нём звучала угроза. — Если твоя лошадь окажется резвее, незаметно сдержи её. Карл должен прийти первым.
Люциус нахмурился, но не сразу осмелился возразить.
— Отец… — наконец заговорил он, глядя исподлобья. — Это же честное состязание перед народом. Здесь у всех равные возможности…
Домецио резко перебил его:
— Довольно! Не дури и не пытайся рассуждать, будто умнее отца. Делай, как сказано, если не хочешь вспомнить крепость гибкой лозы.
Он приблизился вплотную, заглядывая сыну прямо в глаза.
— Запомни, мальчик: победа над царским сыном — это твоя личная катастрофа. Она не принесёт тебе ни славы, ни счастья. Она принесёт тебе лишь врагов.
Домецио резко развернулся и быстрым шагом направился обратно к королевским трибунам, чтобы его долгое отсутствие не вызвало лишних вопросов.
Люциус стиснул зубы, провожая отца злым взглядом, но спорить на глазах у слуг не стал. Он ловко вскочил в седло и упрямо опустил голову, невидящим взором уставившись на гриву своего жеребца.
Едва шаги старшего Фьёрэнтильского стихли за поворотом, из тени соседнего денника раздался насмешливый, издевательский голос:
— Что, как верная собачка, выполнишь приказ?
Люциус вздрогнул от неожиданности, резко дёрнул поводья и развернул коня на месте.
— Ты кто такой?
Перед ним, ухмыляясь, стоял Цезарио. Он неспешно выводил из стойла своего скакуна, бросая на Люциуса насмешливый, почти изучающий взгляд.
— Я — это я, — ответил незнакомец, слегка склонив голову. — А ты — это ты. Тот, кто готов подчиняться приказам, даже если они лишают его чести.
Люциус почувствовал, как гнев поднимается в нем.
— Он мне не приказывает, он советует, — резко ответил он. — А я приказам не подчиняюсь.
Незнакомец усмехнулся.
- Нужели? – засмеялся принц - А, докажи! Давай вместо скачек поучаствуем в забеге крестьян?
Люциус, уже сидя в седле, сжал поводья и бросил взгляд на незнакомца, который стоял рядом с ним. Его лицо, обычно искривленное лукавой улыбкой, теперь выражало лишь недоумение и легкое раздражение.
— Забег крестьян? — переспросил он, скептически приподняв бровь. — Ты шутишь? Я — всадник, а не бегун. И потом, зачем мне унижаться до состязания с теми, кто даже коня себе позволить не может?
Цезарио, стоя рядом со своим скакуном, усмехнулся. Его глаза блестели азартом, словно он уже видел, как разворачивается этот спор.
— Унижаться? — переспросил он, медленно обводя взглядом Люциуса. — Или ты просто боишься, что какой-нибудь парень с грубыми руками обгонит тебя? Ведь если ты проиграешь, все узнают, что сын благородного Домецио не смог справиться даже с простым забегом.
Люциус нахмурился. Его пальцы сжали поводья так, что костяшки побелели.
— Я не боюсь, — процедил он сквозь зубы. — Но зачем мне это?
Цезарио шагнул ближе, его голос стал тише, но от этого только опаснее.
— Давай заключим пари, — предложил он. — Если ты выиграешь, я должен буду пройти через весь город босиком, в одной лишь рубахе, и кричать на каждом углу, что я — не более чем слуга своего коня — он сделал паузу, словно наслаждаясь моментом, — А если я выграю, то ты сделаешь тоже самое!
Люциус замер. Его лицо покраснело, от сомнения и возможного унижения.
— Ты смеешь предлагать мне такое? — прошипел он.
— А ты боишься? — Цезарио склонил голову набок, его улыбка стала еще шире. — Или ты уже сдаешься, даже не начав?
Люциус резко развернул коня, так что тот фыркнул и встал на дыбы.
— Хорошо, — выдохнул он, глядя на Цезарио с вызовом. — Но, если я выиграю, ты ещ отдашь мне своего скакуна. Того самого, что ты так хвалишь.
Цезарио замер на мгновение, но затем кивнул. — Договорились.
Люциус резко спрыгнул с коня, швырнув поводья подбежавшему слуге. Его движения были по-корсарски решительными: он сорвал с плеч тяжелый парадный плащ, бросил его прямо на землю и принялся торопливо закатывать рукава рубахи. Оставив породистых скакунов в денниках, юноши незаметно выскользнули с заднего двора конюшен и припустили в сторону городских ворот, спеша затеряться в толпе участников марафона.
В это же время на ристалище перед замком торжественно затрубили герольды. Звуки рогов разнеслись над площадью, возвещая о начале заезда молодых лордов.
— Сейчас, государыня, — обратилась Кайра к королеве Елене своим нежным голосом, указывая изящной рукой на поле. — Выезжают молодые всадники, в том числе и Эдвард.
— Прекрасно, — тихо отозвалась Елена, подаваясь вперёд.
Мимо трибуны, гарцуя на великолепных, лоснящихся жеребцах, двинулась блестящая кавалькада юных воинов. Сидящая на троне королева Кассандра проводила Эдварда ледяным, полным презрения взглядом. С трудом скрывая досаду от присутствия принца из дома Грейсток, она важно перевела свой строгий, но снисходительный взор на дальний конец площади, куда с пением и танцами как раз приближались толпы крестьянской молодежи
И вот сигнал. Под грохот толпы и звуки музыки помчались на лихих конях всадники. Это было прекрасно. За спиной развивались гербовые плащи, лошади едва касались земли стройными ногами. Адемар наконец увел взгляд от Кайры, со всем азартом перевел его на забег, в котором участвовали его два воспитанника которыми он дорожил больше всего. «Молодец Эдвард хорошо идет – наблюдая за юным принцем думал герцог – так, а где второй, этот разгильдяй?»
- Посмотри, это Карл, - не выдержала Кассандра, обращаясь к Людовику – он идет первым.
- Ага, - без особого подъема отозвался Верховный король, кивая головой.
Новый взрыв криков и аплодисментов мог означать, лишь то, что всадники закончили свой бег. Но, что это, не наследник идет гордой походкой победителя, а этот «полу сиротка» Эдвард, про себя возмутилась Кассандра. За эти четыре года обучаясь у Адемара, принц очень возмужал, окреп физически, но дисциплине так и не выучился, Адемар винит в этом Цезарио, и, собственно, не зря. Подросток, готовый стать юношей, только что спрыгнул со своего скакуна, на котором обогнал всех участников забега. Его щеки раскраснелись, глаза сверкали молодым задором. Но все придворные смотрели, больше на Кассандру, чем на юного царевича. Полная чувств королева была очень зла и разочарованна, но не один мускул на ее лице не дрогнул и не выдал ее чувства. Эдвард выглядел очень хорошо, хотя внешностью напоминал своего болезненного отца. Красивое лицо с одухотворенными глазами, в блеске которых можно было прочесть мальчишеское тщеславие, и то кипение молодых сил, которого у него бурлило в душе.
Поражение Карла - не просто сердечная боль королевы, но и ее уязвленное превосходство. Она видела в молодом наследнике несомненный ум, страстное стремление быть всюду первым и лучшим, артистическое поведение перед людьми и властность. "Все это царственные черты наших предков! - с гордостью говорила она двору. - О, мой милый Карл сумеет воскресить обычаи своих великих дедов!" - "Настоящий Арнульф Бурше в юные годы, как его описывают летописи!" - вторили ей льстецы, зная, что это сравнение наиболее приятно тщеславной старухе. И вот поражение его любимца, ее самолюбие было уязвлено, а самое неприятное, что она должна встречать победителя из дома Грейсток с улыбкой и почтением.
- Ты мчался как Пегас! За это заслужил первую награду, как победитель. Золотой венок украсит твою голову в конце праздника.
Эдвард преклонил колено перед королевой и приложился губами к ее надушенной руке. Определение королевы мгновенно разнеслось по всему полю. Он признан лучшим всадником в этом году и завоевал золотой венок. Победитель оглядел улыбающихся зрителей, его переполняла радость, внутреннее торжество. И тут за его спиной появился Карл он холодно посмотрел на триумфатора, сморщил нос, и немного оскалился. Некрасивая, дурная привычка, от которой он не мог избавиться. Кассандра посмотрела на сына и досадливо зашипела, как гусыня. Гримаса на лице наследника, совсем не красила его, к тому же после поражения в скачках.
- Стань позади отца,- тихо приказала ему королева, - Сейчас начнется марафонский бег крестьянских юношей.
- Варварское зрелище! – недовольно ответил наследник.
- Не смей на так говорить в присутствие посторонних- строго осекла его мать, - ты должен привыкать к виду и обычаям всех народов и племен, собранных твоими царственными предками под своей десницей.
Царевич подчинился. Людовик усмехнулся в ответ на замечание сына. Он был вполне согласен, что нечего любоваться состязаниями деревенских парней. Он только что выпил огромную чашу кисловато-сладкого мадиского вина и сейчас испытывал приятное расслабление во всем теле и почти непреодолимое желание закрыть глаза и уснуть.
Празднование Сбора плодов подходило к своему завершению. Все эти дни, словно река, несущая свои воды к морю, тянулись в столицу бесконечные караваны возов, груженных зерном. Крестьяне, уставшие, но довольные, готовились к последнему и самому важному событию праздника — забегу. После него старшины раздадут каждому, кто трудился на полях, заслуженную долю урожая, но прежде юноши должны были доказать свою удаль и силу.
Полтораста молодых унийцев, одетых в белоснежные домотканые рубахи, стояли на старте, сверкая чистыми лицами и горящими глазами. Они, словно стая нетерпеливых жеребцов, рвались вперед, ожидая сигнала. Односельчане, едва сдерживаемые цепью царских воинов, перекликались с бегунами, подбадривая их шутками и напутствиями.
— Эй, Паток! — кричал бородатый крестьянин, размахивая шапкой. — Если отстанешь от других, все село наше обидишь! Будь первым и без королевского подарка домой не возвращайся!
Рослый Паток, стоявший в первых рядах, лишь кивнул в ответ и широко улыбнулся, показывая свою готовность. Каждый из юношей мечтал обогнать соперников, чтобы получить подарок из рук самого короля или королевы или быть увенчанным венком из листьев священного дуба.
Домецио стоял на трибуне, болтая с герцеом Адемаром, как его взгляд случайно упал на стартовую линию забега, где среди крестьянских юношей в белоснежных рубахах он с удивлением заметил знакомую фигуру.
— Люциус? — прошептал Принц. Его брови резко поднялись вверх, а губы сжались в тонкую линию. — Что он делает среди этих... деревенских парней?
Он сжал кулаки, чувствуя, как в груди закипает яростный гнев.
— Это недостойно, — сквозь зубы пробормотал принц. — Совершенно недостойно потомка Фардейла! Что он возомнил себе, смешиваясь с этим сбродом?
Домецио уже готов был сорваться с места, чтобы спуститься с трибуны и прилюдно вытащить Люциуса из этого позорного, по его мнению, состязания. Но тяжелая, как наковальня, ладонь Адемара опустилась на его плечо, намертво пригвоздив валлингтонца к месту.
— Остыньте, Домецио, и присмотритесь получше, — негромко, но властно произнес герцог, указывая подбородком на стартовую линию. — Это не просто забег с крестьянами. Видите, кто стоит плечом к плечу с вашим сыном?
Домецио прищурился, вглядываясь в стоящего рядом с Люциусом высокого статного парня, и внутри у него все перевернулось. В памяти тут же всплыл случай шестилетней давности, когда этот самый мальчишка, будучи еще двенадцатилетним сорванцом, верхом на обезумевшей овце едва не разнёс его парадную карету прямо во дворе замка.
— Цезарио… — выдохнул Домецио, чувствуя, как гнев поистипенно уходит. — Этот сумасшедший мальчишка Сантьяго.
— Он самый, — сухо ухмыльнулся Адемар. — Зная повадки этого чертенка, могу поспорить на свой лучший меч: он взял вашего Люциуса «на слабо» и подбил на эту авантюру. Если вы сейчас побежите туда расталкивать чернь, вы только покажете всей знати, что ваш сын послушно пошел на поводу у чужой провокации. И устроите грандиозный скандал на глазах у короля.
Домецио стиснул зубы до боли в челюсти. Железная логика старого волка отрезвляла. Он тяжело перевел взгляд на Людовика, который уже лениво поглядывал в их сторону, и остался на месте.
— Пусть бегут, — тихо добавил Адемар, внимательно следя за обоими юношами. — Посмотрим, у кого из них крепче характер.
И в эту самую секунду над притихшей площадью грохнул оглушительный сигнал к началу забега. Полтораста юношей, словно стая испуганных птиц, рванули вперед, подняв облако пыли, которое тут же окутало стартовую линию. Крики и возгласы толпы слились в единый гул, напоминающий раскаты далекой грозы.
Люциус, стоявший в первых рядах, сразу же бросился вперед, как будто его подгонял сам ветер. Его ноги, привыкшие к верховой езде, сначала казались неуклюжими, но уже через несколько шагов он набрал темп. Рядом с ним бежал Цезарио, высокий и статный, его движения были легкими и грациозными, словно он не бежал, а парил над землей.
— Неужели ты сдашься так легко? — крикнул Цезарио, обгоняя Люциуса.
Люциус, стиснув зубы, ускорился. Его дыхание стало тяжелым, но он не сбавлял темпа. Впереди мелькали спины других бегунов, но он знал, что главный соперник — это Цезарио.
Толпа, стоявшая вдоль дороги, ревела, как разъяренный зверь. Крестьяне подбадривали своих, а знатные гости с трибун следили за забегом с любопытством.
— Эй, Паток! Держись! — кричал кто-то из толпы.
Но Паток, рослый и сильный, уже начал отставать. Его лицо, красное от напряжения, выражало отчаяние.
Люциус и Цезарио, тем временем, продолжали бороться за лидерство. Они бежали бок о бок, их шаги сливались в единый ритм.
— Ты неплох, — сказал Цезарио, не сводя глаз с дороги.
— И ты тоже, — ответил Люциус, едва переводя дыхание.
Внезапно Люциус, делая очередной шаг не почувствовал под ногой земли. Яма! – подумал он. И втужу секунду он вссем махом полетел на землю коленом ударевшись о мостовую. Он почувствовал резкую боль. Толпа замерла, но Цезарио, вместо того чтобы бежать дальше, остановился и протянул руку.
— Вставай, — сказал он. — Мы еще не закончили.
Адемар, всё это время неотрывно следивший за забегом с края трибуны, видел падение валлингтонца. Его губы были плотно сжаты. Старый генерал ожидал, что кремонский сорванец, променявший благородные скачки на крестьянский марафон, сейчас воспользуется шансом и рванет к легкой победе. В конце концов, ради этого он и затеял всю эту авантюру.
Но когда Цезарио вдруг затормозил, развернулся и протянул сопернику руку, Адемар замер.
Строгое, высеченное словно из камня лицо герцога на мгновение дрогнуло, уступая место скупой, но искренней мужской гордости.
— Ишь ты… — тихо пробормотал Адемар себе под нос, и в его глазах мелькнула едва заметная теплота. — Не зря я шесть лет шкуру с тебя спускал. Не опозорил.
Скрестив руки на груди, герцог продолжил наблюдать за тем, как юноши бок о бок приближаются к финишу. В его суровой душе сейчас боролись два совершенно разных чувства: глубокое уважение к благородному поступку воспитанника и непоколебимое, железобетонное желание всыпать ему горячих за самовольный побег с королевского заезда. И отказываться ни от одного из них Адемар не собирался.
Люциус, удивленный, схватил его руку Цезарио и поднялся. Они снова бросились вперед, но теперь бежали вместе.
— Зачем ты остановился? — спросил Люциус, едва переводя дыхание.
— Потому что это честный забег, — ответил Цезарио. — И я не хочу побеждать, если мой соперник упал.
Люциус почувствовал, как в его груди что-то дрогнуло. Он никогда не встречал такого благородства, особенно от человека, которого считал своим врагом.
Они бежали бок о бок, обгоняя одного за другим. Толпа, видя это, замерла в изумлении. Даже Людовик, сидевший на трибуне, приподнял бровь, заинтересованный происходящим.
На последнем отрезке пути, когда финишная черта была уже видна, Люциус и Цезарио оказались впереди всех. Они бежали так близко, что их плечи почти касались друг друга.
— Давай, — сказал Цезарио, улыбаясь. — Покажи, на что ты способен.
Люциус, собрав последние силы, рванул вперед. Его ноги горели, дыхание было тяжелым, но он не сбавил темпа. Он пересек финишную черту первым, едва опередив Цезарио, и сразу же обернулся, чтобы посмотреть, где его соперник. Цезарио, улыбаясь, остановился рядом с ним, его лицо было влажным от пота, но глаза сияли азартом.
— Ну, что ж, — запыхавшись, произнес Цезарио, слегка наклонившись, чтобы перевести дыхание. — Поздравляю, Люциус. Ты выиграл моего коня. Признаю поражение.
Люциус, тоже едва стоявший на ногах, удивленно поднял бровь. Он не ожидал, что принц так легко признает свое поражение. Но затем он улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается тепло от победы и уважения к сопернику.
— Я, пожалуй, откажусь, — сказал Люциус, его голос звучал слегка хрипло, но уверенно. — Принимаю только безоговорочные победы, а эту таковой назвать нельзя. Ты остановился, чтобы помочь мне.
Цезарио выпрямился, его улыбка стала шире.
— Ты уверен? — спросил он, слегка наклонив голову. — Конь был неплохой. Быстроногий, сильный... Идеальный для победителя.
Люциус рассмеялся, чувствуя, как напряжение гонки постепенно уходит.
— Я уверен, — ответил он. — Ты дал мне шанс продолжить гонку, и я не могу принять победу, которая была бы невозможна без твоего благородства. Так что наш спор все еще в силе. Выбирай место и время, любезный. Я готов к следующему раунду.
Цезарио засмеялся, его смех был звонким и искренним. Он протянул руку Люциусу, и тот, не раздумывая, пожал ее.
— Тогда готовься, — сказал Цезарио, а его глаза сверкали азартом. — В следующий раз я не буду так щедр. И коня ты не получишь так легко.
— Посмотрим, — ответил Люциус, улыбаясь. — Но знай, я не собираюсь уступать. Ни тебе, никому-либо другому.
Награждение началось под громкие аплодисменты и ликующие крики толпы. Король Людовик сидел на троне, сдержанно улыбаясь, но в его взгляде не было ни радости, ни одобрения. Лишь холодная, колючая настороженность. Рядом с ним королева Кассандра смотрела на происходящее с едва скрываемым раздражением.
Когда Цезарио и Люциус подошли к трону, обменявшись быстрым взглядом, напряжение повисло в воздухе. Толпа на мгновение стихла, словно предчувствуя что-то необычное.
Цезарио шагнул вперёд, спина его оставалась прямой, а голос звучал чётко и уверенно:
— Ваше Величество, сегодняшний забег стал доказательством того, что сила и честь могут объединять, а не разъединять. Поэтому мы с Люциусом решили, что настоящий победитель сегодня — Паток.
Зал замер. Кто-то в толпе удивлённо ахнул. Король Людовик медленно нахмурил брови.
— Паток? — холодно переспросил он, скользнув взглядом по крестьянину, который до сих пор стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу.
Люциус шагнул вперёд:
— Он проявил упорство и мужество. Даже когда отстал, он не сдался и продолжил борьбу. Мы оба считаем, что именно он достоин победы.
Король молчал. В напряжённой тишине было слышно, как Кассандра резко втянула воздух. Её губы сжались в тонкую линию, но она не произнесла ни слова.
Людовик медленно наклонился вперёд, его пальцы крепче сжали подлокотники трона.
— Значит, ты… — он посмотрел прямо на Люциуса, и в его голосе прозвучала мягкая, тягучая насмешка, — …отказываешься от своей победы?
Люциус выдержал этот взгляд.
— Победа должна быть заслуженной, Ваше Величество. Сегодня её заслужил он.
Людовик чуть качнул головой, словно разглядывал что-то любопытное. Затем его лицо вновь стало бесстрастным.
— Если так решил победитель… — произнёс он, и толпа не уловила яда, спрятанного в его тоне.
— Паток, подойди.
Крестьянин замер, словно не поверил своим ушам, но затем робко сделал шаг вперёд. Его руки дрожали, когда он приблизился к трону.
Людовик взял венок из листьев священного дуба и почти небрежно протянул его Патоку. Вслед за этим слуга подал ему небольшой мешочек с монетами.
— Вот твоя награда, — сказал король негромко. — Наслаждайся.
Паток судорожно сглотнул, принял венок и мешочек, затем, низко поклонившись, прошептал:
— Спасибо… Я… я никогда не забуду этого…
За его спиной толпа взорвалась ликующими возгласами. Людовик же только слегка усмехнулся и снова посмотрел на Цезарио.
— Ты умеешь делать неожиданные подарки, принц. Но запомни одну вещь: мир не любит тех, кто отказывается от власти, когда она сама идёт к ним в руки.
Его голос был мягким, но в нём сквозила угроза. Цезарио встретил этот взгляд, не отводя глаз.
— Я предпочитаю завоёвывать уважение, а не брать то, что мне не принадлежит.
Кассандра тихо ахнула, но Людовик лишь усмехнулся, будто услышал что-то забавное.
— Что ж, посмотрим, куда тебя приведут твои идеалы.
Он откинулся на спинку трона, делая знак, что церемония завершена.Но напряжение не рассеялось. Оно висело в воздухе, словно предчувствие грядущей бури.
Толпа ещё не успела прийти в себя после неожиданного объявления победителя, когда площадь вздрогнула от нового шума. Громкий топот копыт, лязг плохо смазанных колёс о мостовую, взволнованные крики людей — всё это раздалось от городских ворот. Люди начали расступаться, оборачиваясь на источник звука.
Из-под арки, пошатываясь на ухабах, влетел старый экипаж. Лошади были взмылены, колёса скрипели под тяжестью дороги, а сам экипаж, казалось, вот-вот рассыплется на части. На дверце тускло поблескивал герб почтовой службы Валленгтона.
— Разойдитесь! Дорогу! — раздавался надрывный голос кучера, пока экипаж отчаянно пробирался к центру площади.
Дверца распахнулась ещё до полной остановки, и изнутри, едва не падая, выскочил курьер. Он тяжело дышал, его плащ был покрыт дорожной пылью, а лицо блестело от пота.
— Срочное сообщение из Кремоны! — выдохнул он, оглядываясь в поисках нужного человека. Его взгляд метался, пока не остановился на трибуне.
— Ваше Высочество! — прокричал гонец, бросаясь к Домецио.
Принц, уже готовившийся покинуть трибуну, замер. В толпе прокатился приглушённый ропот. Такое появление курьера не сулило ничего хорошего.
— От кого? — коротко спросил Домецио.
— Из Кремоны, — ответил курьер, вытаскивая из-за пазухи письмо, запечатанное тяжёлой красной печатью.
Домецио протянул руку и разломил печать. Он развернул пергамент, и уже на первых строках лицо его изменилось. Сначала оно напряглось, затем побледнело, как мел. Глаза, только что живые и полные триумфа, расширились, взгляд метнулся в сторону толпы… и остановился на Цезарио.
Толпа словно ощутила этот момент. Разговоры стихли. Воздух, ещё минуту назад наполненный возбуждённым гулом, вдруг стал вязким, густым. Напряжение сжимало площадь невидимой петлёй. Адемар, наблюдавший за происходящим из тени трибуны, сразу понял: случилось нечто серьёзное.
Курьер стоял, нервно теребя ремень сумки, будто сам боялся того, что только что передал. Цезарио встретил взгляд Домецио, и холод пробежал по его спине. В груди сжалось тяжёлое, ледяное предчувствие. Что-то случилось.
Возвращение в Кремону
Да, дорогой читатель, странно устроен человек: сколь часто обманывает он себя, нарекая домом то, откуда его ноги уже уводили прочь! Но что есть дом? Каменные стены, что смотрят в вечность, ликующий звон колоколов, что когда-то приветствовал его, а теперь глухо отзывается в памяти? Или же люди, лица которых стирает время? О, как часто, уезжая, человек надеется вернуться в прежнее, но всегда ли прошлое ждёт его?
Цезарио стоял на пристани, глядя на ленивый прибой. Его взор скользил по флагманскому кораблю «Сирин», мирно покачивающемуся на волнах, словно древний странник, который наконец нашел приют. Паруса его, подрагивали, впитывая в себя дыхание морского ветра, а запах смолы и соли был тяжёлым и пряным.Он сразу вспомнил детство, когда ставил верх дном весь дворец своими шалостями, а Кремона казалась целым миром.
— Уверен, что нам не стоит отправиться с тобой? — голос Адемара звучал ровно, но за привычной генеральской суровостью скрывалась вполне отцовская тревога.
Цезарио не ответил сразу. Он провёл ладонью по шершавому поручню трапа, словно собираясь с мыслями.
— Я бы всё отдал, чтобы вы с Эдвардом сейчас поднялись на борт, — честно ответил он, глядя на темнеющую воду. — Но это дела Кремоны. Моей семьи. И распутывать их я должен сам, иначе в глазах валлингтонцев так и останусь вечным подопечным, прячущимся за чужими спинами.
Адемар тяжело вздохнул, скрестив руки на широкой груди.
— Я рассчитывал, что у нас в запасе есть еще хотя бы год, — хмуро признался старый воин. — Думал, успею окончательно выковать из тебя человека, который не дрогнет ни перед какими дворцовыми интригами. Но у судьбы, как видишь, свои планы, и она не любит ждать.
Герцог шагнул ближе и положил тяжелую ладонь на плечо Цезарио.
— Слушай меня внимательно. За эти шесть лет я вложил в тебя всё, что знал сам. И теперь я говорю тебе: ты готов. Что бы там ни стряслось дома, кто бы ни стоял у тебя на пути — встречай это с прямой спиной и холодной головой. У тебя твердая рука, Цезарио. Не забывай об этом.
Цезарио коротко кивнул, чувствуя, как от этих слов отступает сковавший его ледяной страх неизвестности.
Эдвард, всё это время молча стоявший рядом, шагнул вперед и крепко, по-братски обхватил друга за плечи.
— Если там станет совсем скверно — только пришли весточку, — серьезно сказал молодой король. — Уж мы найдем способ загнать пару морских черте до самй Кремоны, чтобы встать с тобой рядом.
— Договорились, — Цезарио наконец позволил себе слабую, но искреннюю усмешку.
Ветер свежел, обдавая лица солеными брызгами. На палубе уже суетились матросы, хрипло перекрикивался боцман, готовя корабль к отплытию. Цезарио бросил последний взгляд на горизонт, за которым его ждал дом, и решительно зашагал по трапу на борт. Корабль отчаливал.
Канаты с глухим шлепком упали в воду. Фрегат тяжело вздрогнул всеми своими деревянными ребрами, поймал парусами крепчающий ветер и медленно, но неотвратно начал отдаляться от причала.
Цезарио так и остался стоять на корме, вцепившись пальцами в холодные деревянные перила. Фигуры Адемара и Эдварда на пристани стремительно уменьшались. Эдвард еще раз поднял руку в прощальном жесте, а высокий силуэт генерала остался неподвижным — Адемар стоял, скрестив руки на груди, провожая корабль взглядом старого орла.
Юноша не отводил глаз от берега, пока Ловиндейл не превратился в тонкую серую полоску, тонущую в вечерних сумерках. Шесть лет жизни в этих землях, ставших ему вторым домом, таяли за кормой с каждым узлом скорости.
— Курс на Кремону, ваше высочество, — раздался за спиной спокойный, суховатый голос капитана. — Ветер попутный. Если море будет благосклонно, через неделю бросим якорь в родной гавани.
Цезарио медленно обернулся. Ловиндейл остался в прошлом. Впереди, за сотни миль черной воды, его ждал белый город, окутанный трауром.
Парень поправил воротник плаща, защищаясь от колючих соленых брызг, и твердым шагом направился в капитанскую рубку.
Через семь дней пути флагман «Сирин» прорезал плотный утренний туман. Кремона выросла впереди серой, холодной массой камня. Солнце уже поднялось, но его свет не добавлял городу уюта — лишь резче очерчивал купола дворцов и высокие башни, делая город отстраненным и чужим.
Цезарио стоял у самого борта, всматриваясь в берег. На пристани собралась огромная толпа, но привычного портового шума не было. Горожане стояли плотной, хмурой стеной. Ни выкриков приветствия, ни флагов — только глухое, выжидательное молчание.
— Смотрю на тебя, Цезарио, и гадаю: ты домой возвращаешься или к врагам на съедение? — негромко спросил подошедший Домецио. В голосе старого друга его отца слышалась усталая ирония.
— В детстве этот порт гудел так, что уши закладывало, — тихо ответил Цезарио, не отрывая взгляда от белых стен. — А сейчас они стоят как на кладбище. Город изменился. Или я?
Принц Валлингтона хмыкнул, опершись на поручень своего фрегата:
— И то, и другое. Шесть лет назад ты уезжал перепуганным мальчишкой, а Кремона была сытой и спокойной под рукой твоего отца. Теперь Сантьяго мертв. И теперь люди не знают, кто к ним плывет — законный наследник или чужак, отвыкший от родной земли. Тебе решать, кем ты сойдешь на этот берег.
— Разве у меня есть выбор? Совет Принцев уже здесь.
— Выбор есть всегда, парень. Просто за право быть хозяином на своей земле политика всегда дерет втридорога.
Домецио договорил, но взгляд его вдруг стал отрешенным. Он смотрел на причал, а думал совсем о другом — о Люциусе.
Цезарио тяжело выдохнул. Под ложечкой ныло от неестественной портовой тишины, но он прищурился, заставляя себя сохранять спокойствие.
— Ну что ж, посмотрим, какие сюрпризы нам здесь приготовили, — произнес он с натянутой улыбкой. В голосе отчетливо звенело напряжение фехтовальщика перед поединком.
«Сирин» с протяжным скрипом притерся к настилу. Канаты взметнулись в воздух, матросы слаженно закрепили судно, и тяжелый трап с грохотом опустился на деревянный настил. Цезарио поправил плащ, заглушил внутреннюю тревогу и решительно пошел вниз.
Толпа у причала послушно расступалась. Портовая стража даже не пыталась преградить дорогу человеку, который стоял у самого подножия трапа. Высокий, смуглый, в строгом черном дорожном плаще, который, несмотря на простоту, выдавал утонченный вкус. Это был Бернард.
Цезарио ступил на каменные плиты и замер. Старик смотрел на него в упор. Его обычно непроницаемое лицо, привыкшее скрывать любые мысли, на секунду оттаяло. В жестких глазах разведчика мелькнула настоящая, теплая радость. Он быстро, профессионально оценил осанку парня, его широкие плечи и то, как твердо тот держится на ногах.
Последний раз они виделись в Адервиле, у кованых ворот дома Адемара. Тогда Бернард жестко поставил на место обнаглевшего стражника, а потом, оставив Цезарио на плацу, пошел обниматься со старым другом-герцогом. Всю ту долгую дорогу из Кремоны Бернард был единственным, кто защищал испуганного мальчишку.
— Ну здравствуй, Цезарио, — глухо произнес Бернард. Голос его едва заметно дрогнул, но он тут же вернул себе привычную ироничную манеру: — Боги свидетели, я думал, Адемар вырастит тебя пониже.
Напряжение, мучившее Цезарио всю неделю, наконец отступило. Наплевав на этикет и сотни глаз вокруг, принц шагнул вперед и крепко обнял его. Бернард в ответ сильно, по-отцовски сжал его плечи своими жесткими ладонями.
— Рад видеть тебя, Бернард. Больше, чем кого-либо здесь, ну за исключением моей матери, — честно сказал Цезарио, отстраняясь. — Рассказывай. Что во дворце?
Старик тут же посерьезнел.
— Луиза взяла управление на себя, пока город не поплыл, но ей тяжело. А вот принцы из Совета… слетелись как стервятники на падаль.
— Я готов к разговору с ними.
— Посмотрим, — Бернард коротко кивнул Домецио, приветствуя принца Валлингтона, и мягко подтолкнул Цезарио вперед. — Объятия и воспоминания оставим на потом, парень. Время сейчас дорого. Карета у ворот порта, мои люди оцепили периметр. Держись ко мне ближе и не слушай, что шепчут в толпе. Пошли.
Цезарио кивнул и сделал шаг вперед. Он подсознательно ждал чего угодно: что застывший воздух наконец разразится гулом, что толпа забурлит, что кто-то выкрикнет его имя или проклятие. Но люди расступались перед гвардейцами Бернарда в абсолютной, тяжелой тишине. Горожане просто провожали его угрюмыми взглядами, и это безмолвие давило сильнее любого крика. Город словно отворачивался от него.
Они прошли едва ли треть пути до портовых ворот, когда Бернард резко замедлил шаг, а оцепление стражи разошлись в стороны, образуя широкий полукруг.
Цезарио замер. Впереди, перекрывая дорогу к карете, стояла она.
Образ матери, поблекший в его памяти за шесть лет разлуки, ожил мгновенно. Луиза стояла в самом начале людского коридора. Она не стала прятаться во дворце, не укрылась за спинами советников или тяжелыми занавесками закрытого экипажа, как сделала бы любая другая знатная дама в дни траура. Она вышла к порту сама.
Вдовствующая принцеса была в глубоком черном бархате. Ветер трепал полы ее траурного платья, но сама она казалась каменным изваянием. Осанка оставалась безупречной, но Цезарио сразу заметил, какую цену она за это платит: лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, а на бледной коже проступили новые, едва заметные морщины. За всем этим скрывались изнуряющие бессонные ночи и глухая скорбь.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Время словно остановилось, запертое в этом тяжелом, изучающем взгляде.
— Ты вернулся, — негромко произнесла Луиза. В её голосе звенела глубокая, застарелая усталость.
— Я… — Цезарио осекся, вдруг потеряв прежнюю уверенность. На языке вертелось привычное «ваше величество», но перед ним стояла мать. — Да. Я здесь.
— Шесть лет, Цезарио. Ни единой строчки. Ни одного слова, — продолжала она ровно, без явного упрека, но от этого тихого смирения парню стало не по себе. — Я уже не знала, увижу ли тебя когда-нибудь живым. Или ты совсем забыл дорогу домой?
Цезарио отвел взгляд, разглядывая серые камни мостовой. В Ловиндейле, на тренировках у Адемара, он часто думал о доме, но писать... Что он мог ей написать? О том, как сильно обижен на отца, сославшего его из Кремоны?
— Я не знал, что писать, мама, — тихо, почти шепотом признался он. — И как смотреть тебе в глаза после всего этого — тоже не знал.
Луиза пристально вглядывалась в его лицо, словно пыталась разглядеть в повзрослевшем, широкоплечем воине своего прежнего, нескладного мальчика. Затем она сделала быстрый шаг вперед и крепко, почти отчаянно обняла его за шею.
Принц на секунду оцепенел. В детстве тепло материнских рук было для него чем-то естественным, как солнечный свет, но за годы на севере он отвык от чужой ласки. И все же, когда ее пальцы сжались на его плечах, старые воспоминания хлынули лавиной. Поддавшись порыву, Цезарио поднял руки и обнял ее в ответ, впервые за долгие годы снова почувствовав себя сыном, а не изгнанником.
— Адемар всё-таки справился с тобой, — прошептала Луиза, не ослабляя хватки. — Посмотри на себя… Ты ведь помнишь, как уезжал? Избалованный, неуправляемый сорванец, от выходок которого весь замок стонал. Твой отец отправил тебя на север не ради. Сантьяго хотел, чтобы Адемар выбил из тебя эту дурь и вылепил мужчину, способного носить корону. Жаль только, сам он так и не успел увидеть, что из этого вышло.
Цезарио сильнее сжал челюсти. Воспоминания о дне отъезда, о гневе отца и собственных глупых проказах кольнули виной.
— До Ловиндейла вести идут слишком долго, — глухо вымолвил он, отстраняясь. — Я узнал обо всем слишком поздно. Корабль Домецио шел так быстро, как мог, но море отняло неделю.
— Знаю, — Луиза грустно кивнула, кончиками пальцев коснувшись его щеки. — Но легче от этого не становится. Сантьяго до сих пор не предан земле. Все эти дни мы держали тело в усыпальнице и ждали тебя, не ведая, успеешь ли ты к погребению. Совет уже требовал начать церемонию без тебя.
Цезарио ошеломленно замолчал. Отец все еще во дворце. Ждет его.
— Кремона ждала тебя, Цезарио. Как и я, — Луиза внимательно всматривалась в его глаза, замечая мелькнувшую в них тень.
— Я чувствую себя чужим, мама, — честно признался принц, оглядывая хмурую толпу за спинами стражников. — И люди смотрят так, будто я отнял у них что-то. Мне кажется, я здесь абсолютно чужой.
Королева долго всматривалась в его черты, а затем медленно и твердо качнула головой:
— Так переломи это. Сделай так, чтобы они вспомнили, чья кровь в тебе течет. Ты больше не тот мальчишка, который устраивал погромы во дворце, Цезарио. Ты — единственный законный наследник Кремоны. И принцы из Совета должны это усвоить с первой секунды.
Парень сжал кулаки. Каждый камень портовой мостовой, каждый скрип корабельных снастей за спиной словно шептали ему об упущенном времени. Назад пути не было. Ему предстояло либо взять эту затаившуюся, Кремону в свои руки, либо окончательно стать для нее чужаком.
Королева сделала полшага в сторону, и Цезарио наконец увидел тех, кто всё это время молча наблюдал за их встречей. Делегация Совета Принцев.
Взгляд Цезарио тут же скрестился с взглядом Йоуды из Бингао. Высокий, подтянутый, с безупречной выправкой, правитель Бингао казался человеком без возраста. Его продолговатое лицо с высокими, резко очерченными скулами напоминало маску, выточенную из старой слоновой кости. Коротко стриженные, тронутые ранней сединой волосы были гладко зачесаны назад, обнажая крутой, пересеченный умной морщиной лоб. Но сильнее всего цепляли взгляд его глаза — блекло-серые, прозрачные и неподвижные, как у хищной зимней птицы. В них не было живого тепла. Одетый в строгий камзол цвета воронова крыла, застегнутый до самого подбородка, Йоуда не носил украшений — лишь тяжелую печатку своего рода на длинном, сухом пальце.
Этот человек стоял среди прочих с пугающим, почти абсолютным спокойствием. В его позе не было ни капли той растерянности, которая обычно охватывает двор после внезапной кончины столь сильного правителя, как Сантьяго. Напротив, Йоуда держался так, словно всё шло строго по его сценарию.
Чуть позади, соблюдая чинную дистанцию, находились Орландо из Тарнезии и Гаспар из Риалто. Они то и дело бросали короткие, ищущие одобрения взгляды на Йоуду. Цезарио быстро окинул их взглядом, мысленно отмечая, что на пристань спустились не все. Еще двое из семи правителей Валлингтона предпочли остаться во дворце.
Карлос, принц Марески, чьи торговые интересы всегда были завязаны на мирные союзы, явно не спешил открыто демонстрировать лояльность новому лидеру Совета. А Адалберто, суровый правитель Касталии, вообще редко покидал свои укрепленные земли без крайней необходимости и уж точно не собирался мерзнуть на сыром причале ради приветствия юнца. Их отсутствие было по-своему красноречивым. Впрочем, Йоуде их присутствие здесь и не требовалось. Он уже говорил от лица всего Совета, уверенно подминая под себя даже тех, кто остался в замке.
Стража Кремоны, обычно державшаяся свободно, сегодня стояла слишком прямо, слишком тщательно сжимая эфесы мечей. Это была приметой грядущих перемен. Цезарио, чувствуя, как вся окружающая атмосфера давит на него, шагнул вперёд. Он не стал оборачиваться назад.
Йоуда разглядывал его не торопясь, задерживая взгляд на ремнях портупеи. На секунду Цезарио показалось, что от этого человека повеяло странным, неестественным холодом — мертвенным, пробирающим до костей.
— Шесть лет — долгий срок, принц, — негромко нарушил молчание Йоуда. Голос его звучал мягко и вкрадчиво. — Город почти забыл, как выглядит его наследник. Хорошо, что ты успел хотя бы к выносу тела.
— Корабль Домецио шел без остановок, принц Йоуда, — сухо ответил Цезарио, проигнорировав выпад. — Как только я узнал, мы сразу вышли в море.
Йоуда слегка приподнял бровь и едва заметно улыбнулся:
— И всё же, Кремона теперь совсем другая. Одно дело — устраивать мальчишеские погромы в галереях, и совершенно другое — занять место Сантьяго за столом Совета. Ты уверен, что готов к этой ноше? Адемар ведь врятли объясняли тебе, как управлять государством.
Ладонь Цезарио инстинктивно легла на навершие сабли.
— В Адервиле меня учили главному — защищать то, что принадлежит мне по праву. И ставить на место тех, кто пытается это право оспорить.
Гаспар осторожно кашлянул в кулак, переводя взгляд с одного принца на другого, и поспешил вмешаться.
— Полно вам, милорды. Портовая площадь — не место для взаимных упреков. Но принц Йоуда прав в одном: конгломерат сейчас в шатком положении, а Кремоне нужен тот, кто сможет удержать порядок. Ошибки нам дорого обойдутся.
Орландо чуть прищурился, глядя на Цезарио.
— Власть — тяжелый груз, парень. Сантьяго нес его до конца, но даже его сердце не выдержало. Надеюсь, твое здоровье окажется крепче, иначе Кремону ждет затяжной траур.
От этих слов по спине Цезарио пробежали иголки холодного пота. Внутри него заворочалось липкое предчувствие настоящей, смертельной опасности. Они явно они пророчили ему скорый финал. Каждый здесь ждал его осечки. Единственным союзником оставался Домецио, но тот стоял чуть поодаль, внимательно наблюдая за этой словесной дуэлью и не вмешиваясь без нужды. Прямо сейчас, посреди портовой тишины, Цезарио давал свой первый бой.
Воздух между ними был готов вспыхнуть от малейшей искры.
— Милорды, — ледяной голос Луизы заставил Орландо и Гаспара мгновенно подобраться. Королева встала между сыном и делегацией Совета. — Завтра вечером мы соберем Совет во дворце. Там у вас будет сколько угодно времени, чтобы проверить надежность нового правителя Кремоны. А сейчас моему сыну нужно сменить дорожное платье и побыть с отцом.
Йоуда вежливо, чисто символически склонил голову. В глубине его темных глаз на мгновение промелькнул сытый, торжествующий блеск — отблеск той пугающей силы, которая позволила ему стоять здесь хозяином положения.
— Разумеется, ваше величество. Долг прежде всего. Завтра соберемся в полном составе — Карлос и Адалберто тоже прибудут. Всем не терпится увидеть, как наследник Сантьяго справится с делами своего отца.
— До завтра, принц Йоуда, — отрезал Цезарио, глядя ему прямо в глаза.
Йоуда снисходительно улыбнулся, развернулся на каблуках и пошел прочь сквозь расступающуюся толпу. Гаспар и Орландо безмолвно, точно безликие тени, двинулись следом за ним.
Цезарио тяжело перевел дыхание. Плечи ныли от напряжения, словно он только что отмахал два часа на тяжелых мечах против Адемара.
Он крепко взял мать под руку, и они наконец направились к портовым воротам, где ждал выездной экипаж Кремоны. Черные кони у кареты вели себя странно: они испуганно хрипели, били копытами по брусчатке и шумно раздували ноздри, будто чуяли в сыром воздухе едва уловимый, жуткий запах беды. Бернард и его гвардейцы оцепили карету плотным кольцом, держа ладони на оружии и настороженно вглядываясь в портовые закоулки.
Колёса кареты мерно постукивали по мостовой, оглашая сонный город протяжным эхом. Начинался отлив, и утренний воздух над брусчаткой был тяжелым, сырым. В бледных, еще холодных лучах восходящего солнца Дос-Эрминиас казался высеченным из цельного куска белого мрамора — сияющим, величественным и совершенно застывшим. Окна спящих домов поблескивали, точно грани наточенных клинков, а пустые площади с высокими колоннадами дышали застарелой роскошью. Уличные фонари уже гасли, и Цезарио не покидало ощущение, что за их экипажем следят из темных подворотен. Он то и дело оборачивался к окну, но за стеклом тянулось лишь глухое безмолвие просыпающихся белокаменных улиц.
Впереди показались башни дворца. Грозные и темные, они врезались в рассветное небо, точно немые стражи. Шесть лет назад здесь в эти часы уже вовсю кипела жизнь: суетились слуги, выбегали навстречу гвардейцы ночной смены, разносились громкие голоса. Теперь замок встретил наследника глухим, наваливающимся со всех сторон молчанием.
Цезарио переступил порог резиденции, когда розовый свет зари только начинал пробиваться сквозь высокие витражные окна. Дворец казался знакомым, но пугающе чужим. Коридоры, по которым он бегал мальчишкой, в утренних сумерках словно вытянулись и потемнели. Стены будто сдвинулись ближе, ловя каждый его шаг и впитывая звук сапог в древнюю кладку. Факелы в настенных канделябрах догорали и тускло чадили, их зыбкие тени дрожали на полу, словно жили собственной жизнью.
— Всё кажется иным, верно? — негромко раздался за спиной голос Бернарда.
Глава канцелярии шел чуть позади, настороженно осматривая каждую арку и гобелен, словно ожидал, что из рассветных теней вот-вот выйдет затаившийся убийца.
— Я вырос здесь. А сейчас чувствую себя вором, который пробрался в чужой дом. — задумчиво пролепетал принц.
Бернард провел пальцами по мраморным перилам лестницы:
— Время меняет людей, парень. А места меняются вслед за ними.
Цезарио поднял взгляд. С массивных золоченых рам на него строго смотрели портреты предков. Их темные глаза следили за каждым его. Наследник замер у гобелена, изображавшего коронацию Сантьяго. Полотно потускнело от времени, но всё еще хранило отблеск былого триумфа. Отец восседал на пурпурном троне с лицом суровым и абсолютно уверенным — именно этой уверенности Цезарио сейчас не хватало больше всего. «Неужели мне, последнему из рода, придется принять этот замок таким мрачным?» — подумал он.
У дверей его покоев застыли двое стражников. Они вытянулись по струне, приветствуя принца, в их глазах читалось напряженное ожидание, даже сомнение. Воины приветствовали принца, и Цезарио, рассеянно кивнув, шагнул внутрь. За его спиной, точно каменная плита склепа, захлопнулась тяжелая дверь.
В комнате ничего не изменилось. Кровать под шелковым балдахином, массивный стол, чернильница, перья и ровные ряды книг — всё стояло на тех же местах, будто время решило обойти этот покой стороной. Цезарио медленно подошел к полкам и провел пальцем по корешкам. Вот его любимая детская книга в потертом переплете. Страницы до сих пор слабо пахли старой бумагой. Он вспомнил, как зачитывался ею в дождливые вечера, забившись в кресло у окна, пока внизу шумел и интриговал замок.
Здесь, в абсолютной тишине, где не было ни фальшивых улыбок принцев, ни подозрительных взглядов стражи, Цезарио наконец перевел дыхание. В этих четырех стенах наконец он ощутил себя дома.
Усталость, которую он глушил всю неделю в море, наконец навалилась свинцовым грузом. Цезарио, не раздеваясь, прямо в сапогах рухнул на кровать и закрыл глаза. Ему казалось, что он не уснет, но сознание провалилось в темноту мгновенно.
Проснулся он от того, что в комнате стало слишком темно и прохладно. Розовый рассвет давно сменился густыми, сизыми вечерними сумерками. Всходило первое ночное светило, окрашивая комнату в холодные тона.
Бернард вошел без стука — тихо, как умел только он. Старик остановился у двери, заложив руки за спину, и молча наблюдал, как принц садится на постели, потирая затекшую шею.
— Выглядишь паршиво, — без прикрас заметил глава канцелярии. — Но хотя бы поспал.
Цезарио криво усмехнулся, спуская ноги с кровати потянулся. Суставы хрустнули. — Сон здесь тяжелый, Бернард. Такое чувство, что замок караулит, когда я открою шею.
— Привыкай. Теперь так будет всегда, — старик подошел к окну и кивнул куда-то вниз, на город. — Время на исходе, парень. Завтра на рассвете гроб Сантьяго перенесут в собор. Тебе нужно одеться подобающе. Черный бархат, фамильный клинок. Весь Валлингтон будет смотреть на тебя.
Цезарио встал, подошел к окну и встал рядом с Бернардом. Там, в серой дымке засыпающего города, громоздким угрюмым силуэтом высился Великий Храм Кремоны — вековое здание из темного камня, где завтра Сантьяго обретет свой последний покой.
— Думаешь, Йоуда рискнет устроить что-то прямо во время службы? — тихо спросил принц.
Бернард на секунду замолчал, вглядываясь в огни усыпальницы.
— Йоуда слишком умен. Но он сделает всё, чтобы ты выглядел слабым перед толпой. Завтра собор забьют до отказа. Не вздумай опускать голову, Цезарио. Что бы ты там ни почувствовал.
На следующее утро Великий Храм Кремоны встретил их удушливым, плотным запахом ладана и догорающего воска. Огромный храм был забит людьми до отказа, и эта многотысячная толпа дышала тяжелым, затаенным волнением. Здесь не было равнодушия. Цезарио ловил на себе взгляды старых слуг, ремесленников и простых горожан. В этих глазах не было вражды — многие из них помнили его тем самым отчаянным проказником, который вечно нарушал покой дворцовых кварталов, и втайне любили за этот живой, бунтарский нрав. Но сегодня в их глазах читался только один глухой, непреодолимый страх. Они смотрели на него с отчаянной надеждой и немым вопросом: готов ли этот мальчишка защитить их? Хватит ли у него сил? Само пространство храма с его колоссальными гранитными сводами словно сжималось, наполняясь тяжестью этой всеобщей, тревожной заботы.
Свечи горели ровно, но сквозняки, гулявшие под потолком, временами заставляли пламя дрожать, вытягивая по стенам длинные тени. В этой замершей тишине сухой, протяжный скрип тяжелой крышки гроба, которую наконец подняли служители, прозвучал как удар колокола.
Цезарио замер. Взгляд его невольно метнулся к лицу отца, и сердце на секунду пропустило удар. Он ожидал увидеть Сантьяго таким, каким помнил — величественным даже в беспамятстве смерти, с неизменной печатью власти на челе. Но перед ним лежало нечто совсем иное.
Кожа покойного короля приобрела неестественный, пепельно-серый оттенок. Черты лица заострились, а губы полностью утратили окраску, будто кровь давно оставила это тело. Но по-настоящему Цезарио поразило другое: от линии челюсти и вниз, за воротник церемониального мундира, уходила едва заметная сеть потемневших, черных вен. Они ветвились под кожей, словно тонкая, жуткая паутина. Кто-то позади испуганно выдохнул, но Цезарио почти не услышал этого. Память мгновенно швырнула его назад, в усыпальницу Ловиндейла. Тогда, стоя у гроба покойного короля Ричарда, Цезарио видел точно такую же картину. Тот же сероватый тлен. Та же сеть темных, застывших сосудов на шее, похожая на следы невидимых пальцев, высосавших из человека жизнь. Лекари тогда в один голос твердили о «внезапном ударе» и «природной немочи сердца». Но два правителя разных земель не могли умереть от одной и той же редкой патологии с разницей в несколько месяцев. Грудь стянуло тревожным, липким холодом. Перед ним была не просто смерть отца. Перед ним была подпись убийцы.
Рядом беззвучно вырос Бернард. Его взгляд был цепким и острым. Он всматривался в черты покойного короля, изучая их с холодным профессиональным интересом, словно проверял собственные, самые худшие догадки.
— Вы что-то заметили? — едва слышно, одними губами спросил Цезарио.
Бернард медленно, почти незаметно кивнул, еще ближе склонившись к краю гроба. Его ладонь на эфесе меча непроизвольно сжалась.
— Это не болезнь, — произнес он негромко, так, чтобы звук его голоса терялся в монотонном пении хористов. — Кто-то очень хотел, чтобы выглядело естественно. Но перестарался.
— В Ловиндейле у Ричарда были те же отметины, — шепотом выдохнул Цезарио, с трудом справляясь с дрожью в пальцах. — Один в один, Бернард. Это яд?
— Возможно, — Бернард медленно выпрямился и скользнул взглядом по первому ряду лавок, где стояли принцы Совета. Орландо и Гаспар выглядели искренне растерянными и подавленными, но Йоуда… Йоуда стоял неподвижно, сохраняя ледяное, почти торжествующее спокойствие.
— Слишком чисто. — Прошептал Бернард. — Обычные яды оставляют следы, которые лекари сразу находят. Здесь работали иначе. Убийца хотел оставить след, но след, ведущий в пустоту.
Цезарио медленно сжал кулаки, глядя прямо на расслабленную, уверенную фигуру принца из Бингао:
— А значит, этот человек всё еще здесь. И он смотрит на нас.
Погребальный обряд продолжался. Воздух в храме, напитавшийся густым ароматом ладана, стоял неподвижно. Вдова-королева стояла у самого гроба. Её осанка оставалась безупречной, а лицо — спокойным, это было именно то пугающее спокойствие камня, призванное скрыть бурю, что бушевала внутри. Никто не видел, какими были её бессонные ночи перед этим днем. Теперь её лицо было замкнуто и непроницаемо, Цезарио, знавший мать с детства, видел в глубине её глаз затаенную боль, которую она не позволяла себе выпустить наружу.
Служители храма вознесли последнюю молитву, их низкие голоса поднимались под самые своды, наполняя пространство древним, тягучим гимном. Слуги, облаченные в черное, неспешно накрыли крышку гроба тяжелым бархатом с вышитым гербом Кремоны. Вперед выступил монах в багряном облачении; он высоко поднял золотое кадило, и густые сизые волны дыма окутали катафалк, проникая в легкие и оседая на одеждах собравшихся. Люди молились, низко склоняя головы.
Слуги начали медленно опускать гроб с телом Сантьяго в мраморную усыпальницу, высеченную у самого алтаря, где покоились поколения кремонских правителей. Каменные стены хранили тишину, и казалось, что даже они внимали моменту, впитывая в себя это молчание, скованное тяжестью времени.
Цезарио стоял, охваченный странным оцепенением. Он чувствовал, как в груди медленно нарастает глухая, свинцовая тяжесть. С каждым движением погребальных канатов, с каждым тихим скрежетом цепей прошлое уходило всё дальше. Оно запечатывалось вместе с этим гробом, вместе с его отцом, и уже ничто не могло вернуть его. Цезарио смотрел, как над могилой начинают смыкаться тяжелые каменные плиты, и в этот миг ему вдруг показалось, что он хоронит не только Сантьяго. Он хоронил самого себя — того прежнего легкомысленного мальчишку, который еще мог проказничать и мечтать. Теперь выбора не осталось. Кремона ждала от него защиты.
Когда всё закончилось, верховный служитель, величественный в своем золоченом облачении, взошел на возвышение и воздел руки к собравшимся. Его голос, разнесся по храму:
— Да упокоится он с миром, и да будет благословен тот, кто станет на его место.
Глухой, единый рокот прошелся по многотысячной толпе, словно далекий раскат грома. Все взгляды разом обратились к Цезарио. Он физически почувствовал этот коллективный взгляд — в нем было только волнительное ожидание испуганных людей. И среди этой массы лиц лишь один взгляд колол ядом — холодный, испытующий взор Йоуды.
Цезарио глубоко вдохнул, унимая дрожь в груди. Он знал: все эти преданные, но напуганные люди ждут от него знака. Им нужно было увидеть, что наследник Сантьяго не сломался под этим давлением. Ему хотелось сказать что-то простое, но слова застыли в горле. Вместо этого он просто расправил плечи, поднял голову и сделал один твердый, решительный шаг вперед, смотря прямо на Йоуду.
И этого короткого жеста оказалось достаточно. По толпе пронесся вздох облегчения, люди начали медленно и почтительно расступаться, давая дорогу своему принцу.
— Граждане Кремоны! — Цезарио обвел взглядом замершую многотысячную толпу. — Беда пришла в наш дом, и скорбь велика. Мой отец, ваш государь, ушел во тьму слишком внезапно. Но я вернулся. И я клянусь перед лицом Господа и на этой священной гробнице: рука, державшая Кремону, не ослабеет. Я защищу этот город, защищу каждого из вас, и горе тем, кто принял наше временное молчание за слабость.
На секунду Цезарио повернул голову и посмотрел прямо на Йоуду, чеканя каждое слово:
— Предатели и стервятники всегда кружат над пепелищем. Но Кремона — не пепелище. И законный наследник здесь, чтобы забрать свое.
На мгновение под сводами собора повисла оглушительная тишина, словно люди переваривали услышанную дерзость. А затем по многотысячной толпе пронесся глубокий вздох облегчения, стремительно переросший в глухой, одобрительный гул. Оружейники, купцы и простые горожане переглядывались, и в их глазах сомнение уступало место зарождающейся вере.
Цезарио сошел с каменного возвышения. Монолитная стена людей перед ним медленно и почтительно расступилась, образуя широкий коридор. Принц шел сквозь толпу с высоко поднятой головой, чувствуя на себе сотни взглядов, но больше не оборачивался на застывшего позади Йоуду. Бернард и гвардейцы тенью следовали за его плечами, зорко следя за каждым движением в толпе.
Они вышли на залитую бледным солнцем площадь, где у высоких дверей Храма уже выстроились тяжелые кареты, запряженные черными конями. Слуги замерли, удерживая испуганно хрипящих лошадей.
Луиза шла чуть впереди. Она остановилась у самой подножки своего экипажа и медленно обернулась к сыну. На её бледном лице впервые за этот бесконечный, страшный день проступило подобие мягкости, а в глазах блеснула холодная, суровая гордость. Она видела, как люди расступались перед её мальчиком.
— Не заставляй их ждать, — тихо, но отчетливо произнесла она, когда Цезарио подошел ближе. — Совет соберётся сразу, по-твоему, прибытии во дворец. После того, что ты сейчас сказал, у тебя больше нет времени на раздумья. Ты сам сделал первый ход.
— Оно и к лучшему, — глухо ответил Цезарио.
Луиза скрылась в глубине экипажа, дверца захлопнулась, и лошади с места рванулись вперед, оставляя принца позади, в окружении молчаливых гвардейцев Бернарда.
После того как карета матери скрылась за воротами, Цезарио не спешил уезжать. Он остался стоять на верхних ступенях Храма, укрывшись в тени массивных гранитных колонн. Возвращаться в пустой дворец, где каждый угол напоминал об отце, ему сейчас хотелось меньше всего.
Толпа на площади расходилась медленно, неохотно. Люди оглядывались, задерживали шаги, высматривая своего принца. Цезарио всматривался в толпу и узнавал лица: вот старый оружейник из нижнего города, у которого он пацаном таскал заготовки для стрел, вот зеленщик, чью телегу они с друзьями когда-то перевернули ради шутки. Но сейчас в их глазах не было прежней весёлости. Горожане выглядели растерянными. Для них мир перевернулся за один день: незыблемый, сильный Сантьяго ушел, а на его место вставал этот юноша. Люди задерживали на Цезарио долгие, сомневающиеся взгляды, будто пытались разглядеть под его траурным плащом королевскую стать. Они боялись за своё будущее, не зная, чего ждать от вчерашнего проказника.
Бернард стоял рядом, заложив руки за спину. Его цепкий взгляд скользил по головам расходящихся людей.
— Они смотрят на тебя, парень, — тихо произнёс глава канцелярии. — не как на врага. Они просто пытаются понять, вырос ты или всё ещё остался тем мальчишкой, который подпиливал ножки у судейских скамей.
Цезарио устало провёл ладонью по лицу, чувствуя, как от запаха ладана начинает поднывать в висках.
— Я и сам этого пока не знаю, Бернард.
— Придётся узнать, и как можно быстрее, — Бернард чуть повернул голову к принцу. — Для них всё просто: старый лев умер, новый ещё не отрастил клыки. Обыватели ничего не знают про Йоуду и его амбиции. Они думают, что это обычная смена власти. И они имеют право сомневаться.
Цезарио снова посмотрел на площадь. Ветер принёс с собой шлейф гари от догорающих поминальных свечей. Город замер в ожидании — обычном, человеческом ожидании сильной руки.
Старик слегка коснулся локтя принца:
— Время идти, Цезарио. Люди расходятся. Нам пора во дворец, пока Совет не решил, что ты малодушно прячешься за колоннами.
Принц медленно кивнул. Он расправил плечи, усмиряя внутреннюю тревогу, и уверенно пошел вниз по каменной лестнице. Толпа перед ним расступалась послушно, бережно и беззвучно. Горожане провожали его долгими, выжидающими взглядами.
Карета ждала у самого подножия. Цезарио быстро поднялся внутрь, Бернард сел напротив, и тяжелая дверь захлопнулась. Лошади тронулись, унося их прочь от площади. Впереди принца ждал Совет, где, в отличие от этих простых людей, его ждали не с надеждой, а с готовой петлей.
Совет принцев
Мерный стук колес по брусчатке возвращал в реальность. Цезарио смотрел в окно кареты на проплывающие мимо белоснежные стены Дос-Эрманиас, но мысли его невольно уносились на шесть лет назад, к предыдущему съезду Совета Принцев.
Тогда, в свой день рождения, он глупо верил, что весь этот съезд и суета вокруг — лишь огромная, яркая декорация для его праздника. Всё закончилось грандиозным хаосом: его безумной скачкой на испуганной овце по коридорам, пернатым цунами на глазах у слуг и едва не протараненным экипажем принца Домецио. Сантьяго тогда не стал давать сыну новых авансов. На следующее же утро маленького Цезарио затолкнули в закрытую карету и отправили подальше от Кремоны — в Ловиндейл, на жесткое воспитание к суровому Адемару. Та поездка разом, в один день, оборвала его беззаботное детство.
И вот теперь история сделала круг. Он снова сидел в карете, за окном была всё та же Кремона, но отца больше не было в живых, а повзрослевшему Цезарио приходилось возвращаться во дворец за короной.
Карета замедлила ход и с тихим скрипом замерла у подножия широкой парадной лестницы, ведущей к главному входу во дворец. Скользнув взглядом по монументальным белым ступеням, Цезарио глубоко вздохнул и вышел наружу, подставляя лицо прохладному ветру. Бернард бесшумной тенью следовал за ним. Они молча поднялись по лестнице.
Стоило переступить порог, как двери за их спинами с глухим, рокочущим стуком захлопнулись, мгновенно отсекая редкие портовые звуки и крики птиц. Цезарио поправил траурный плащ и отправился на заседание.
Совет уже собрался в Главном зале. Просторный зал, наполненный полусветом, словно сам пребывал в тревожном ожидании. Высокие колонны из белого мрамора, уходившие ввысь и украшенные замысловатыми узорами, отражали дрожащий свет свечей, придавая всему помещению неуловимый оттенок холодной торжественности.
В центре стоял массивный стол. За ним уже сидели правители остальных земель Валлингтона. Все они были абсолютно равны между собой — гордые, независимые монархи, не подчинявшиеся никому, кроме законов конгломерата. При появлении Цезарио их негромкие разговоры мгновенно смолкли, и шесть пар тяжелых, оценивающих взглядов скрестились на молодом принце.
По давней традиции Валлингтона, место во главе стола всегда занимал лидер той провинции, которая принимала съезд. Сейчас это массивное кресло из темного дуба пустовало. Место хозяина, за которым некогда заседал Сантьяго, ждало преемника. И этот совет равных замер, выжидая: посмеет ли вчерашний проказник сделать шаг вперед, сесть во главе стола и заявить свои права на лидерство, или сломается.
Цезарио вошёл неторопливо. В его осанке, в развороте плеч и размеренном, почти бесшумном шаге не осталось и следа от прежней детской развинченности. Все эти года в Ловиндейле под началом Адемара не прошли даром: суровый старый Герцог выжег в нём привычку не действовать на поводу у эмоций, заменив её железной, солдатской самодисциплиной.
«Лицо, парень. Держи лицо», — эхом отозвались в голове слова Бернарда.
Разговоры за столом мгновенно смолкли. Шесть пар глаз — опытных, повидавших виды правителей — уставились на вошедшего юношу. Они ждали кого угодно: растерянного мальчишку, раздавленного горем сына или испуганного провинциала. Но Цезарио шёл к столу так, словно принимал парад.
Он не остановился в нерешительности у порога и не стал, выпрашивая взглядом дозволения войти. Спокойно, без лишней суеты, Цезарио подошёл к главе стола — и сел. Этот жест был веским заявлением: здесь его дом, и правила конгломерата он знает назубок. Принцы переглянулись.
Йоуда, сидевший напротив, слегка подался вперёд. Его тонкие пальцы замерли на полированном дереве. Глаза принца оставались холодными, но в них зажёгся хищный, исследовательский интерес.
— Мы глубоко соболезнуем твоей утрате, Цезарио, — нарушил тишину Йоуда. Его голос лился мягко, почти усыпляюще, как старое вино. — Сантьяго был великим человеком. Но Валлантис — это живой организм. Убытки торговцев в портах растут, пока наши флоты стоят на якоре в знак траура. Нам нужно немедленно подтвердить продление морских соглашений и общих тарифов. Твой отец собирался подписать их сегодня.
Седовласый Гаспар согласно качнул головой, его тяжёлый подбородок утонул в кружевном воротнике.
— Время не ждёт, молодой принц. Валлантису нужна определённость. Мы все помним тебя... импульсивным ребёнком. Надеюсь, Ловиндейл научил тебя ценить государственные интересы выше личных чувств.
Остальные монархи замерли, выжидая реакции. Орландо едва заметно ухмылялся, Карлос из Марески нервно перебирал пальцами край своего кафтана, а Домецио смотрел на Цезарио сквозь прищур, пытаясь разглядеть в этом собранном молодом человеке того сорванца на овце. Они ждали, что Цезарио вспылит, оскорбится понуканиям или начнёт робко оправдываться.
Но Цезарио оставался неподвижен, словно отлитый из бронзы. Он выдержал паузу — ровно такую, какая была необходима, чтобы чужие слова потеряли свой напор, — и только потом заговорил. Голос его был негромким, но удивительно глубоким и ровным.
— Я благодарю Совет за соболезнования, — произнёс он, глядя прямо на Йоуду. — Память о моём отце — это то, чтить куду я буду делом. Что касается морских соглашений Кремоны... Вы правы, Гаспар, Адемар научил меня многому. И в первую очередь — уважению к закону конгломерата.
Цезарио слегка опустил руки на стол, сцепив пальцы, но не сжимая их в кулаки. — Согласно общему уставу Валлантиса, ни один документ, касающийся изменения тарифов или движения совместного флота, не имеет юридической силы, пока под ним не стоит подпись законного, коронованного правителя провинции. В данный момент я — лишь наследник. Любая бумага, подписанная мной сегодня, будет ничтожна.
Йоуда чуть прищурился. Его вкрадчивая улыбка на мгновение застыла.
— Церемония моей интронизации назначена на завтрашнее утро, — спокойно продолжил Цезарио, переводя взгляд с одного принца на другого. — До этого момента Кремона скорбит по своему правителю. Мои советники и канцелярия подготовят все отчёты к полудню. Завтра, сразу после присяги, мы вернёмся к делам конгломерата. А сегодня я предлагаю почтить память Сантьяго II так, как подобает равным.
В зале воцарилась глухая, осязаемая тишина. Это был безупречный политический блок. Цезарио непреклонно указал шести взрослым монархам на дверь, прикрывшись их же собственными законами. Опротестовать это решение означало бы публично нарушить устав Валлантиса.
Первым негромко рассмеялся Домецио. Принц Фьёрэнтины откинулся на спинку кресла, качая головой. — Что ж... Кажется, Адемар действительно умеет учить грамоте. Не только сирот, но и будущих правителей.
Йоуда медленно расправил плечи. На его лицо вернулась маска безупречной вежливости, хотя в глубине зрачков затаилась злоба человека, наткнувшегося на неожиданно прочный щит.
— Разумно, — сухо обронил Йоуда. — Закон есть закон. Совет принимает твои условия, Цезарио. Мы подождём до завтра.
Один за другим принцы начали подниматься со своих мест. Гаспар одобрительно, хоть и хмуро, кивнул юноше. Орландо прошёл мимо, пряча глаза. Они уходили молча, понимая, что лёгкой прогулки в Кремоне не получится. Мальчик, которого они рассчитывали подчинить своей воле, остался в Ловиндейле. Вместо него за столом сидел мужчина с ледяным взглядом и опасной выдержкой.
Когда массивные дубовые двери закрылись за последним из гостей и в зале остались только Цезарио и Бернард, молодой принц наконец позволил себе закрыть глаза и сделать глубокий, тяжелый выдох. Напряжение, державшее его мышцы последние полчаса, немного спало, но взгляд остался жестким.
Бернард сделал шаг из тени колонны. На его смуглом лице читалось глубинное, скупое на эмоции одобрение.
— Хороший бой, парень. Старик Адемар сейчас бы ухмыльнулся. Ты не дал им затянуть петлю.
Цезарио открыл глаза и медленно повернулся к старому воину. Безупречный правитель исчез, уступив место глухому, давящему гневу, который он так тщательно прятал от посторонних.
— Они торопятся, Бернард. Слишком сильно торопятся, — тихо, почти шёпотом произнёс Цезарио. — Йоуда готов был подсунуть мне любые бумаги, лишь бы я не смотрел по сторонам. Они хотят, чтобы смерть отца поскорее ушла в тень портовых кабаков.
Он подошёл ближе к Бернарду, понизив голос до едва различимого шелеста:
— Я видел тело отца. Это не была сердечная слабость или внезапная немочь, как трезвонят лекари. Кожа серая, вены на шее потемнели... Его убили, Бернард. Причём кто-то, кому даже ненадо иметь доступ в его покои.
Старый воин не вздрогнул, в глазах промелькнула опасная решимость.
— Если ты скажешь об этом вслух на Совете, тебя уничтожат до захода солнца, Цезарио. У нас нет улик, а обвинить кого-то из шести принцев — это объявить войну всему Валлантису.
— Я знаю, — Цезарио жёстко посмотрел на воина. — Поэтому на Совете я буду образцовым, послушным законником. Расследованием займёшься ты. Тихо. Без шума. Мне нужны отчёты дворцовой стражи за последнюю неделю. Перетряхни всю прислугу. Найди личного лекаря Сантьяго — пусть расскажет, какие снадобья он давал отцу перед сном. Но так, чтобы ни одна живая душа во дворце не заподозрила, что мы что-то ищем.
Бернард пристально посмотрел в глаза молодому принцу, словно заново перечитывая его душу, а затем коротко и преданно склонил голову. — Будет исполнено, Ваше Высочество. Земля под ногами убийцы станет горячее адского пламени.
— Иди, — отрезал Цезарио, поворачиваясь к окну.
За стеклом Дос-Эрманиас медленно погружался в сумерки. Белоснежный камень зданий в уходящих лучах солнца казался багровым, точно омытый кровьюа. Завтра принц наденет корону Кремоны, но подлинную власть он обретёт лишь тогда, когда найдёт того, кто лишил его отца.
Наследники своих отцов
А теперь, любезный читатель, позвольте мне увлечь вас вспять, на несколько дней назад — к тому туманному дню, когда отзвучали последние, надрывные скрипки праздника Сбора Плодов, а трехмачтовый «Сирин» увёз Цезарио обратно на юг.
Осенний ветер на пристани Ловиндейла был промозглым, сырым; он пах солью и гниющим деревом, а туман наползал с реки так плотно, словно пытался укутать город в саван. Фрегат тяжело развернулся, накренился, ловя дырявыми облаками паруса, и начал медленно, как призрак, уходить в серое марево открытого моря.
Эдвард и Адемар стояли у самого края причала, чуть в стороне от суетящихся матросов, чьи крики доносились будто из-под воды. Они молчали, провожая глазами удаляющийся силуэт корабля, пока тот окончательно не растворился в блеклой бесконечности горизонта.
Как странно и, по правде сказать, безжалостно устроен этот мир! Какая причудливая, неземная механика управляет нашими судьбами, дергая за невидимые нити. Пока мы молоды, нам кажется, будто дружба — это некий священный, нерушимый замок, выстроенный из чистого золота и искренних клятв. Мы верим, что те, с кем мы делили полуночные беседы и хлеб, навсегда останутся отражением нашей собственной души. Но увы! На сцену жизни, громыхая тяжелыми коваными сапогами, выходит Долг. Этот суровый, безликий кукольник не терпит мальчишеских привязанностей. Он безжалостно надевает на юные головы тяжелые короны, превращая живые, горячие сердца в холодные государственные механизмы. И как только пальцы смыкаются на скипетре, вчерашний преданный друг неизбежно исчезает, а вместо него из тумана рождается монарх — одинокий, подозрительный и бесконечно далекий от всего, что когда-то любил.
— Странно всё это, — тихо произнес Эдвард, кутаясь в плащ. — Еще неделю назад мы сидели за одним столом, а теперь он плывет хоронить отца. Думаете, из него выйдет хороший правитель?
Адемар не отрывал взгляда от горизонта. Его лицо казалось сосредоточенным.
— В Кремоне нет понятия «хороший правитель», Эдвард. Там другие законы. Совет Принцев — это стая хищников, которые делят власть, и отец Цезарио держал их только потому, что был сильнее каждого из них. Теперь его нет.
Эдвард нахмурился, повернувшись к наставнику.
— Но Цезарио умён. Он справится.
—Это лишь половина дела. Там нужна жестокость, которой у него пока нет. Иначе его просто сожрут.
Эдвард промолчал, но слова Адемара отозвались внутри глухой тревогой. Через неделю ему самому предстоит надеть корону, и пускай в Ловиндейле не было южных каперов и кровавых разборок, груз ответственности казался неподъемным.
— А мы? — спросил Эдвард после долгой паузы. — Когда он вернется… если вернется. Мы сможем доверять друг другу, как раньше?
Адемар наконец посмотрел на принца и грустно усмехнулся.
— Мальчик мой, короли не бывают друзьями. У них есть только интересы государств. Чем раньше ты это поймешь, тем меньше будешь разочарован. Пошли к карете, сыро здесь.
Вечером в малой обеденной зале было тихо, пахло растопленным воском и ужином. Королева Елена сидела со спиной прямой, как стрела — её регентство подходило к концу, но сдавать позиции она явно не собиралась.
— Твой отец слишком много прощал советникам, — ровным, сухим голосом произнесла Елена, разрезая мясо. — Он верил в их честность. Но честность в политике — это роскошь для мертвецов. Запомни: в ту секунду, когда Людовик опустит корону на твою голову, ты останешься один.
Эдвард отложил нож и вилку. Ему кусок в горло не лез.
— Мама, лорды Унии присягали нашей семье. Зачем им идти против меня?
Елена подняла на него холодный, разочарованный взгляд.
— Они присягали силе, Эдвард. А не мальчику. Если ты покажешь им свою слабость хотя бы раз, они растащат королевство по кускам.
Дверь тихо скрипнула, и в зал вошёл Адемар. Он даже не взглянул на королеву — между ними давно шла негласная война за влияние на наследника. Герцог молча придвинул стул и сел напротив Эдварда, изучая его побледневшее лицо.
— Прекратите его пугать, Елена, — спокойно сказал Адемар. — От ваших напутствий у него скоро руки начнут трястись.
— Я учу его реальности, герцог, — отрезала королева. — В отличие от ваших книжных бредней о справедливости.
Адемар лишь снисходительно улыбнулся и перевел взгляд на принца.
— Справедливость — хорошая штука, Эдвард. Но только тогда, когда у тебя за спиной стоит армия, готовая эту справедливость защищать. Ты вообще понимаешь, что ты будешь делать завтра, когда станешь королем?
— Я буду управлять страной, — твердо ответил Эдвард, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Буду слушать Совет, принимать законы…
— Совет? — Адемар рассмеялся. — Ты собираешься слушать людей, каждый из которых мечтает урвать кусок из казны? Первое, что тебе придется сделать — это отдать приказ, который кому-то очень сильно не понравится. Ты готов к тому, что тебя возненавидят?
Эдвард сжал кулаки под столом.
— Если этот приказ будет на благо Ловиндейла — да, готов. Король не должен быть любимым всеми. Он должен быть полезным.
Адемар удовлетворенно прищурился. Этот ответ ему понравился гораздо больше, но отпускать парня так легко он не собирался.
— Красивые слова. Твой друг Цезарио сейчас, наверное, решает вопросы жизни и смерти, пока ты тут рассуждаешь о пользе. Ему придется убивать, чтобы удержать Кремону. А тебе придется лгать и улыбаться тем, кого ты презираешь. Что из этого хуже, как думаешь?
Эдвард посмотрел наставнику прямо в глаза.
— Хуже всего — это сомневаться в себе. Вы сами учили меня этому. Если я выбрал путь, я пройду его до конца.
Адемар помолчал, разглядывая воспитанника, а затем мягко улыбнулся и потянулся к кувшину с водой.
— Ну что ж. Посмотрим, насколько хватит твоей решимости, Ваше Величество. Спокойной ночи.
Ночь перед коронацией опустилась на Ловиндейл тяжелым, безветренным пологом. Во дворце постепенно затихали шаги слуг, чистивших парадные залы, гасли свечи в коридорах, и лишь в покоях молодого принца до самых предрассветных часов теплился одинокий огонек. Эдвард не спал. Он стоял у окна, глядя на темные силуэты городских крыш и шпили Храма Единого, где уже завтра его жизнь разделится на «до» и «после». Время неумолимо отсчитывало последние минуты его свободы, утягивая Ловиндейл в туманное, зыбкое утро грядущего торжества.
Но пока северное солнце готовилось явить себя миру, невидимая нить судьбы вновь натянулась, увлекая нас прочь от Ловиндейла — через штормовые моря, мимо скалистых берегов, прямо туда, где на багровом закате юга догорали последние часы этого дня в старой Кремоне.
В Дос-Эрманиас этот вечер был пропитан зловещей, выжидающей тишиной. Интронизация была назначена на завтрашнее утро, и весь город замер, словно перед бурей.
Цезарио шел по жилому крылу замка. Солнце стремительно тонуло в море, окрашивая узкие окна в цвет спелого граната. К тому моменту, как он подошел к покоям матери, коридоры уже начали погружаться в густые, душные сумерки.
Луиза не зажигала свечей. Она сидела у камина, укутанная в тяжелую темную шаль. На ее бледном, осунувшемся лице не было слез — только та застывшая, усталая гордость. Когда Цезарио вошел, она лишь перевела на него взгляд темных глаз и слабо указала на кресло напротив.
— Ты бледный, сынок, — тихо сказала она. — Совсем ничего не ел.
Цезарио опустился в кресло и устало потер лицо ладонями.
— Я просто… я не знаю, мама, — признался он, и его голос прозвучал непривычно тихо, как в детстве. — Весь этот день… Все так сложно. Слава Единому, Домецио хотя бы вел себя по-человечески, поддержал при встрече… А без старика Бернарда я бы сошел сума. Но всё равно мне кажется, что я чужой на этом празднике. Отец знал, как управлять этим хаосом. Он держал Валлантис в кулаке. А я? Что, если я не справлюсь? Что, если завтра они увидят, что за этим церемониальным плащом ничего нет?
Луиза горько, едва заметно качнула головой, глядя на тлеющие угли.
— Твой отец тоже сомневался, Цезарио. В ту ночь, когда его провозгласили принцем Кремоны, он не спал до рассвета. Это нормально — бояться такой тяжести.
Цезарио вздохнул, уставившись на пламя. Внутри него всё еще ворочалось нехорошее предчувствие, которое не давало покоя с самого приплытия.
— Я Бернарду сегодня поручил раследование смарти отца. Бернард думает на яд, мама. Но отец ведь был так крепок… кто же мог решиться на такое?
Луиза молчала несколько секунд. Пальцы её, сжимавшие край шали, задрожали, и в этой тишине было слышно только, как потрескивает дерево в камине.
— Значит, он тоже это заметил, — едва слышно произнесла она. — Я не хотела говорить тебе до интронизации, чтобы не путать мысли… Я думаю, что твой отец не сгорел от лихорадки. Я чувствую это.
Цезарио напрягся, подаваясь вперед.
— О чем ты? Он что-то сказал перед смертью?
Луиза вздохнула, закрывая глаза, словно возвращаясь в ту страшную ночь.
— Он уже почти не узнавал меня. Мысли путались, он хрипел. Но прямо перед концом он вдруг схватил меня за руку. Пальцы были ледяными, несмотря на сильный жар. Он повторил одну фразу, Цезарио. Несколько раз, очень отчетливо, будто пытался вбить ее мне в память. Он сказал: «Это выматывает меня изнутри». А потом закрыл глаза и больше не просыпался.
Цезарио замер. В горле мгновенно пересохло, а воздух в комнате стал невыносимо тяжелым и давящим на легкие.
«Это выматывает меня изнутри».
Стены покоев Луизы словно треснули и осыпались прахом, память с дикой, безжалостной силой швырнула его назад. В Ловиндейл. Ему тогда было всего шесть лет. Он вспомнил темную, пахнущую лекарствами и скорой смертью спальню короля Ричарда. И точно такие же темные пятна на коже умирающего монарха, и свой собственный детский, панический страх, заставивший его сбежать по галерее, оставив Эдварда одного... В его ушах тогда набатом стучали именно эти слова покойного короля: «Это выматывает меня изнутри».
Цезарио почувствовал, как к горлу подступает леденящая тошнота. Стук собственного сердца теперь казался слишком громким.
Два правителя. Один на далеком севере, другой — здесь, на юге Кремоны. И абсолютно одинаковые, страшные слова перед смертью. Одинаковые симптомы. Это не могло быть случайным совпадением, и это точно не было обычной лихорадкой или простудой.
Бернард подозревает обычный яд... Но что, если все гораздо сложнее? Что, если это не просто заговор кого-то из слуг или местных лордов? В голове Цезарио завертелся вихрь из пугающих вопросов, на которые у него не было ответов. Как болезнь с севера могла оказаться здесь? Кто принес ее во дворец? Мысли путались, перед глазами замелькали лица приехавших принцев Валлантиса — их фальшивые соболезнования, косые взгляды, выжидающие улыбки... Кто из них виновен? Или за этим стоит кто-то еще, кого он даже не знает?
От этих мыслей, от масштаба подступающей тайны сердце сжалось в холодный комок. Ему стало по-настоящему жутко.
— Цезарио? — Луиза с тревогой посмотрела на его побледневшее, застывшее лицо. — Что с тобой? Ты как будто призрак увидел.
Принц медленно поднялся. Неуверенность в себе и страх перед завтрашним днем, которые терзали его еще минуту назад, никуда не исчезли — они просто превратились в глухую, тяжелую настороженность. Туман вокруг смерти отца стал еще темнее, но теперь Цезарио знал, что обязан докопаться до правды, чего бы ему это ни стоило.
— Всё в порядке, мама, — тихо, но твердо ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто… мне нужно побыть одному и подумать. Завтра я надену венец. И я сделаю всё, чтобы защитить то, что оставил отец.
Он коротко прикоснулся губами к ее руке и вышел из покоев, оставив Луизу в полумраке каминного зала.
Ночь перед интронизацией окончательно задушила остатки заката, укутав Дос-Эрманиас в плотный, зловещий саван. За окнами шумело черное южное море, разбиваясь о скалы, а на небе не было видно ни одной звезды. Две коронации, две судьбы на разных концах мира ждали своего часа, опутанные невидимыми нитями заговора.
Два полярных мира, разделенные сотнями миль яростных морей и глухих земель, в один и тот же неуловимый час замерли, точно часовые механизмы перед боем курантов. Время, этот безжалостный небесный кукловод, вдруг замедлило свой безумный бег, натянувшись тугой струной над судьбами двух юношей. Их детство, едва успев расцвесть, безвозвратно осыпалось сухими лепестками за порогами древних святилищ, уступая место холодному, призрачному театру власти.
В Ловиндейле день коронации распахнулся с какой-то обманчивой, театральной роскошью. Вопреки пронизывающей осенней стуже, небо сияло пронзительной, ледяной синевой. Тяжёлые медные колокола величественного Храма Единого мерно и властно гудели; этот глубокий, вибрирующий гул тяжелой волной катился по мостовым, отчего тонкие стекла в домах горожан испуганно дребезжали, точно в лихорадке. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие узорчатые витражи, раскрашивали древний камень стен причудливыми, кроваво-красными и лиловыми кляксами. Они падали на парчу и бархат знатных вельмож, на напудренных дипломатов Локардельской Унии, превращая собрание в пеструю, колышущуюся толпу диковинных восковых кукол.
Но в тот же самый миг, на далеком и знойном юге, рассвет над Дос-Эрманиас поднимался из бездны совершенно иным — свинцовым, удушливым, пораженным какой-то внутренней гнилью. Небо над Кремоной, плотно затянутое пепельной пеленой, наотрез отказывалось впускать свет, словно весь мир погрузился в безмолвный траур по замученной душе старого принца. И здесь утро начиналось с колокольного звона, но из узких окон мрачного Храма вырывался не торжественный благовест, а мерный, глухой, захлебывающийся набат, пробиравший до самых костей, словно погребальный плач подземных духов. Воздух под сводами был сизым, липким от дыма ладана и пропитанным приторным, тошнотворным запахом сотен плавящихся восковых свечей. В их неверном, оплывающем пламени лица знати, облаченной в глухие черные одежды, казались застывшими масками из бледного фарфора.
У дверей Храма Единого в Ловиндейле Эдвард замер. Он сделал глубокий вдох, пытаясь удержать ускользающую реальность. Его сердце билось ровно, но при этом он ощущал всю неподъемную, почти физическую тяжесть этого момента. Золотое шитье тяжелой мантии кололо плечи, словно предупреждая о грядущих цепях. Когда массивные дубовые двери с глухим рокотом распахнулись и оркестр взорвался величественным, оглушающим маршем, принц сделал первый шаг. Алая бархатная дорожка под его ногами казалась струей свежей крови, прорубленной сквозь людское море. Придворные расступались перед ним послушно и слаженно, точно деревянные фигурки на шахматной доске, и восторженный шёпот тысяч голосов затихал, превращаясь в звенящую, мертвенную пустоту благоговения.
И словно чудовищное отражение в треснувшем темном зеркале, в этот же самый миг Цезарио шагнул из полумрака притвора на холодные, выщербленные плиты Храма Кремоны. На нем не было ни праздничного алого шелка, ни фамильного горностая — лишь строгий, наглухо застегнутый камзол цвета вороньва крыла, делающий его похожим на молодого палача или на собственную тень. Никакая музыка не встречала южного принца; его шаги тонули в абсолютной, зловещей тишине огромного склепа. По обе стороны прохода, отделенные от остальной толпы незримой, но осязаемой чертой своего хищного статуса, за ним следили шестеро правителей Валлантиса. Они смотрели на юношу с тем цепким, немигающим, охотничим вниманием, с каким старые волки следят за неопытным, спотыкающимся щенком.
Йоуда, правитель Бингао, стоял чуть впереди остальных, скрестив руки на груди. Его лицо казалось безупречной восковой маской, за которой не угадывалось ни единой человеческой мысли. Цезарио чувствовал этот взгляд, чувствовал, как внутри ворочаются страшные, неоформленные подозрения после вчерашних слов матери... Но он шел вперед, держа спину прямой, как фамильный клинок, и ни один мускул не дрогнул на его бледном лице.
Впереди, на высоком, залитом чужим светом возвышении ловиндейлского алтаря, Эдварда уже поджидал Верховный король Людовик. В его старых, костлявых, покрытых синими венами руках покоился древний венец — увенчанный редкими, искрящимися холодным огнем сапфирами.
— Эдвард Грейсток, — громогласный, зычный голос Людовика взлетел под самые своды, распугивая тени. — Ты готов принять бремя короны и служить своему народу, и Локардельской Унии, с мудростью и честью?
Эдвард твердо посмотрел в холодные, выцветшие глаза Веховного короля — туда, где за словом «честь» скрывался расчет кукловода, — и ответил:
— Готов.
— Тогда преклони колено.
И словно повинуясь единому скрытому рычагу судьбы, в далеком южном соборе Цезарио уже опускался на колени перед суровым, высеченным из дикого камня алтарем Кремоны. Перед ним не стояли шесть принцев, и никто не тратил слов на пустые клятвы о союзах — здесь, на выжженном, пропитанном кровью юге, власть брали по праву зверя, по праву силы. Верховный жрец в темном, пахнущем тленом облачении медленно поднял над головой юноши венец Кремоны — тяжелый, хищный обруч из темного золота, в который были вправлены кроваво-красные рубины, похожие на застывшие капли крови.
В один и тот же неуловимый, страшный миг истории два венца начали опускаться на головы двух друзей, двух правителей, наследников своих отцов.
Людовик бережно, с едва заметной театральной заминкой опустил сияющий венец на голову Эдварда. Почти в то же мгновение на другом конце света, сквозь сизый туман ладана, жрец опустил массивный обруч из темного золота на волосы Цезарио.
Металл оказался тяжелым. Эдвард почувствовал, как корона давит на лоб, заставляя напрячь шею. Это было странное, лишающее мыслей ощущение: венец отца теперь принадлежал ему, он не приносил ни силы, ни облегчения — только глухое понимание, что с этой секунды каждое его слово стало очень важным для тысячь людей и их судьбы в его руках.
Цезарио же ощутил, как ледяной край рубинового обруча буквально резанул кожу на висках. Но его лицо оставалось неподвижным. Внутри, за этим напускным спокойствием, набатом стучала одна-единственная мысль: точно так же, под этим самым венцом, его отец хрипел в темноте, угасая от неведомой дряни.
— Да здравствует король Эдвард! — звонкий, отрепетированный крик герольда взлетел под своды ловиндейлского храма, дробясь о каменные стены. Трубы оглушительно завели марш, стражники с сухим лязгом выставили мечи перед собой. Этот восторг толпы был слишком громким, слишком торжественным, а за высокими окнами выл обычный осенний ветер, которому не было дела до смены власти.
В Храме Кремоны кричать никто не стал. Юг не любил лишнего шума. Едва Цезарио поднялся с колен, тишина разорвалась одним коротким, страшным в своем синхронном ритме звуком. Сотни гвардейских алебард с силой ударили подковами о каменные плиты:
Тук. Тук. Тук.
Цезарио едва заметно вздрогнул. Этот размеренный, тяжелый стук железа о камень до жути напоминал мерный стук пальцев Людовика по подлокотнику кресла, который он, будучи шестилетним ребенком, подслушал за приоткрытой дверью в Ловиндейле. Прошлое не замкнуло круг здесь, в его доме.
Пламя свечей болезненно вытянулось от сквозняка, потянувшего со стороны открывшихся дверей. Цезарио выпрямился. Страх перед Советом и детская неуверенность отступили. Клубок загадок и чужих предательств всё еще оставался нераспутанным, но отступать было некуда.
А в Ловиндейле, среди первых рядов, Эдвард заметил Адемара. Тот стоял, чуть в стороне от напудренных дипломатов, сложив руки на груди, и наблюдал за ним со своим привычным выражением лёгкой иронии.
Когда церемония наконец завершилась, и пестрая толпа начала медленно расходиться, разбиваясь на перешептывающиеся кучки, Адемар, не теряя времени, уверенно шагнул к нему сквозь редеющий строй стражи.
— Ну что, Ваше Величество, каково это — осознавать, что на твоей голове простая дурацкая шляпа уступила масто символу власти? — негромко усмехнулся он.
Молодой король бросил на наставника долгий взгляд, в котором отчетливо смешались юношеская решимость и первая, еще непривычная тень глубокой усталости.
— Как будто, на мои плечи только что легло всё королевство, — ответил он, поправляя тяжелый край мантии.
— И вся Уния тоже, — раздался новый, вкрадчивый голос.
Эдвард обернулся и увидел короля Филлиппа. Тот стоял чуть позади, заложив руки за спину, и наблюдал за новоиспеченным монархом с прищуренной, оценивающей улыбкой.
— Ты теперь не только сам себе хозяин, юный король. Ты часть чего-то большего. И это «большее» не прощает ошибок.
Адемар коротко кивнул, соглашаясь, но тут же снова окинул Эдварда критическим взглядом и хмыкнул, разряжая обстановку:
— Ну, по крайней мере, ты пока не упал под её тяжестью прямо перед алтарем. Уже хороший знак. Может, из тебя и выйдет толк, если не растеряешь эту спесь.
Эдвард впервые за этот бесконечный день искренне усмехнулся, и в его глазах, скрытая от посторонних глаз, мелькнула настоящая мальчишеская благодарность.
— Спасибо за поддержку, — негромко пробормотал он.
Адемар ухмыльнулся, с легким, почти театральным поклоном отступая назад в толпу придворных.
— Всегда к твоим услугам, Ваше Величество. Пока ты сам не прогонишь меня ко всем чертям как твой отец.
Король поднял голову, окинул Храм долгим, прощальным взглядом, словно запечатлевая в памяти последние мгновения ушедшего детства, а затем медленно, в окружении шествующей следом знати, двинулся к выходу.
Под высокими каменными сводами ещё долго звучали затихающие отголоски торжественных труб, когда он наконец ступил на гранитные плиты дворцовой площади. Мягкий, влажный воздух наступающего вечера коснулся его разгоряченного лица. Огни факелов, плывущие длинными вереницами вдоль замковых стен, тускло мерцали в темнеющем небе. Под их неверным, колеблющимся светом молодой король направился во дворец, где его уже ожидал праздничный пир — первый в бесконечной череде тех мимолетных празднеств и глухих тревог, что сулит человеку новая, абсолютная власть.
Паутина власти
Ах, благосклонный читатель! Какая странная, какая поистине фантасмагорическая комедия разыгрывается порой в душных кулуарах власти! Картонные маски новоявленных триумфаторов еще, почитай, совсем не успели остыть от тепла и румян человеческих физиономий, а уж черт знает что там затевается. Нам-то, добропорядочным обывателям, всё кажется, будто судьбы государств куются под грохот пушек на полях баталий или под величественными, до самого неба, сводами соборов. Куда там!
Истинный театр теней — с его невидимыми нитями, деревянными марионетками, нелепо дергающими ножками, и безжалостными тайными кукловодами в расшитых мундирах — открывает свой занавес в такой затхлой тишине потайных канцелярий, что слышно, как муха летит. Именно там, под сухой скрип гусиных перьев и шуршание гербовой бумаги, плетется липкая паутина, способная вмиг удушить и пылкого студента-энтузиаста, и целую цветущую провинцию с деревнями и скотом.
Спустя два часа Совет Принцев вновь собрался в главном зале замка. Цезарио вошел неторопливо, с деревянной, пугающей размеренностью заведенного автомата, и занял массивное кресло во главе стола — по праву хозяина, принимающего конгресс.
Он медленно снял с головы венец и положил его на стол перед собой. Этот жест был красноречив и должен был безмолвно объявить: здесь корон не существует, здесь сидят семеро равных. Однако равенство это было странного свойства: каждый из семерых сидел недвижимо, как фарфоровый кукольный принц, но косил глазом на золото с такой ревнивой, затаенной миной, с какой чиновник средней руки смотрит на чужой орден. В их остановившихся взглядах читалось одно и то же: «Врешь, любезный, посмотрим еще, чья возьмет».
На столе уже лежал широкий, зловеще пожелтевший пергамент, испещренный тяжелыми сургучными печатями.
— Новый торговый пакт, — негромко произнес Йоуда, скользнув по бумаге тонкими пальцами. — Риалто, Терензия, Мареска, Кастилия, Фьёрэнтина и моё Бингао уже поставили свои подписи. По законам конгломерата, документ вступает в силу лишь при единогласии. Мы ждали только Кремону.
Цезарио не стал тянуть время или торговаться. Он взял перо, макнул в чернила и твердой рукой вывел свое имя рядом с остальными шестью.
— Пакт утвержден, — произнес он, отодвигая бумагу к центру стола. — Но прежде, чем мы перейдем к делам конгломерата, я должен закрыть долг моей провинции.
Орландо, правитель Риалто, тут же подался вперед.
— Да. Три дня назад ваши каперы разграбили два моих торговых судна в южных водах. В Валлантисе траур, но ваши псы, Цезарио, кажется, сорвались с цепи. Это угрожает всему нашему союзу.
Цезарио даже не моргнул. Он не стал оправдываться. Вместо этого он чуть кивнул в сторону тяжелых дверей. Те бесшумно отворились, и в зал шагнул Бернард. Старый воин нес тяжелый, обшитый кожей сундук. С глухим стуком он опустил его прямо на стол, откинул крышку, и в полумраке блеснули золотые дублоны, инкрустированные шкатулки и судовые векселя.
— Товары Риалто, возвращенные до последнего гроша, — ровным, безэмоциональным тоном произнес Цезарио. — Кремонские корсары служат конгломерату, а не своей жадности. Капитан, решивший, что смерть моего отца освобождает его от законов Валлантиса, на рассвете был вздёрнут на нока-рее собственного фрегата вместе с зачинщиками. Корабль конфискован. Кремона сама наводит порядок в своих водах, Орландо.
Правитель Риалто медленно, уважительно кивнул, опускаясь обратно в кресло. Карлос из Марески судорожно выдохнул. Скорость, с которой новый принц разрубил этот узел внутри своей провинции, доказала им главное: он контролирует свои земли.
Тогда подал голос Адалберто. Правитель Кастилии нервно постучал костяшками по столу и покосился на сидящего напротив Йоуду.
— Раз Кремона так чтит порядок, — процедил Адалберто, — то пора решить проблему, которая отравляет нам жизнь уже второй год. Восточный перевал. Граница между моей Кастилией и Бингао.
Йоуда изящно откинулся на спинку кресла, его глаза сузились. — Это земли Бингао, Адалберто. Мои инженеры прорубили там дорогу, и мы имеем полное право собирать пошлину за проезд твоих караванов. — Эта скала исторически принадлежит Кастилии! — вспыхнул Адалберто. — Вы душите моих купцов двойными тарифами!
— Господа, — голос Цезарио не был громким, но в нем прозвучал тот самый cold, примирительный металл, которому его учил Адемар. — Валлантис не может позволить себе торговую войну между двумя провинциями. Мой отец согласился выступить независимым арбитром в этом споре по вашей же просьбе, поскольку вы оба равны и ни один не уступит другому. Я готов перенять его обязательства, если вы мне доверяете.
Адалберто и Йоуда замолчали, буравя друг друга взглядами. Обратиться к третьей, нейтральной стороне было единственным способом не потерять лицо.
Цезарио пододвинул к себе карту перевала. — Вы не доверяете друг другу сборы. Кастилия боится завышенных пошлин, Бингао — контрабанды. Мое предложение таково: пошлина на перевале фиксируется и делится строго пополам. Но чтобы ни у одной из сторон не было соблазна запустить руку в чужой кошель, таможню возьмет под охрану третья сторона. Мои люди.
— Кремонский гарнизон на моей границе? — Йоуда вскинул брови.
— Не гарнизон. Полсотни таможенных стражей Кремоны, — спокойно парировал Цезарио. — Они не вмешиваются в ваши дела. Они лишь охраняют сундук с пошлиной и следят за тем, чтобы тариф был единым. За эту услугу Кремона берет пять процентов от сборов на содержание стражи. Вы оба сохраняете лицо, перестаете терять золото из-за простоя караванов, а перевал остается безопасным.
Адалберто задумчиво потер подбородок. Это было практично. Йоуда, помолчав, тоже медленно кивнул. Он не мог открыто отказаться от разумного компромисса при остальных членах Совета.
— Ты умеешь считать выгоду, как настоящий торговец, Цезарио, — с легкой, почти ядовитой усмешкой произнес правитель Бингао. — Я согласен. — Кастилия тоже согласна, — глухо отозвался Адалберто.
Заседание было закрыто. Когда монархи, переговариваясь вполголоса, начали покидать зал, Бернард, дождавшись, пока тяжелые дубовые двери закроются за последним гостем, бесшумно приблизился.
— Я перетряхнул дворню, как ты велел, — глухо доложил Бернард, склонившись к плечу принца. — Без шума. Личный виночерпий Сантьяго клянется всеми святыми, что кубок перед ужином проверяли трижды, но я все равно приставил к нему стражу — пусть посидит в подвале, пока не заговорит. А лекари... Старики только трясутся и твердят, что бессильны перед такой лихорадкой. Я уверен, Цезарио, это был редкий, скрытый яд. Кто-то из Совета купил кого-то из слуг, подсыпал дрянь в вино, а теперь они делают вид, что соболезнуют. Позволь мне допросить поваров с пристрастием, мы найдем, откуда гниль пошла.
Цезарио медленно открыл глаза. Тень от короны, лежащей на столе, падала на его лицо, делая черты заострившимися, хищными. В груди холодным узлом свернулась мрачная уверенность.
Бернард искал обычного убийцу. Он мыслил, как старый солдат, привыкший к кинжалам в спине и мышьяку в кубке. Но Цезарио уже знал то, чего не знал воевода. Слова матери набатом стучали в его голове. «Это выматывает меня изнутри».
— Не надо допросов, Бернард, — тихо, но твердо остановил его Цезарио, и в его голосе не осталось ни капли юношеской мягкости. — Отпусти виночерпия. И поваров оставь в покое.
Старый воин нахмурился, в недоумении глядя на молодого принца: — Но милорд… Если это был яд, ублюдок, который его принес, все еще может быть во дворце. Мы не можем просто…
— Это не яд, — отрезал Цезарио, поднимаясь со своего места и забирая венец со стола. — По крайней мере, не тот, который можно купить у торговцев в порту или приготовить из болотных трав. Мой отец умер не от руки подкупленного слуги. Мы подошли слишком близко к чему-то гораздо более опасному, Бернард. К тому, что не оставляет явных следов. Ищи дальше, но смени направление. Слушай, о чем шепчутся в городе, ищи любые упоминания странных болезней у чужеземцев, но дворню больше не тряси. Нам нужен не виночерпий. Нам нужно понять, какая сила способна забрать жизнь у такого сильного человека, как мой отец.
Бернард долго смотрел на юношу, силясь прочесть в его жестком взгляде разгадку, но затем глухо выдохнул и коротко поклонился:
— Как прикажете, мой принц.
Старый солдат ушел, а Цезарио еще долго сидел в опустевшем зале, сжимая в руке холодный металл венца. В ту ночь он впервые понял, что власть — это не только привилегия приказывать, но и глухая стена, отрезающая тебя от правды.
В последующие недели эта стена становилась только выше. Совет разъехался, правители вернулись в свои владения, и Кремона, некогда наполненная чужими голосами, вновь замкнулась в своих старых, привычных заботах. На плечи юного монарха мертвым грузом легли отчеты о портовых налогах, споры гильдий и бесконечные прошения. Сначала он честно пытался вникать в этот бумажный водоворот. Он сидел за столом, выслушивал длинные, подробные речи советников, но всё чаще ловил себя на мысли, что его внимание ускользает. Пока Бернард безуспешно пытался нащупать хоть какие-то земные следы заговора, проверяя портовые таверны, мысли Цезарио были заняты совершенно другим.
Предсмертные слова Сантьяго — те самые, что когда-то произнес и король Ричард на далеком, промозглом севере — набатом стучали в его голове. Они требовали ответов, которых не было ни в одном государственном указе.
Цезарио оказался перед выбором: тратить все силы на управление государством или разгадать тайну, которая убила его отца и угрожала ему самому. И он сделал этот выбор, сознательно уступив место у руля той, кто справлялся с этим лучше.
Постепенно, неделя за неделей, важные решения незаметно перешли к Луизе. На заседаниях Совета Цезарио всё чаще лишь безмолвно кивал, позволяя матери вершить государственные дела. Никто не говорил этого вслух, никто не смел высказать сомнения — для двора это выглядело как сыновье почтение и мудрость молодой королевы. Но для самого Цезарио это была сделка: он отдал матери бразды правления в обмен на свободу искать истину.
Истинным троном для него стали не парадные залы, а глухая, покрытая вековой пылью замковая библиотека. До поздней ночи, пока дворец спал, он просиживал над древними фолиантами и летописями, пытаясь отыскать хоть какую-то зацепку, способную объяснить природу этой таинственной хвори.
Однако, чем усерднее он перебирал пожелтевшие пергаменты, тем яснее понимал, насколько скудны и бесплодны были хроники его провинции. Местные книжники веками фиксировали лишь практические вещи: торговые барыши, портовые пошлины и договоры с соседями. Любое упоминание о загадочных болезнях, древних тайнах или скрытых силах Валлантиса здесь либо отсутствовало, либо было намеренно стерто ради спокойствия купцов. Информация была обрывочной, поверхностной, нищей. В Кремоне просто не существовало тех знаний, которые были ему необходимы, чтобы понять, с чем именно столкнулась его семья.
Эти бесплодные ночные поиски, полные тупиков и разочарований, медленно вытягивали из него силы. Возвращаясь из пыльной тишины архивов в залитые светом залы заседаний, Цезарио чувствовал себя чужаком. Слушая бесконечные споры о ценах на шерсть и ремонте портовых доков, он едва сдерживал раздражение: пока двор тонул в рутине, где-то в тенях росла неопознанная угроза, унесшая жизнь его отца.
Эта внутренняя пропасть неизбежно отразилась на его поведении. Сидя в своём кресле на Советах, он говорил всё меньше. Сначала позволял Луизе отвечать за себя, затем просто погружался в тяжелое молчание, а когда понял, что его присутствие превратилось в пустую формальность — и вовсе перестал приходить на заседания.
Для замка его исчезновение из политической жизни не прошло бесследно. Его отсутствие никто не обсуждал открыто, но Цезарио остро кожей ощущал перемену в атмосфере. Придворные теперь говорили о нём вполголоса, быстро умолкая при его приближении.
Стража у дворцовых ворот провожала его долгими, настороженными взглядами, когда он проходил мимо, а слуги замирали на мгновение, когда он входил в зал, словно в страхе ожидали от молодого короля чего-то непредсказуемого. Южный двор, привыкший к ясным интригам и борьбе за власть, не понимал его отрешенности. И это молчание, этот немой вопрос и плохо скрытое осуждение в каждом взгляде, со временем стали для него совершенно невыносимы.
Луиза правила уверенно. Её рассудительность удерживала баланс между фракциями, и Кремона становился стабильнее. Но чем прочнее росла власть матери, тем острее Цезарио ощущал собственную ненужность. Провинция прекрасно справлялась без него. Люди уже привыкли обращаться за решениями к принцессе, и перед Цезарио вставал один и тот же мучительный вопрос: кем он был в этой стране и зачем вернулся?
Ответ пришел ночью, когда он в одиночестве сидел над картой Валлантиса. В неверном свете свечи пожелтевший пергамент казался единственным выходом из тупика. Взгляд Цезарио раз за разом возвращался к далекой северной точке — Ловиндейлу. Там остались Адемар и Эдвард. Там была понятная, честная жизнь, свободная от душных кремонских интриг и казначейских отчетов.
Но теперь Ловиндейл манил по другой причине. Осознание скудности местных архивов укрепило в нем мысль, что этот город на севере — его первая и обязательная цель. Ему нужно было вернуться туда, где эта страшная загадка впервые коснулась его жизни, расспросить Эдварда, поднять северные хроники. И всё же Цезарио понимал, что Ловиндейл — лишь промежуточный пункт. Настоящая разгадка тайны, унесшей жизни двух королей, лежала гораздо дальше. В Мадисе. Именно Мадис, древнее сердце континента, славился своими колоссальными закрытыми архивами и учеными, хранившими секреты, от которых цивилизованный мир предпочитал открещиваться. Только там можно было найти ответы на вопросы, которые не давали ему спать.
Дверь в его покои отворилась бесшумно. Бернард шагнул внутрь, и его глаза, как всегда, мгновенно считали обстановку: догорающую свечь, напряженную позу принца и карту, расстеленную на столе.
— Вы часами гипнотизируете этот северный тракт, — негромко произнес воевода, нарушая тишину. — Так почему бы просто не отправиться туда?
Цезарио не ответил сразу. Он медленно провел пальцем по линии маршрута, соединяющей Кремону и Ловиндейл. Он знал эту дорогу по картам до последнего холма, но главное — он знал, кто ждет его в конце.
— Я не могу просто оставить Дос-Эрманиас, Бернард, — наконец глухо произнес он. — Мой отъезд сейчас сочтут бегством.
Старый солдат хмыкнул, скрестил руки на груди и плечом подпер стену. — Смотря как преподнести. Но оставаться здесь и делать вид, что вы правите, пока принцесса Луиза решает дела конгломерата — вот это действительно выглядит как бегство. Только внутри собственных покоев.
Цезарио резко поднял голову. В глазах его на мгновение полыхнул опасный, хищный гнев, но он заставил себя сдержаться. Отрицать очевидное было глупо. — Власть матери держит Кремону в узде, пока я ищу ответы, — холодно ответил принц. — Это не слабость, Бернард. Это расчет. Мне нужно время.
— Времени у вас нет, милорд, — отрезал Бернард, подаваясь вперед. — И расчет этот работает против вас. Пока вы заживо хороните себя в библиотеке, Дос-Эрманиас привыкает подчиняться только королеве. А Йоуда из Бингао спит и видит, как на следующем Совете заявить, что молодой принц Кремоны недееспособен. Вы теряете трон, Цезарио.
Юноша сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Слова старого воина били наотмашь, потому что были чистой правдой. Себе-то он лгать не мог.
— Большие решения не принимаются за секунду, — процедил он, не отводя тяжелого взгляда от карты.
Бернард посмотрел на него долгим, испытующим взглядом, а затем понимающе кивнул. — Возможно. Но на этой доске есть фигуры, которые ходят быстрее нас. И с некоторыми решениями лучше не медлить, пока их не приняли за вас.
После ухода старого солдата Цезарио еще долго сидел в тишине. Слова Бернарда упали на благодатную почву. Решение было принято, но воплотить его в жизнь оказалось непросто: исчезнуть без лишних толков и настороженных взглядов вельмож молодой монарх не мог. Нужно было подготовить почву, чтобы этот отъезд выглядел как дипломатическая необходимость, а не как признание собственного бессилия.
В самой столице, Дос-Эрманиас, всё шло своим чередом: рынок жил привычным гулом, глашатаи выкрикивали вести, кузнецы стучали молотами, пахло жареным мясом и смолой. Но под этим ровным городским шумом скрывалось неясное напряжение. Люди на улицах еще не знали нового принца и не доверяли ему. Наведываясь в город, Цезарио ловил на себе взгляды местной знати: одни были равнодушны, другие — насторожены, а в некоторых мелькало плохо скрытое нетерпение. Они ждали от него промахов.
Но больше всего Цезарио смущало молчание матери. Принцесса Луиза не задавала вопросов, не пыталась его удерживать, но он кожей чувствовал — она всё понимает.
Однажды вечером, когда багряный закат догорал в стрельчатых окнах, они остались наедине в её покоях.
— Ты уже решил, когда поднимешь паруса? — спокойно спросила она, не оборачиваясь.
Цезарио внутренне подобрался, хотя и ждал этого вопроса.
— Ты знала?
Луиза печально улыбнулась: — Я слишком хорошо тебя знаю. В детстве ты точно так же смотрел на двери, прежде чем сбежать из дворца в порт к матросам.
— Это не побег, мама, — тихо, но твердо произнес он. — Здесь я чужой. Власть, которую я получил, пока не принадлежит мне по праву. Я должен во всем разобраться. Должен понять, какая сила убила отца и Ричарда, прежде чем смогу полноценно занять этот трон.
Луиза повернулась и внимательно посмотрела на сына.
— Люди на Совете воспримут твой отъезд как слабость. — Возможно, — Цезарио перевел взгляд на темнеющее за окном море.
— Но будет гораздо хуже, если я останусь здесь свадебным генералом и упущу тех, кто дергает за ниточки.
Она долго молчала, изучая его повзрослевшее лицо, затем подошла ближе и мягко коснулась его щеки.
— Ты такой же упрямый, как Сантьяго, — прошептала она. — Я не стану тебя держать. Но обещай, что вернёшься и заберешь то, что принадлежит тебе.
— Обещаю.
Наутро, когда море окрасилось золотистым цветом от палящего солнца, Цезарио уже стоял на палубе флагманского фрегата «Алканост». Ссутулившись и опершись на деревянные перила, он смотрел, как медленно исчезает Дос-Эрманиас. Башни столицы, казавшиеся еще вчера несокрушимыми, теперь таяли в легкой дымке, становясь призрачными, будто бы и не было их вовсе. Ветер туго наполнил паруса, унося корабль на север. Цезарио не знал, что ждет его впереди, но точно знал одно: путь назад будет куда труднее, чем путь вперед.
Престол Ловиндейла
Позволительно ли нам, любезный читатель, задуматься о том, как странно и причудливо запущены невидимые часы, управляющие судьбами земных владык? Если бы мы могли заглянуть под блестящую крышку этого колоссального механизма, мы бы обнаружили, что жизнь любого монарха движется по одному и тому же неизменному, роковому кругу, подобно деревянным фигуркам в старинной табакерке. Чья-то невидимая рука заводит пружину, и марионетки в коронах начинают свой вечный танец.
Сначала колесо крутится легко: гремит музыка, мелькают напудренные лица, шелк и парча, а вино льется рекой на ослепительных балах. Но вот шестеренка цепляет следующий зубец — и праздничный мотив сменяется глухой, зловещей тишиной закрытых кабинетов, где принимаются судьбоносные решения. Пружина сжимается еще сильнее, раздается сухой щелчок, и фигурки, послушные року, обнажают сталь. Начинается война. Железо пьет кровь, города горят, но едва скрытый механизм доходит до финального деления, как пушки умолкают, колесо проворачивается вновь, куклы стирают с лиц копоть, нацепляют парадные улыбки и... снова поднимают кубки на очередном блистательном пиру. Этот цикл вечен, и горе тому юноше, который полагает, будто золотой венец на его голове — знак свободы, а не тяжелый засов, запирающий его внутри этой грандиозной музыкальной шкатулки.
На следующее утро после коронации занавес этого причудливого театра поднялся вновь. Эхо священных гимнов еще не выветрилось из-под сводов Жрама Единого, а механизм Ловиндейла уже заиграл свою праздничную мелодию.
Когда Эдвард вошел в зал, торжество уже было в разгаре. Под высокими сводами стоял мерный гул голосов, пахло воском, тонкими благовониями и дорогими южными винами. Это празднество было неизбежной условностью: двор и приглашенные лорды торопились увидеть того, кто теперь будет распоряжаться казной и войсками Ловиндейла.
Придворные теснились у возвышения, наперебой выражая почтение. За их спинами, рассредоточившись у колонн, замерли иностранные делегации. Посланники Энвила, Стаффоршира, Мадиса и Люцифаса не участвовали во всеобщем оживлении — они молча взвешивали каждое движение молодого короля, оценивая его слабые и сильные стороны.
Среди гостей выделялся ректор Мадиского университета — почтенный старик Энцо де Росси в строгом академическом платье, чье мнение ценилось в королевских кабинетах не меньше, чем советы министров. Он наблюдал за Эдвардом открыто, с холодным любопытством исследователя. Рядом стояла его дочь, Агата. В отличие от отца, она прикрывала свой интерес вежливой полуулыбкой, но ее взгляд то и дело возвращался к королю, задерживаясь на нем дольше, чем позволяли приличия.
На почетном месте восседал верховный король Людовик. Когда он поднял кубок, в зале сразу стало тише. Его тяжелый, неподвижный взгляд и суровое лицо внушали подданным привычный страх. Людовик заговорил о незыблемости Унии и верности вассальному долгу — медленно, веско, будто вбивал гвозди. Сидевший по правую руку Филлип, король Стаффоршира, слушал его с едва заметной усмешкой, лениво переводя взгляд со старшего правителя на молодого преемника. Чуть поодаль люцифасцы в темных шелковых дублетах вполголоса обменивались репликами, то и дело косясь на королевскую свиту.
Заиграли музыканты. Зал пришел в движение, пары закружились в танце, и напряжение официальной части немного спало. Эдвард поднес кубок к губам, собираясь сделать глоток, но внезапно почувствовал спиной чужой пристальный взгляд — тяжелый, выбивающийся из общего ритма праздника.
— Ну что, Эдвард, каково это — быть центром вселенной для пары сотен лицемеров? — раздался тихий, ироничный голос.
Эдвард, не оборачиваясь знал, что это Адемар. Наставник стоял чуть сбоку, едва пригубливая вино и лениво разглядывая сияющий зал.
— Голова кружится. Но скорее от их фальши, чем от вина, — негромко ответил молодой король.
— Привыкай. Теперь это твой воздух, — хмыкнул наставник, бросив мимолетный взгляд на сияющий зал. — Посмотри на эти лица. Они рукоплещут короне, Эдвард, а не тебе. Попробуй урезать налоги их гильдиям или забрать хотя бы крупицу их вольностей — и эти преданные улыбки превратятся в оскалы быстрее, чем догорит вот эта свеча.
Эдвард промолчал, задумчиво ведя пальцем по серебряной чеканке кубка. Он и сам это прекрасно понимал.
Взгляд его против воли снова скользнул к Агате. Рядом с отцом она казалась безмятежной, легко смеялась над его словами, но, поймав глазами Эдварда, мгновенно посерьезнела.
В ее пристальном, долгом взгляде не было придворной фальши — скорее немое, напряженное ожидание. Но шага навстречу она так и не сделала.
Музыка сменила темп, и от толпы гостей отделился король Филлип. В его уверенных движениях не было чопорности — правитель Стаффоршира нес себя с простотой человека, которому никому и ничего не нужно доказывать. Как лучший друг покойного Ричарда, он подошел к Эдварду без лишних церемоний, положив тяжелую ладонь ему на плечо.
— Вы держались достойно, Эдвард, — произнес Филлип, выказывая сдержанное уважение. В его глубоком голосе прозвучали ноты искренней поддержки. — Ваш отец гордился бы вами. Шесть лет Ловиндейл ждал этого дня, и сегодня он наконец обрел истинного государя.
— Благодарю вас, Ваше Величество, — отозвался Эдвард, и напряжение, сковывавшее его весь день, впервые немного отступило. — Ваше присутствие здесь крайне важно для меня.
— Моя преданность союзу, который мы заключили еще с Ричардом, неизменна, — Филлип чуть понизил голос, и его взгляд обратился к главному помосту. На лице стаффорширского монарха проступила суровая сосредоточенность. — Однако нынешнее торжество не должно усыплять вашу бдительность. Обратите внимание на короля Людовика. Внимательно посмотрите на его мимику.
Эдвард бросил короткий взгляд на Людовика. На его лице блуждала едва заметная, благосклонная улыбка, совершенно не вязавшаяся с его обычным суровым нравом.
— Он выглядит непривычно благодушным, — заметил Эдвард.
— И именно это внушает мне наибольшие опасения, — Филлип едва заметно качнул головой. — Все те шесть лет, что прошли со дня гибели твоего отца, Людовик шаг за шагом подминал под себя Унию, бережно прибирая к рукам то, что когда-то контролировал Ловиндейл. Он ждал твоего совершеннолетия с нетерпением. Но не потому, что жаждал увидеть тебя на троне, а потому, что теперь Ловиндейл лишился статуса неприкосновенности. Для Людовика ты — молодой и неопытный правитель, которого можно официально связать договорами и окончательно лишить былого величия.
Внутри Эдварда поднялось глухое, упрямое противодействие, унаследованное от отца. — Намерения Людовика натолкнутся на сопротивление. Я не собираюсь оставаться в его тени.
— Рад это слышать, — Филлип твердо, по-военному сжал плечо молодого короля. — Но помни: Людовик не станет ломать двери Ловиндейла силой. За шесть лет он научился брать своё тишиной и чужими руками. Если завтра его послы предложат тебе выгодный союз или прощение старых долгов — знай, что петля уже намылена. Людовик никогда не дает взаймы без надежды забрать всю твою землю. Будь осторожен, Эдвард. Твой отец умел говорить ему «нет». Учись этому и ты.
Филлип совершил легкий церемониальный поклон и неспешно вернулся к своей свите, мгновенно приняв маску беззаботного гостя.
Адемар проводил его взглядом и повернулся к молодому королю.
— Что ж, первый ход в этой партии сделан. Тебя официально предупредили о начале охоты.
Эдвард не ответил. На противоположном конце зала король Людовик медленно поднес к губам кубок. Его ледяной, немигающий взгляд сквозь толпу придворных намертво сцепился со взглядом молодого монарха. Людовик смотрел благосклонно, почти отечески, но Эдвард отчетливо видел за этой маской холодный, удушающий расчет.
Музыка продолжалась, свечи мерцали в высоких канделябрах, но праздничный шум внезапно показался Эдварду невыносимым. Ему до боли захотелось сбросить с себя это оцепенение.
Эдвард медленно поставил свой кубок на стол. По залу, передаваясь от лорда к лорду, пробежал едва заметный шепот — двор затаил дыхание, ловя каждое движение нового суверена. Но Эдвард не направился к выходу. Вместо этого он сошел с помоста и ровным, уверенным шагом пошел через залу прямо к мадиской делегации.
Толпа расступалась перед ним, шурша шелком тяжелых платьев. Подойдя к ректору, Эдвард вежливо кивнул почтенному ученому, а затем перевел взгляд на Агату. Сердце молодого короля пропустило удар. Она не опустила глаз, и в этом чистом, пристальном взгляде не было придворного лукавства.
— Позволите ли вы мне украсть вашу дочь на один танец, господин ректор? — негромко спросил Эдвард, протягивая Агате руку. Оркестр как раз заиграл новую, тихую и неспешную мелодию.
Старик-отец с достоинством поклонился, а Агата, слегка порозовев, вложила свою ладонь в его руку. Ее пальцы едва заметно дрожали, и это робкое, живое прикосновение подействовало на Эдварда сильнее, чем крепкое вино.
Они вышли в центр зала. Танцующие пары почтительно освободили для них круг. Эдвард осторожно коснулся ее талии, увлекая в танец, и весь остальной мир — с его интригами, Людовиком и тяжелыми мыслями — вдруг начал стремительно отдаляться.
— Вы весь вечер смотрели на меня, Агата, — тихо произнес он, ловя ее взгляд. — Признаться, это единственное, что отвлекало меня от скучных речей.
Агата смутилась, на мгновение отведя глаза, но тут же снова посмотрела на него. В ее полуулыбке читалось легкое замешательство — она отчаянно пыталась сохранить светское хладнокровие, но дыхание выдавало ее с головой.
— Простите мою дерзость, Ваше Величество, — так же тихо ответила она. — Просто... на вас сегодня трудно не смотреть. На алтаре в соборе вы казались таким далеким. Будто сделанным из мрамора. А сейчас я вижу, что вы настоящий.
— Во дворце трудно оставаться настоящим, — грустно усмехнулся Эдвард, ведя ее в танце. Ему хотелось, чтобы эта музыка длилась как можно дольше. — Здесь каждый видит во мне только корону. А что увидели вы?
Агата на секунду замялась, ее ресницы дрогнули. Она очень хотела скрыть вспыхнувшее внутри чувство, не выдать ту бурю, что поднялась в душе с самой первой минуты, как их взгляды встретились.
— Я увидела человека, которому очень одиноко среди всей этой роскоши, — прошептала она, и в ее голосе промелькнула такая искренняя, теплая нежность, чт Эдвард невольно сжал ее ладонь чуть крепче.
Они кружились под высокими сводами, и между ними рождалось что-то хрупкое и чистое, защищенное от всего мира невидимой стеной. Эдвард смотрел на ее лицо, на мягкие пряди волос и понимал, что пропал. Эта девушка, не знавшая придворных тайн, коснулась самой живой струны в его уставшем за день сердце.
Музыка звенящим аккордом стихла. Эдвард остановился, бережно удерживая ее пальцы, и почтительно поднес их к губам.
— Спасибо вам, Агата. Вы вернули мне этот вечер, — негромко сказал он, глядя ей прямо в глаза.
Она присела в глубоком, изящном реверансе, стараясь скрыть вспыхнувший румянец.
Этот танец стал безупречным финалом. Теперь уход короля не выглядел бегством от Людовика — это был красивый, величественный уход мужчины, который получил от этого праздника всё, что хотел. Эдвард еще раз оглядел присутствующих и, больше не говоря ни слова, направился к высоким дверям галереи. Стража беззвучно распахнула перед ним створки.
Смех, музыка, золото канделябров — всё осталось позади, за тяжелыми дубовыми дверями.
Эдвард вышел на просторную открытую террасу. В лицо ему ударил прохладный ночной ветер. Впереди была темнота, а за ней — наступающий рассвет, который принесет с собой первые государственные заботы. Но теперь, вспоминая теплый взгляд Агаты, Эдвард чувствовал, что в его сердце наконец появилась твердая опора. К новым испытаниям нельзя быть готовым заранее, но отступать он больше не собирался.
Предчувствие не обмануло молодого короля, но суровая реальность обрушилась на него гораздо быстрее, чем он ожидал. Романтический флёр бальной ночи рассеялся вместе с первыми лучами солнца, когда в покои Эдварда без стука вошел начальник тайной стражи с окровавленным свитком в руках. Ловиндейл не собирался давать своему новому правителю времени на передышку.
Несколько крупных приграничных округов наотрез отказались признавать новые пошлины. Вспыхнули стихийные бунты: королевские сборщики налогов были изгнаны, а поместья местных лордов, сохранивших верность столице, подверглись нападениям и грабежам. Это был прямой, расчетливый вызов новой власти.
Весь день дворец гудел как потревоженный улей. Пока Эдвард принимал экстренные донесения канцелярии, в Большом зале полным ходом шла подготовка к военному совету.
Когда в исходе дня молодой король наконец переступил порог палаты, здесь уже царил хаос. Огромный дубовый стол был полностью погребен под топографическими картами, распечатанными письмами наместников и тревожными отчетами лазутчиков. Чтобы полуденное солнце не мешало работе, тяжелые портьеры задернули, и теперь в бронзовых подсвечниках сизым дымом догорали толстые восковые свечи. Советники, министры и генералы заседали здесь с самого утра, и душный, пропитанный запахом чернил воздух буквально звенел от усталости и скрытой злобы. До наступления естественной темноты оставалось ещё всего несколько часов, но люди в зале уже потеряли счет времени. Они ждали только слова своего короля.
Елена сидела справа от королевского кресла — как всегда безупречно прямая, собранная, с лицом, напоминающим холодную мраморную скульптуру. Адемар расположился напротив. Он не просто сидел — он подавлял своей фигурой всё пространство вокруг себя, и даже молча этот могущественный герцог умудрялся создавать ощущение яростного спора.
Кайра устроилась чуть поодаль. Она лениво листала свиток с донесением, и со стороны могло показаться, что государственные проблемы интересуют её меньше всего. Однако Эдвард слишком хорошо знал её острый ум, чтобы верить этой маске безразличия.
Едва молодой король занял своё место во главе стола, один из старших советников поднялся, шурша бумагами.
— Ваше Величество, положение на севере продолжает ухудшаться, — он с тихим стуком развернул карту, указывая на пограничные районы. — За последние недели волнения охватили еще три округа. Королевские чиновники изгнаны, а пограничные гарнизоны сообщают об открытых вооруженных стычках.
— Это уже полноценный мятеж? — прямо спросил Эдвард, вглядываясь в отмеченные линии.
— Формально — нет, Сир. Бунтовщики пока выдвигают лишь экономические требования. Но до открытой измены остался один шаг.
Адемар коротко, разочарованно усмехнулся. — Какая трогательная деликатность. Наконец-то в этом зале хоть кто-то перестал называть вооруженное сопротивление «выражением недовольства».
Елена бросила на герцога ледяной, предостерегающий взгляд. — Если вы закончили язвить, Адемар, возможно, вы позволите совету дослушать доклад?
— Разумеется, Ваше Величество, — по тону герцога было очевидно, что уступать он не намерен.
Советник нервно сглотнул и поспешил продолжить: — Нам необходимо принять решение, государь. Либо мы немедленно высылаем карательный корпус для усмирения, либо пытаемся пойти на компромисс.
Слова повисли в тяжелой, звенящей тишине. Эдвард почувствовал, как взгляды всех присутствующих скрестились на нем, ожидая первого слова. Но Адемар перехватил инициативу.
— Железо, — отрезал герцог. Всего одно слово, короткое и тяжелое, как удар топора. — Мы и так упустили слишком много времени. Каждый день нашей нерешительности делает этот сброд наглее. Чернь должна вспомнить, что корона умеет не только собирать налоги, но и карать.
— Карать собственных подданных — самое легкое и самое опасное решение, герцог, — спокойно парировала Елена, даже не повернув головы в его сторону.
Адемар подался вперед, опершись широкими ладонями о край стола. — Убеждать тех, кто взял в руки оружие, имеет смысл только тогда, когда это оружие у них отобрано, миледи.
— Вы говорите так, словно в Ловиндейле уже полыхает гражданская война.
— Я говорю так, чтобы её предотвратить.
— Послав туда регулярную армию, вы её только разжжёте! — Елена впервые повысила голос.
Многолетнее противостояние между королевой-матерью и амбициозным герцогом давно стало привычной частью придворной жизни, но всякий раз присутствующие чувствовали себя так, словно оказались между двух тяжелых мельничных жерновов.
— Ваше Величество, — мягче произнесла Елена, обращаясь напрямую к сыну. — Эти люди ослеплены страхом и непосильными пошлинами, а не жаждой свергнуть твою династию. Если корона сейчас продемонстрирует великодушие и готовность выслушать их жалобы, мы сохраним мир и верность провинций.
— Выслушать их — пока они жгут королевские амбары и избивают стражу? — с ленивым презрением осведомился Адемар.
— Пока они ещё согласны разговаривать.
— А если они ответят вашим парламентерам стрелами? Мы потеряем драгоценный месяц, — герцог откинулся на спинку кресла, сузив глаза. — Иногда мне кажется, Ваше Величество, что вы путаете христианское милосердие с жестким искусством государственного управления.
В зале стало тихо. Очень тихо. Эдвард заметил, как тонкие пальцы матери до белизны суставов сжались на деревянном подлокотнике.
— А мне кажется, Адемар, что вы слишком часто путаете управление государством с очередным военным походом.
Герцог улыбнулся — и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Именно благодаря моим походам это государство всё ещё существует, миледи.
В этот момент Кайра громко, демонстративно захлопнула свой свиток и тихо кашлянула, привлекая к себе внимание.
— Если вы оба закончили мериться былыми заслугами и фамильной гордостью, может быть, мы всё-таки займемся делом? — её холодный, будничный тон подействовал на спорщиков как ушат ледяной воды. Советники окончательно втянули головы в плечи, но даже Адемар едва заметно усмехнулся, оценив её дерзость.
— Говорите, Кайра, — разрешил Эдвард, благодарный ей за передышку.
Девушка поднялась и подошла к столу, окинув взглядом карту. — Если мы выбираем путь переговоров, нам нужен человек, которого на севере воспримут всерьез. Не столичный щеголь, не чинуша из казначейства и не трусливый сборщик податей. Иначе бунтовщики даже не станут открывать ворота.
— У вас есть кто-то на примете? — спросил Эдвард.
Кайра выдержала короткую паузу, удерживая интригу. — Маршал Арман де Роше.
По залу пронесся удивленный шепот. Один из старых советников даже всплеснул руками: — Старый маршал? Но помилуйте, он уже вечность как отошел от государственных дел и безвыездно сидит в своем имении!
— Именно поэтому ему и поверят, — отрезала Кайра. — Его уважают ветераны, его прекрасно знает местное дворянство, а главное — его имя не запятнано дворцовыми интригами последних лет. И кроме того... — Кайра тонко улыбнулась, взглянув на Адемара. — ...если мирная миссия провалится, на границе окажется не беспомощный дипломат, а один из лучших военачальников королевства, способный немедленно возглавить оборону и подготовить плацдарм для основных сил.
Адемар задумчиво постучал тяжелым перстнем по столешнице. — Хм. Прагматично.
Для него это было равносильно полному согласию. Елена внимательно посмотрела на девушку, и на её лице впервые появилось подобие одобрения. — Впервые за долгое время я вынуждена полностью согласиться с вашими доводами, Кайра.
— Не стоит вводить это в привычку, Ваше Величество, — отозвалась та со сдержанным поклоном.
Эдвард невольно улыбнулся. Напряжение, сковывавшее зал, наконец ослабло. Молодой король поднялся со своего кресла, и разговоры мгновенно стихли — все взгляды снова обратились к нему.
— Решение принято, — твердо произнес Эдвард. — Мы отправим маршала Армана во главе дипломатической миссии. Если у нас есть хотя бы малейший шанс избежать кровопролития среди наших подданных, я, как король, обязан его использовать.
Адемар ничего не возразил. Он лишь медленно, с изящной покорностью склонил голову: — Как пожелает Ваше Величество.
Но Эдварду почему-то показалось, что в глубине души опытный герцог уже точно знает мрачный исход этого решения. И от этой невысказанной уверенности наставника молодому королю стало не по себе.
— Совет окончен. Готовьте указы.
Покидая душный зал, Эдвард еще не знал, что последствия его первого самостоятельного выбора настигнут Ловиндейл гораздо быстрее, чем успеют высохнуть чернила на королевской печати.
В поисках истины
В представлении толпы королевская власть всегда окутана фальшивым блеском: золотые венцы, триумфальные марши и безграничное право пить кровь своих подданных ради прихотей трона. Истории угодна эта зловещая романтика. Однако мало кто задумывается, что для монарха, решившего не паразитировать на своем народе, а искренне ему служить, корона превращается в невидимый кандальный узел.
Истинное служение лишено величия. Это изнурительная, серая рутина, в которой благородные порывы ежедневно разбиваются о бесконечные стопки прошений, расчеты цен на зерно, урегулирование споров мелких ремесленников и попытки защитить бесправного крестьянина от ненасытных аппетитов крупных лордов. Это добровольное рабство ради того, чтобы государственные шестеренки вращались без скрипа, а люди, никогда не видевшие своего правителя в лицо, могли просто спокойно спать. И пока молодой Эдвард зажигал в своих покоях полночные свечи, пытаясь честно нести это неподъемное бремя, мир за стенами его замка продолжал жить по своим законам, не спрашивая разрешения у праведных королей. Судьба Ловиндейла ковалась не только в тишине монаршего кабинета — её новые нити уже тянулись из темной морской пучины.
Поздним вечером в гавань Ловиндейла, тяжело разрезая прибрежную волну, вползал флагман Кремоны — массивный, грузный, точно уставший от долгого и изнурительного пути корабль «Алканост».
Его высокие мачты, подобные вытянутым к небу костлявым пальцам, терялись в густой, клубящейся темени. Фонари на корме, мерно раскачиваясь на пронзительном ветру, дрожали и отбрасывать призрачные, ломаные отсветы на зыбкую черную воду. Портовый город, несмотря на поздний час, жил своей привычной, грязной и шумной жизнью. Ловиндейл кипел, как растревоженный улей: звенел десятками чужих наречий, скрипел колесами тяжелых телег, взрывался хриплым пьяным смехом матросов.
Цезарио стоял у самого леера на верхней палубе, скрестив руки на груди. Он молчал. Взгляд его — острый, холодный, способный подмечать мельчайшие детали — медленно скользнул по оживленной набережной, по темным провалам прибрежных переулков и ярко освещенным окнам портовых таверн.
Когда «Алканост» с глухим, тяжелым стуком притерся бортом к дубовым сваям пристани, Цезарио неспешно спустился по деревянному трапу. Он шел уверенно, словно примериваясь к этим улицам, заново ловя и впитывая ритм чужой столицы. Внешне здесь ничего не изменилось со времен его последнего визита: тот же мокрый от ночного тумана булыжник мостовых, тот же приторно-сладкий запах свежего теста, тянущийся из ночных пекарен, те же торговцы, надрывающиеся в душной темноте. Всё было прежним. И всё же Цезарио кожей чувствовал, что в воздухе Ловиндейла появилось едва уловимое, новое напряжение.
У дверей «Золотой подковы» Цезарио на секунду замедлил шаг. Изнутри доносился слитный, тяжелый гул портового кабака. Створка двери резко подалась назад, и наружу вывалился захмелевший работяга — он нелепо взмахивал руками, пытаясь поймать равновесие в сыром ночном воздухе. Цезарио легко разминулся с ним и шагнул в душное тепло зала.
Здесь пахло пережаренным мясом, дешевым табаком и пролитым элем. Под ногами хрустел мусор, в углу стучали игральные кости, а бродячий музыкант безуспешно пытался перекричать толпу своей лютней. Цезарио привычно скользнул вдоль стены, уходя в тень у опорного столба. Его взгляд лениво просеивал лица — до тех пор, пока не споткнулся о неё.
Она сидела в самом дальнем углу, и этот контраст врезался в глаза сразу. Вокруг орали, пили и двигались, а она казалась островком абсолютной, звенящей тишины, словно весь кабацкий хаос долетал до неё уже приглушенным.
Тусклый свет лампы падал на её гладкие темные волосы с каштановым отливом. Она сидела одна, слегка покачивая бокал с вином, и просто разглядывала зал. В ней не было вульгарности местных девиц, только спокойная, уверенная грация.
Цезарио зацепился за неё взглядом. Захотелось просто отвлечься от мыслей после долгой дороги. Он подошел к столу и сел напротив.
Девушка подняла на него темные, внимательные глаза и негромко произнесла: — Приличные мужчины в таких местах обычно предлагают угостить даму, а не просто занимают свободный стул.
Цезарио усмехнулся. Начало ему понравилось. — Извините. Долгая дорога отбивает манеры. Что вы пьете?
— Местное кислое вино, которое хозяин выдает за южное, — она чуть пододвинула бокал. — Но вам, после трех месяцев на соленой воде и солонине, даже оно покажется сносным. Рада, что «Сирин» добрался без происшествий.
Цезарио замер, так и не успев положить руки на стол. Улыбка на мгновение сошла с его лица. Он внимательно всмотрелся в её спокойные глаза. — Откуда вы знаете, на каком корабле я приплыл? И сколько пробыл в море?
Девушка тихо рассмеялась — искренне и очень мягко, ничуть не испугавшись его тяжелого взгляда. Она чуть подалась вперед, и Цезарио уловил тонкий, едва заметный аромат её духов. — Ловиндейл — портовый город, суда здесь на виду. А у вас на плаще еще морская соль не высохла, да и загар южный. Не нужно быть ведьмой, чтобы сложить два и два.
Напряжение отпустило Цезарио. Он коротко рассмеялся, признавая её правоту. Её наблюдательность интриговала. — А вы проницательны. Как вас зовут?
— Изабелла, — она протянула руку, и её пальцы оказались удивительно теплыми. — А вас, если верить портовым слухам, зовут Цезарио.
— Похоже, от вас ничего не скроешь, Изабелла.
— Далеко не всё, — она многозначительно улыбнулась, убирая руку. — Город сильно изменился, пока вас не было. И новые законы короля Эдварда понравятся не всем. Будьте осторожны.
Она сделала последний маленький глоток, плавно поднялась со стула и накинула на плечи темный плащ. Бросив на него один короткий, зовущий взгляд, Изабелла мягко добавила: — Доброй ночи, Цезарио. Надеюсь, портовое вино не испортит вам первое впечатление от возвращения.
Она медленно пошла к выходу, легко и естественно лавируя между столами. Цезарио проводил её взглядом до самой двери. Внутри него осталось приятное, будоражащее чувство — эта женщина определенно зацепила его, и он уже думал о том, где встретит её в следующий раз.
Изабелла же вышла на сырую ночную улицу с холодной улыбкой. Первый шаг её игры был сделан безупречно.
Цезарио проводил её взглядом, но оставаться на месте не стал. Он подождал всего пару мгновений, затем поднялся, бросил на грубую древесину стола несколько звенящих монет и вышел вслед за ней.
Ночная прохлада портового Ловиндейла после душного, провонявшего элем зала приятно освежила лицо. В воздухе пахло солью, сыростью и близким морем. Тёмный плащ Изабеллы мелькнул впереди, у самого поворота, где заканчивались шумные кабаки и начинались жилые кварталы. Она шла не торопясь, её шаги были лёгкими, уверенными, и она ни разу не обернулась назад, будто точно знала, что за ней идут.
Цезарио шагал следом, соблюдая расстояние. Ему было чертовски любопытно, куда ведёт эта случайная ниточка и зачем эта женщина назвала его по имени в таверне. Она вела его сквозь лабиринт узких переулков, мимо глухих высоких стен и редких фонарей, свет от которых на мгновение выхватывал из темноты её фигуру, прежде чем она снова растворялась в ночи. Порт постепенно оставался позади, уступая место тишине спящего города.
Наконец Изабелла свернула в глубокую каменную арку, скрытую между двух старых зданий. Когда Цезарио вошел под её мрачные своды, она уже остановилась. Она медленно прислонилась спиной к шершавой каменной стене и смотрела на него в упор с лёгкой, понимающей улыбкой. Она ждала этот шаг.
— А вы настойчивы, — негромко заметила она, скрестив руки на груди. — Ожидали, что я просто сбегу?
— Скорее, мне стало интересно, откуда у случайной знакомой моё портовое досье, — ответил он, останавливаясь в паре шагов от неё. В полумраке арки её глаза поблёскивали живым, дразнящим блеском.
— Город стал слишком тесным, Цезарио, — она чуть наклонила голову набок, и каштановые волосы поймали слабый отсвет с улицы. — На набережной у всех есть уши. А здесь нам никто не помешает поговорить.
Она развернулась, и её пальцы скользнули по старой деревянной двери, тихо приоткрывая её. Изнутри сразу потянуло домашним уютом, сухими травами и тем самым тонким, пряным ароматом её духов, который он заметил ещё в кабаке. В глубине комнаты, на небольшом столе, едва заметно дрожало пламя одинокой свечи, разгоняя темноту.
Изабелла обернулась на пороге, заглядывая ему прямо в глаза с мягким вызовом: — Заходите. Или вы доверяете мне только там, где людно?
Цезарио коротко улыбнулся и без лишних слов шагнул за ней, прикрыв за собой тяжелую дверь
Дверь затворилась с мягким, едва слышным стуком, и теплая ночь Ловиндейла осталась позади. Они оказались в уединении. Это была не убогая комната портовой таверны — Изабелла привела его в небольшие, но великолепно и со вкусом убранные покои. Стены здесь были затянуты тяжелым темно-вишневым сукном, пол устилал густой ковер, а в углу, в изящной серебряной курильнице, тлели благовония, наполняя воздух сладковатым, пьянящим ароматом мускуса. Главным украшением комнаты была огромная кровать под тяжелым балдахином из черного бархата, расшитого серебряными нитями, напоминавшими полуночное небо. Единственная свеча на высоком канделябре отбрасывала длинные, трепетные тени, превращая комнату в сцену для какого-то тайного представления.
Изабелла повернулась к Цезарио. Сняв плащ, она предстала перед ним во всем блеске своей опасной красоты. Огонь свечи золотил ее нежную кожу, а глубокое декольте шелкового платья подчеркивало каждое дыхание. Она не торопилась. С легкой, едва заметной улыбкой она подошла к столику и налила в два хрустальных кубка темное, как кровь, вино.
— Вы всё еще ждете, что из-за шторы выскочат разбойники? — негромко спросила она, заметив его внимательный взгляд. — У вас слишком напряженный вид для человека, который просто шел за красивой женщиной.
Цезарио принял кубок, но пить не стал. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и посмотрел ей прямо в глаза: — В море быстро отвыкаешь от загадок. Там всё просто. А вот кто вы такая и почему знаете мое имя — это мне действительно интересно.
Изабелла тихо рассмеялась, ничуть не смутившись его прямоты. Она поставила свой кубок обратно на столик, подошла к нему почти вплотную и тонкими пальцами коснулась ворота его камзола, словно расправляя невидимую складку.
— А вы хотите узнать все тайны в первый же вечер? — прошептала она, и ее ладонь медленно скользнула выше, к его обветренной щеке. — Порт Ловиндейла — место маленькое, Цезарио. Слухи здесь ходят быстро. Но сейчас за этой дверью нет никаких слухов. Только мы.
Ее прикосновение окончательно выжгло в нем остатки осторожности. Цезарио поставил свой кубок рядом с ее бокалом на стол, перехватил ее руку и прижал Изабеллу к себе. Вся его настороженность отступила перед чистой, накопившейся за месяцы пути страстью.
В их поцелуе не было фальши. Это был горячий, жадный натиск двух сильных людей. Изабелла ответила на его порыв с той же яростной, глубокой готовностью, крепко вцепившись пальцами в его плечи. Они рухнули на шелка постели, и бархатный балдахин скрыл их от мира в душной, темной бездне. Натиск Цезарио был сокрушительным, как морской шторм — тяжелым, властным, требующим своего с ненасытной мужской жадностью. Изабелла не отпрянула и не попыталась умерить его пыл. Её тело отозвалось глубоким, трепетным импульсом, она выгибалась ему навстречу.
В её страстных глазах в этот миг не осталось места для лукавства — там горел тот же дикий, первобытный огонь, который полностью подчинил себе её разум. Это было чистое торжество плоти, не знающее условностей и чужих приказов. Её пальцы, сильные и нетерпеливые, отчаянно впивались в его плечи, оглаживали рельеф спины, стремясь ощутить каждую мышцу и удержать живое, обжигающее тепло его кожи. Она притягивала его к себе всё ближе, словно пыталась раствориться в его силе.
Их поцелуи были долгими, жадными и тяжелыми, они пахли терпким вином и неистовым голодом, который лишь сильнее разгорался с каждым движением. В полумраке комнаты, среди смятых шелков, они перестали быть принцем-чужестранцем и загадочной незнакомкой; они превратились в две стихии, ведомые чистым, неодолимым инстинктом. Это был танец двух тел освобожденных от оков разума и планов на будущее. Они двигались в едином, яростном и глубоком ритме первозданной ночи, забирая друг у друга силы, пока оба, истощенные до самого предела этой великой темной страстью, не погрузились в глубокое, беспамятное забытье.
Прохладное, бледное утро плавно сменило теплую портовую ночь. Первые лучи раннего летнего солнца, пробившись сквозь щели тяжелых портьер, прочертили золотые линии на смятой постели.
Цезарио открыл глаза. Голова его была легка, а в груди еще жило эхо ночного блаженства. Он повернулся, готовясь обнять Изабеллу, но его рука коснулась лишь холодной ткани простыни. Ее не было.
Он стремительно поднялся и осмотрелся. Комната была пуста. На столике так и остались стоять два недопитых кубка с вином. Ни записки, ни позабытой вещицы — лишь едва уловимый, тающий аромат ее духов напоминал о том, что эта ночь ему не приснилась. Она исчезла так же беззвучно, как и появилась.
Цезарио коротко усмехнулся, качая головой. Портовая незнакомка разыграла свою карту безупречно: ушла вовремя, не пресытив его, заставив думать о себе каждую минуту. Первая задача ее тайного хозяина была выполнена.
— Клянусь честью, эта женщина — само колдовство, — пробормотал он.
Он быстро привел себя в порядок, надел камзол, застегнул перевязь с верным клинком и, набросив на плечи плащ, покинул этот дом.
Город просыпался. Улицы Ловиндейла заливало мягкое утреннее солнце, а легкий летний бриз гнал по мостовой ночную пыль. Цезарио шел уверенным, размашистым шагом, направляясь к величественным каменным шпилям, что высились над королевским кварталом.
По мере того, как портовые трущобы сменялись широкими мощеными проспектами, а вокруг вместо сонных матросов и торговцев стали появляться опрятные горожане и патрули столичной гвардии, мысли о загадочной Изабелле постепенно отходили на второй план. Впереди его ждала совсем другая жизнь и куда более опасные игры.
У массивных ворот королевской резиденции стражники в начищенных кирасах смерили его долгим взглядом, но, узнав, беспрепятственно пропустили внутрь. Миновав строгие анфилады залов и прохладные переходы, Цезарио вышел к южной галерее, которая выходила в цветущий летний сад.
Эдвард ожидал его в южной галерее, выходившей в цветущий летний сад. Увидев друга, король широко улыбнулся и сделал шаг навстречу.
— Наконец-то, — Эдвард крепко пожал ему руку. — Я уже начал думать, что портовый Ловиндейл оказался недостаточно хорош для принца Кремоны.
— Напротив, — усмехнулся Цезарио. — Именно поэтому я задержался.
— Конечно. И совершенно случайно эта задержка произошла сразу после того, как твой корабль пришёл в порт.
Цезарио промолчал, лишь отведя взгляд к густым зеленым кронам деревьев. Эдвард прищурился, окидывая друга оценивающим взглядом.
— Так-так. Значит, я угадал. Причиной твоего исчезновения была женщина.
— Ты становишься слишком наблюдательным, Эдвард.
— Корона способствует, — хмыкнул монарх.
Они неспешно пошли по светлой мраморной галерее. Летнее утро было теплым и безмятежным, но Эдвард казался непривычно задумчивым. Некоторое время друзья молчали, вслушиваясь в шелест листьев и пение птиц. Потом король неожиданно остановился у резных перил.
— Между прочим, ты приехал очень вовремя. Мне нужен твой совет.
Цезарио искренне удивился и с улыбкой посмотрел на него. — Совет? От меня? Это начинает звучать тревожно.
— Знаешь... Мне нужен твой совет, — тихо произнес Эдвард. — Только пообещай не смеяться. Дело не в государственных делах.
Цезарио удивленно приподнял бровь: — Совет от меня? Это звучит интригующе. И кто же заставил грозного правителя Ловиндейла так потерять уверенность в себе?
Эдвард слегка покраснел, недовольно кашлянув, но скрывать не стал: — Её зовут Агата. Она дочь ректора Мадисской делегации, которая недавно прибыла к нашему двору. Я танцевал с ней на балу... Цезарио, я видел её всего несколько раз, но теперь поймал себя на том, что постоянно думаю о ней. И я понятия не имею, что мне делать. На меня давит Совет, Адемар твердит о политических союзах, а я...
Цезарио внимательно выслушал друга. На его губах появилась теплая, понимающая улыбка. Он мягко похлопал Эдварда по плечу.
— Всё предельно просто, друг мой. Корона не должна лишать тебя права быть человеком. Мой совет: забудь на вечер про Адемара, про Совет пэров и мадиские договоры. Хочешь поговорить с девушкой — просто приди и поговори с ней как обычный мужчина. Это лучше любого политического маневра.
Эдвард облегченно выдохнул, и на его губах снова заиграла улыбка: — Ради этого простого вывода я терпел твое умничанье? И вообще, забавно слышать такие речи от человека, который официально управляет могущественной Кремоной.
— А если серьезно, Цезарио... — Эдвард повернулся к нему, и его взгляд стал серьезным, участливым. Король внимательно всмотрелся в осунувшееся лицо друга, заметив залегающие под глазами тени усталости. — Я думал, ты сейчас в Кремоне, полностью погружен в государственные дела. Ты ведь теперь Глава Кремоны, на твоих плечах огромная ответственность. Тот день, тот праздник Сбора Плодов, когда пришли вести о Сантьяго... Я ведь был там с тобой и помню, какой это был удар. Я знаю, каково это — терять отца, и как тяжело принимать бразды правления. Мне искренне жаль. Но почему ты, правитель целого государства, сейчас здесь, тайно, под чужим именем, пока твоя страна ждет тебя?
Улыбка Цезарио погасла мгновенно, словно её сорвало ледяным ветром. Взгляд правителя Кремоны потемнел, наполнившись застарелой, леденящей душу тревогой. Он крепче сжал каменные перила галереи, устремив взор куда-то сквозь цветущие клумбы замкового сада.
— Я уехал из Кремоны, Эдвард, потому что на Юге я зашел в тупик, — глухо произнес он, поворачиваясь к другу. — В наших архивах просто нет нужной информации, Юг вообще никогда не сталкивался ни с чем подобным. Я не знаю, кто именно лишил жизни моего отца. Но у меня есть очень четкие догадки о самом способе убийства. Мой отец Сантьяго погиб не от болезни. Его убили.
Эдвард нахмурился, в его глазах промелькнуло непонимание: — Убили? Но вести с Юга говорили о...
— О странном недуге, верно? — перебил его Цезарио, и его голос упал до опасного, вкрадчивого шепота. — Так же, как когда-то говорили здесь. Эдвард, Сантьяго умер точно так же, как твой отец. Характер его смерти один в один повторяет то, что случилось с королем Ричардом. Тот же рваный хрип, те же пульсирующие темные пятна, проступавшие на коже перед самым концом...
При упоминании имени покойного монарха Эдвард заметно вздрогнул, его лицо посуровело и мгновенно побледнело. Напряжение между друзьями стало почти осязаемым.
— Откуда тебе знать, какие пятна были у моего отца? — тихо, с нарастающей тревогой спросил молодой король. — Ты был ребенком, Цезарио. Нам обоим было по шесть лет. Мой отец ушел от тяжелой болезни, лекари грешили на слабое сердце...
— Твой отец умер не от болезни, Эдвард, — жестко отрезал Цезарио, делая шаг ближе и намертво впиваясь взглядом в глаза друга. — И я знаю это, потому что в тот день я был там. Я видел эти чертовы пульсирующие пятна на его руках и шее. Я слышал его последние слова о том, что это выматывает его изнутри. Я испугался этой давящей атмосферы скорби и сбежал из опочивальни в коридор... И там, за приоткрытой дверью, я подслушал разговор короля Людовика и посла в черном плаще с эмблемой Люцифаса.
Эдвард замер, словно громом пораженный. Его дыхание перехватило, а ладонь, лежавшая на резных перилах, судорожно сжалась.
— Что... что ты такое говоришь? — едва слышно выдавил король.
— Посол хвалил Людовика за чистую работу, — безжалостно продолжал Цезарио, выплескивая тайну, которую хранил в себе долгие годы. — Он радовался, что Ричард ушел тихо, пока лекари разводили руками. А Людовик ответил, что его интересует только результат, и спросил: «Что с Эдвардом?». Они обсуждали, как избавиться от тебя, Эдвард! Говорили, что дети хрупкие, часто падают с лошадей или вываливаются из окон башен... Я был испуганным шестилетним мальчишкой. Когда мы стояли в храме на похоронах, ты плакал и говорил мне, что тебе страшно, а вокруг волки. Я видел твое бледное лицо и понимал, что если расскажу тебе это прямо там — ты просто сломаешься. И я промолчал.
Цезарио тяжело перевел дыхание, его ладони вспотели от нахлынувших воспоминаний.
— Я не понимал этого тогда, Эдвард, — тише закончил принц, тяжело опершись о каменный парапет. — Мне было всего шесть лет. Я был ребёнком, я до смерти испугался того разговора за дверью, ничего толком не понял и со временем просто забыл его. Вся эта сцена стёрлась, погребённая под годами нашей с тобой учёбы и тренировок у Адемара. Я никогда больше не вспоминал о ней. Но когда на Празднике Сбора Плодов нас настигла весть о гибели Сантьяго, я бросился в Кремону... и застал лишь остывающее тело отца перед самым погребением.
Цезарио резко развернулся к другу, и в его глазах блеснул тяжёлый, мрачный огонь: — И когда я взглянул на него, Эдвард, этот детский кошмар сорвался с цепи. Память мгновенно вернула меня в тот день, в коридор твоего дворца. На шее и руках моего отца проступали те самые пульсирующие тёмные пятна. Точно такие же, какие я еще мальчишкой видел на твоём умирающем отце перед тем, как сбежать из опочивальни. И в ту же секунду я слово в слово вспомнил всё, что тогда подслушал: и посол Люцифаса, хвастающий «чистой работой», и Людовик, спрашивающий, что делать с тобой.
Эдвард замер, ловя каждое слово, его дыхание стало прерывистым и тяжёлым.
— Людовик не мог дотянуться до моего отца в Кремоне, его убил кто-то другой, — жёстко продолжал Цезарио, в упор глядя на друга. — Но метод... способ убийства один и тот же. Это не простое совпадение. И это не обычный яд, Эдвард, не тот, который можно купить у торговцев в порту или приготовить из болотных трав. Моего отца убил не подкупленный слуга или виночерпий. Тот, кто лишил жизни Сантьяго, и заговорщики в Ловиндейле явно использовали одну и ту же скрытую, пугающую силу, которая способна вот так забрать жизнь у сильного человека и не оставить явных следов.
Цезарио сделал шаг ближе, его голос упал до опасного шепота: — Я уверен, что нити, ведущие к убийце моего отца, переплетены с тем тайным союзом Людовика и Люцифаса, который я подслушал за дверью еще мальчишкой. По-хорошему, ради древних книг мне следовало бы отправиться в Мадис, там величайший университет. Но я приплыл именно обратно к тебе. Только потому, что здесь, в твоём дворце, находится колыбель этого заговора. Мне нужен доступ в ваши закрытые, тайные архивы, Эдвард. Мы должны найти связь Людовика с Люцифасом и выяснить, что это за неведомая сила. И здесь мне понадобится вся твоя королевская власть.
Эдвард стоял неподвижно, его лицо сделалось белым как полотно. Весь мир, который он знал, вся его память об отце и его «естественной» кончине только что разлетелись вдребезги от слов названого брата, с которым они делили один тренировочный плац. В его глазах закипала страшная, тёмная буря. Король открыл рот, собираясь ответить, но по каменным плитам галереи раздались торопливые, звонкие шаги.
Из-за поворота спешно вышел запыхавшийся гонец и низко поклонился.
— Ваше Величество, прошу простить за вторжение! — выдохнул слуга, отчаянно переводя дух. — Совет пэров уже собрался в Большом зале. Все лорды ожидают только вас. Новости из северных провинций критические.
Вся лёгкость летнего утра окончательно развеялась, уступая место суровой государственной необходимости. Совет пэров был созван в крайней спешке. Последствия первого самостоятельного выбора, сделанного Эдвардом несколько недель назад, настигли его. К тому же, на молодого короля мертвым грузом давили только что сказанные слова Цезарио об убийстве отца, но государственные дела требовали его немедленного присутствия.
Совет пэров был собран в спешке. Когда Эдвард вошёл в зал, большинство пэров уже находилось на своих местах. Спустя две недели мягкой дипломатии пришли первые новости с севера, и они были ужасающими. Переговоры, на которые отправили маршала Армана де Роше, полностью провалились. Более того, лидеры волнений восприняли попытку диалога как признак слабости короны. К восставшим начали присоединяться новые люди. Были захвачены продовольственные склады. Сожжены несколько пограничных застав.
Эдвард медленно прошел к своему месту и долго, не отрываясь, смотрел на донесение, лежавшее перед ним на столе. Буквы расплывались перед глазами, а в голове все еще эхом отдавался голос Цезарио: «Твой отец умер не от болезни...». Изнутри его выжигала ярость и растерянность, но лорды ждали ответа. В зале никто не решался заговорить первым. Лишь Адемар, чьи мрачные пророчества двухнедельной давности сбылись с пугающей точностью, медленно подошёл к окну и глухо произнес:
— Наше милосердие они приняли за трусость, — глухо произнес Адемар, резко оборачиваясь к залу. Его тяжёлый взгляд впился в притихших лордов. — Мы протянули им руку, и этот сброд решил, что корона дрогнула. Две недели назад вы требовали от короля дипломатии. Что ж, теперь они жгут наши заставы. Нужно немедленно поднимать полки!
— Поднимать полки? Помилуйте, милорд Адемар! — подал голос старый граф Бремвелл, хранитель казны, нервно перебирая пальцами свои перстни. — Кампания на севере? Да казна истощена после коронационных торжеств! Война с собственными провинциями разорит нас дочиста!
— Если мятеж отрежет северные торговые пути, граф, в вашей казне скоро будут завывать сквозняки, — холодным, будничным тоном оборвала его герцогиня Кайра.
Она сидела по левую руку от Эдварда, как всегда безупречно собранная. При звуках её голоса Адемар лишь едва заметно нахмурился, задержав на главе разведки короткий взгляд. За спиной Кайры, в тени тяжелого гобелена, незаметно стояла Изабелла. Девушка держалась скромно и профессионально, опустив ресницы и держа наготове нужные свитки с донесениями. Она не привлекала к себе внимания лордов, лишь изредка бросая быстрые, внимательные взгляды на побледневшего короля.
— Но мы не можем просто вырезать половину севера! — вклинился герцог Валериус, пожилой пэр, испуганно озираясь. — Это измена! Чистейшей воды измена! Нужно арестовать зачинщиков, взять заложников, навести порядок в столице!
В зале снова поднялся гул. Советники перебивали друг друга, Бремвелл причитал об убытках, Валериус требовал крови, а Эдвард молчал. В его мыслях внутренний хаос переплетался с государственной катастрофой.
Вдруг тяжелые дубовые двери Большого зала отворились.
Присутствующие обернулись, и по рядам советников пронесся волна возмущенного ропота. В зал уверенным шагом вошел Цезарио.
Он не был Пэром Ловиндейла. Он был правителем чужого государства и не имел ни малейшего права находиться на закрытом Совете. Валериус уже открыл рот, собираясь призвать стражу и заявить о нарушении протокола, но Цезарио даже не взглянул на него. Он шел сквозь ряды лордов прямо к королевскому креслу.
Он пришел просто потому, что знал: Эдварду он сейчас нужен. Нужен тот, кто разделит с ним эту минуту, кто не станет требовать отчетов и кричать о казне, кто помнит их клятву.
Цезарио остановился у самого стола, чуть позади Эдварда, лицом к притихшему залу. Молодой король поднял голову, и в его глазах промелькнуло мимолетное облегчение. Один этот взгляд Эдварда заставил советников замолчать — никто не посмел потребовать, чтобы чужеземца выставили вон, когда сам монарх безмолвно одобрял его присутствие. Растерянность в облике Эдварда окончательно уступила место ледяной решимости.
— Я ознакомился с вестями с севера еще в порту, — ровным, сильным голосом произнес Цезарио, окинув зал холодным взором. — И я пришел сказать то, чего ваши советники, ослепленные страхом, не видят. Это не просто бунт из-за пошлин. Ловиндейл пытаются обескровить и раскачать изнутри. Истинные враги ждут, когда молодой король проявит слабость, чтобы нанести удар в самое сердце. И мой учитель Адемар абсолютно прав. Железо. Только железо способно остановить эту заразу. Корона должна показать зубы прямо сейчас. Если Ловиндейлу нужны мечи Кремоны, мои фрегаты готовы выступить по первому твоему слову, Эдвард.
Слова южного правителя упали в притихший зал подобно разорвавшемуся снаряду. Пэры ошеломленно переглядывались. Предложение прямой военной помощи от Кремоны во внутреннем конфликте было беспрецедентным шагом, ломающим все дворцовые устои, но присутствие Цезарио рядом с королем придавало этим словам пугающий вес.
Адемар довольно усмехнулся, гордясь воспитанником, и переглянулся с Кайрой. Глава разведки осталась бледной, в её глазах мелькнула глубокая тревога. Она быстро наклонилась назад и едва слышно шепнула стоявшей за спиной помощнице: — Запоминай каждое слово, Изабелла. Здесь пахнет большой войной.
— Как прикажете, госпожа, — тихо ответила Изабелла, послушно опустив голову и никак не выдавая своих эмоций.
Эдвард медленно поднялся со своего кресла, и весь шум в зале мгновенно вымер. Молодой король больше не выглядел сомневающимся мальчиком. На его лице, обычно мягком и открытом, сейчас застыла суровая, холодная решимость, унаследованная от отца. Тень страшной тайны, которую только что принес ему Цезарио, еще сильнее ожесточила его взгляд.
Король посмотрел на названого брата, стоявшего чуть позади.
— Я благодарен тебе, Цезарио, — негромко, но отчетливо произнес Эдвард. В его голосе звучало глубокое, зрелое уважение, лишенное прежней юношеской мягкости. — Твоя верность и готовность поднять фрегаты Кремоны ради защиты Ловиндейла — это дар, который я никогда не забуду. Но мечи Юга останутся в своих ножнах.
Цезарио чуть приподнял бровь, но промолчал, внимательно вглядываясь в лицо друга.
— Если на нашу землю ступит чужеземная армия, это не будет выглядеть как проявление силы, — твердо продолжил король, оборачиваясь к притихшим пэрам. — Это покажет нашу слабость. Наши враги внутри королевства и за его пределами только и ждут возможности заявить, что молодой монарх не способен удержать собственный трон без помощи соседей. Ловиндейл сам породил этот кризис, и Ловиндейл сам его решит.
Адемар нахмурился, готовый снова заговорить о «железе», но Эдвард предупреждающим жестом остановил наставника.
— Герцог Адемар прав в одном: время пустых разговоров и мягких парламентеров прошло, — чеканил слова Эдвард. — Но бездумный карательный поход на север — это именно то, чего от нас ждут те, кто раскачивает Ловиндейл из тени. Мы не станем разжигать гражданскую войну и послушно играть по чужим правилам. Наш ответ будет иным. Более изящным.
Лорды подались вперед. Даже Кайра замерла, напряженно вглядываясь в карту, словно пытаясь угадать мысль короля. За её спиной Изабелла, стараясь не привлекать внимания, едва заметно подалась вперед, ловя каждое движение Эдварда.
— Чего хотят люди на севере? — спросил Эдвард, глядя на пометки пограничных застав. — Они бунтуют из-за непосильных пошлин. Это их главный лозунг, их оправдание в глазах остального королевства. И мы лишим их этого знамени, но совсем не так, как они ожидает. Граф Бремвелл!
Старый казначей вздрогнул от неожиданности. — Ваше Величество?
— Сегодня же подготовьте королевский указ о временном снижении пошлин на зерно и соль на треть… во всех провинциях Ловиндейла. Кроме восставших северных округов. Мы объявим об этом открыто, отправив самых быстрых гонцов во все уголки Унии.
— Но Сир! — ахнул Бремвелл, всплеснув руками и едва не выронив свои бумаги. — Снизить пошлины верным землям, а мятежников оставить как есть? Но казна!.. К тому же, север взбунтуется еще сильнее, если окажется обделен!
— Не взбунтуется, граф, а захлебнется в собственном недовольстве, — жестко оборвал его Эдвард. — Для северных округов мы пошлины не просто оставим прежними. Мы их удвоим. В наказание за открытый мятеж против короны.
Король перевел ледяной, расчетливый взгляд на главу тайной разведки:
— Герцогиня Кайра, это задача для ваших людей. Наводните северные провинции шпионами и доверенными агитаторами. Пусть они растворятся в толпе и пустят среди местного населения один-единственный слух: корона проявила милосердие и снизила налоги для всех послушных подданных. И только из-за упрямства лидеров восстания северяне теперь вынуждены платить вдвое больше, голодать и подставлять головы под стрелы. Заставьте простых людей задаться вопросом: ради чего они проливают кровь и теряют близких? Ради амбиций кучки вожаков, которые лишили их королевской милости?
В зале воцарилась тишина. Лорды Ловиндейла, привыкшие к простым решениям — либо договариваться, либо рубить головы, — ошеломленно переваривали услышанное.
Эдвард оперся руками о край стола и повернулся к Адемару:
— Когда люди на севере поймут, что сытая жизнь прошла мимо них исключительно по вине бунтовщиков, они сами возненавидят своих лидеров. Подпитка мятежа иссякнет изнутри. И вот тогда, герцог, вы возьмете три полка тяжелой королевской конницы. Самых быстрых. Ваша задача — не карать провинции, а молниеносным хирургическим ударом рассечь деморализованные силы бунтовщиков, освободить маршала Армана и привезти мне головы зачинщиков. Без суда и долгих осад.
— А что мы будем делать со вторым кругом пошлин, Ваше Величество? — тихо спросила Кайра, завороженная масштабом этой шахматной партии.
— Когда оставшиеся без поддержки вожаки приползут просить о мире, мы проявим «великодушие» на переговорах, — тонко улыбнулся Эдвард, и в этой улыбке впервые проступил леденящий прагматизм его покойного отца. — Мы милостиво согласимся вернуть пошлины на севере к прежнему, довоенному уровню. Они воспримут это как великую победу и окончательно сложат оружие. Ну а когда все уляжется, бунты утихнут, а зачинщики будут гнить в земле… мы плавно, округ за округом, вернем прежние высокие пошлины по всему королевству. К тому времени люди уже успеют подзабыть, каково это — платить меньше.
В Большом зале воцарилась мертвая, звенящая тишина. План Эдварда был безупречен в своей жестокой политической логике: он ломал стратегию скрытых кукловодов их же оружием — чужими руками и внутренним раздором.
Адемар медленно склонил голову, и на этот раз в его жесте не было показной придворной покорности — только искреннее уважение опытного воина перед своим сувереном.
— Это... блестящий ход, Ваше Величество, — тихо произнесла Кайра, и в её холодных глазах впервые мелькнуло подлинное изумление.
За её спиной Изабелла послушно опустила ресницы. Политика Ловиндейла, пошлины, северные бунты — всё это пролетало мимо неё, оставаясь лишь фоновым шумом чужой игры. Её единственной целью, ради которой она вообще находилась в этом зале, был только один человек.
Она украдкой перевела взгляд на Цезарио, стоявшего чуть позади короля. Бравый корсар едва заметно кивнул другу, и в его глазах читалось мрачное, гордое одобрение. Глядя на него, Изабелла почувствовала, как под ребрами предательски сжалось от странной, пугающей тревоги.
Они провели вместе всего одну ночь. Одну-единственную ночь, которая должна была стать просто развлечением. Но сейчас, разглядывая его резкий профиль в полумраке зала, она с ужасом ловила себя на мысли, что её слепо и неудержимо влечёт к нему. Мощная, скрытая сила Цезарио, его опасная близость и то, как уверенно он держал себя среди готовых перегрызть друг другу глотки лордов, лишали её привычного хладнокровия.
Эдвард поймал взгляд друга. Они оба понимали, что северный бунт — это лишь следствие. Главный враг, убивший Ричарда и Сантьяго, по-прежнему прятался где-то здесь, в этих стенах, и этот Совет был лишь началом их общей, тайной войны.
— Указы будут готовы к полудню, — подвел черту Эдвард. — Действуйте.
Лорды начали нехотя подниматься со своих мест, все еще тихо переговариваясь и бросая ошеломленные взгляды на молодого монарха. Эдвард первым покинул зал быстрыми, решительными шагами, унося в свои покои тяжесть принятого решения. За ним потянулись казначей Бремвелл и Кайра, которая на ходу уже отдавала тихие приказы Изабелле.
Когда зал почти опустел, Адемар медленно подошел к Цезарио. Старый маршал тяжело опустил руку на плечо своего воспитанника. — Хорошо держался, мальчик мой, — негромко, с суровой гордостью произнес он. — Твои слова придали Эдварду сил. Но его план... Твой друг сегодня удивил нас всех. В нем заговорила кровь Ричарда.
— Он учится защищаться, учитель, — спокойно ответил Цезарио. — И это только начало.
Адемар понимающе кивнул и, сославшись на необходимость немедленно заняться кавалерией, поспешил к выходу. Цезарио проводил его взглядом, а затем резко развернулся и пошел в противоположную сторону — туда, куда только что ушла помощница герцогини.
Он настиг Изабеллу в галерее у королевского сада, едва она успела отойти от шумного зала Совета. Здесь, среди высоких каменных арок, было тихо, а прохладный утренний воздух колыхал тяжелые портьеры.
Изабелла шла, прижимая к груди свитки, но едва услышав за спиной его уверенные, чеканные шаги, резко вздрогнула и остановилась. Она обернулась, и на мгновение в её глазах мелькнуло то самое смятение, которое она так тщательно прятала на Совете. Воспоминание о прошлой ночи, о его руках и голосе, обожгло её внезапной вспышкой, заставив сердце забиться чаще. Она поспешно опустила взгляд, пытаяс вернуть себе маску безупречной и холодной помощницы герцогини.
— Твой друг решил не договариваться, — тихо произнесла она, удерживая ровный тон, хотя пальцы крепче сжали документы.
Цезарио подошел ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Его внимательный, проницательный взгляд скользнул по её лицу, подмечая легкую бледность и то, как напряжены её плечи. — Ты удивлена? — спросил он. В его голосе проскользнули те самые низкие, бархатистые нотки, от которых у Изабеллы на мгновение перехватило дыхание.
— Немного, — призналась она, все еще не рискуя смотреть в его темные, затягивающие глаза. — Обычно молодые короли в такие моменты хотят казаться сильнее, чем они есть. Совешают глупости, бросаются в драку или, наоборот, трусливо уступают. Но Эдвард... Он запер север в ловушку без единого выстрела. Это было красиво.
— Эдвард не такой, каким его привыкли видеть лорды, — Цезарио сделал еще полшага, сокращая дистанцию так, что Изабелла почувствовала тепло его тела. — Он умнее. И гораздо опаснее, чем кажется со стороны. Вы в Ловиндейле его недооценивали.
Изабелла заставила себя поднять голову и улыбнулась. Но улыбка её вышла задумчивой, почти горькой. Она смотрела на его резкий, уверенный профиль и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Ей становилось трудно дышать рядом с ним. Всего одна ночь — и её привычный, понятный мир дал трещину. Ей хотелось казаться равнодушной, держать дистанцию, но эта мощная, скрытая сила Цезарио, его пугающая близость не отталкивали её. Наоборот, её неодолимо, слепо тянуло к нему, и это пугало её сильнее любого грядущего бунта.
— Ты слишком много думаешь, Изабелла, — негромко произнес Цезарио, заметив её замешательство. В его глазах промелькнула опасная, понимающая искра. Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, коснулся её подбородка, заставляя смотреть только на него. — На Совете ты выглядела так, будто решаешь судьбу мира. Что тебя так встревожило?
Изабелла замерла от его прикосновения, чувствуя, как кровь приливает к щекам, а сердце предательски стучит в груди. Под его пристальным взглядом все заготовленные слова вылетели из головы, оставляя лишь это странное, пугающее влечение, с которым она уже не знала, как бороться.
О, как самонадеян человек, дерзающий чертить линии на карте судьбы! Лорды разошлись, унося в свои пышные покои липкий страх перед новой, проснувшейся силой молодого короля. Они верят, что укрощают бурю, но лишь сильнее раскачивают маятник, который неизбежно качнется обратно.
А в прохладной полутени галереи двое замерли в опасной близости. Сильные мира сего делят троны, но самая сокрушительная катастрофа зреет именно здесь, в безмолвном поединке взглядов. Безумцы! Они полагают, будто одна ночь была лишь случайным капризом или тонким расчетом, и не видят, что невидимый часовой мастер уже завел пружину их общей погибели.
Влечение, похожее на сладкий яд, пустило корни там, где должно было царить ледяное равнодушие. Пьеса началась, занавес поднят, и ни один из актеров больше не властен покинуть сцену, пока не догорит последняя свеча.
О кандалах величия и призраках в цветущих аллеях
Как часто за грохотом рушащихся союзов, лязгом стали и суматохой великих свершений мы упускаем из виду тихий трепет человеческой души! Летописцы прилежно заносят на пергамент сухие даты сражений, королевские указы и хитроумные маневры дипломатов, но они слепы к главному: подлинная история мира порой рождается не на полях брани, а в безмолвной прохладе уединенных аллей. Законы земных владык непреклонны, однако они пасуют перед законами человеческого сердца, которое упрямо ищет родственную душу наперекор любому государственному расчету.
С момента памятного Совета пэров миновало уже несколько недель, но молодой Эдвард всё еще ежедневно ощущал его неподъемный груз на своих плечах. Эхо тех бурных споров сменилось изнурительной подковерной борьбой, и теперь, увязнув в столичной рутине, юный король жаждал лишь одного — глотка искренности в мире, где каждый взгляд казался отравленным придворной ложью. И эта чистая радость, далекая от дворцового тщеславия, все эти недели ждала его под сенью вековых вязов.
Благородная задумчивость, ставшая за последнее время постоянной спутницей молодого монарха, на удивление гармонировала с его обликом. В его несуетной осанке, сдержанных жестах и строгом взгляде угадывался отсвет ушедшей, благочестивой эпохи — тех времен, когда честь ценилась выше блеска короны. Любезный читатель, этот юноша, сочетал в себе редкую скромность с пытливым, глубоким умом, и нам еще предстоит увидеть, как эти качества пройдут сквозь горнило грядущих испытаний.
Погруженный в свои думы, Эдвард направлялся к дворцовым воротам. Вырвавшись наконец из душных стен канцелярии, где он провел всё утро за разбором донесений, он решил провести этот час в уединении рощи, раскинувшейся неподалеку от замка. Однако Цезарио, чей живой и веселый нрав не выносил чужого уныния, настиг друга у самого выхода.
— Эдвард! — окликнул его кремонец, быстро поравнявшись с ним. — Неужто ты снова бежишь от мира, точно угрюмый отшельник, пока благородные мужи прилежно упражняются в искусстве владения клинком или обсуждают грядущие походы? Прошу тебя, оставь эти печальные чудачества, от которых на всех наводит тоску, и верни себе былую бодрость. Брось ты эти унылые стены! Давай скинем наши парадные мантии, переоденемся попроще да рванем инкогнито в нижний город, как тогда во время охоты с Адемаром? Посидим в каком-нибудь шумном портовом кабаке, выпьем крепкого эля, приударим за грудастыми девками! Поверь моему опыту: кабаки и бабы — лучшее лекарство от королевской меланхолии. А уж после я с удовольствием разделю твою прогулку.
— Твои намерения похвальны, друг мой, — со вздохом отозвался Эдвард, — но у меня нет ни малейшего желания спорить. Ты из тех людей, кто считает любого любителя одиночества несчастным безумцем, которого непременно нужно исцелить на свой лад. Но сухие речи моих лордов и бесконечные расчеты в канцелярии, которые я вынужден терпеть неделю за неделей, иссушают мне душу. Их попытки разложить живой мир на мертвые столбцы цифр кажутся мне кощунством. Порой мне хочется сжечь все эти бумаги! Но здесь, в саду, я обретаю сладостный покой. Посему прошу тебя — найди иного компаньона для кутежа и оставь меня наедине со своими мыслями.
— Ну уж нет! — со смехом воскликнул Цезарио, бесцеремонно подхватив короля под руку. — Так легко ты от меня не отделаешься. Коль не хочешь в кабак, я пойду с тобой в рощу. Долг верного товарища — разогнать тучи над твоей головой.
Эдварду пришлось смириться; сжав зубы, он погрузился в молчание, пока Цезарио без умолку засыпал его портовыми историями, светскими сплетнями и откровенным вздором, как это всегда бываеь.
— И всё же, мой царственный меланхолик, — лукаво прищурился Цезарио, — ответь мне на один вопрос. Ради чего ты последние недели упрямо посещаешь каждый прием мадисской делегации и завороженно слушаешь их ректора, хоть и сидишь там тише воды, ниже травы? Уж не в темно-голубых ли глазах прекрасной Агаты таится эта неведомая сила? То, что ты по уши влюблен в дочерь почтенного ученого, для меня давно не секрет, а потому я прощаю твою замкнутость. Ты просто томишься в первых тисках любовного недуга. Но поверь моему опыту, душа моя...
Эдвард остановился и смерил друга проницательным, непривычно ироничным взглядом.
— Ты мастер рассуждать о чужих слабостях, Цезарио, — прервал его король, — но в упор не видишь собственных. Ты мнишь себя грозным и расчетливым правителем Кремоны, однако позволяешь Изабелле крутить тобой, как ей вздумается! Ты ловишь каждое её слово, ведешься на лукавые улыбки и тайные взгляды, словно неопытный мальчишка. Погрузившись в её интриги, ты решил, будто все женщины сотканы из коварства и фальши. Но поверь, мир устроен иначе. В Агате нет ни капли этой ядовитой лжи и придворного притворства.
От такой прямоты Цезарио на мгновение лишился своего обычного красноречия. Веселая маска сползла с его лица, уступив место искреннему удивлению. Примирительно подняв руки, он негромко усмехнулся и тактично замедлил шаг, уходя назад и позволяя королю продолжить путь в одиночестве.
Едва Эдвард ступил под готические, поросшие мхом своды королевского сада, как удушливая тяжесть короны начала отступать. Сад этот был полон странных звуков: листва перешептывалась на непонятном, старинном наречии, а рокот невидимых ручьев сливался с птичьим многоголосием в тоскливую, чарующую мелодию, точно в каком-то колдовском автомате. Душа молодого человека наполнилась умиротворением, вытесняя тревоги и усталость последних недель.
На изящной каменной скамье у фонтана, чьи струи извивались, словно стеклянные саламандры, его уже ждала Агата. В её осанке, точеной и хрупкой, как у фарфоровой куклы, не было ни капли столичного кокетства. За это время их тайные встречи стали единственным спасением от мертвенного, удушливого воздуха замка.
Они неспешно пошли по усыпанным гравием дорожкам, похожим на серебристую пыль. Беседа их лилась легко и непринужденно, точно чистый лесной источник, скрытый в зачарованной чаще. Они говорили о старинных, пахнущих тленом фолиантах из библиотеки её отца, спорили о поэзии забытых веков и о том, как сухой рационализм, этот безжалостный механизм, крадет у мира его подлинную, мистическую карту красоты.
— Мой отец, — с легкой грустью произнесла Агата, провожая взглядом солнечные блики, танцующие на воде, словно призрачные огоньки, — знает название каждого цветка, даже самого ядовитого, и происхождение любой былинки. Он может бесконечно говорить о движении ветров или скрытых свойствах минералов. Но порой мне кажется, что за этими сухими формулами он упускает саму жизнь. Я выросла на севере, среди суровых, заснеженных гор и пыльных книг. Я читала в старинных хрониках о великих бурях и бескрайних лазурных просторах, но... — она робко подняла на Эдварда свои удивительные, глубокие глаза, — я никогда не видела Великий Океан, что, как говорят, плещется за пределами нашего мира. Мне так хочется услышать шум прибоя не на страницах пожелтевших пергаментов, а наяву.
Эдвард замер, глубоко тронутый её искренними словами. В этот миг все государственные невзгоды — мятежные заставы, коварные интриги Людовика и мрачные речи Адемара, — отступили перед лицом чистой, неподдельной красоты.
— Я обещаю вам, Агата, — пылко, срывающимся от волнения голосом произнес он. — Как только утихнет эта буря, я увезу вас на юг, за самые дальние горы. Туда, где бушует Великий Океан, где волны разбиваются о золотой песок, а ветер пахнет солью и абсолютной свободой. Вы увидите его, клянусь вам.
Она подарила ему нежную, благодарную улыбку, которая показалась ему волшебным, исцеляющим заклинанием. На какое-то мгновение показалось, что весь остальной мир с его интригами и войнами просто растворился в воздухе, словно морок.
Но внезапно идиллическую тишину сада разорвал резкий, свистящий звук — звук рассекаемого воздуха, за которым последовал тяжелый, глухой удар.
В полудюйме от плеча Агаты, намертво вонзившись в мраморную спинку скамьи, задрожал тяжелый вороненый арбалетный болт, походивший на жало гигантского, смертоносного насекомого. Камень брызнул мелкой острой крошкой. Не успела девушка даже вскрикнуть, как из непроницаемой тени старых, скрюченных кустов, словно соткавшись из самого полуденного полумрака, бесшумно и стремительно выросла темная фигура. Нападавший двигался с пугающей, неестественной легкостью, точно бесплотный призрак. Его лицо скрывала глухая, уродливая маска, а в руке тускло и зловеще блеснуло узкое стальное лезвие. Убийца шел напролом, намереваясь закончить начатое.
Инстинкт воина, выкованный безжалостной муштрой Адемара, сработал прежде, чем король успел осознать опасность. Лицо Эдварда мгновенно ожесточилось, утратив всякую юношескую мягкость и уподобившись холодному, металлическому лику статуи. Без единого звука, властным и мощным движением он рванул Агату на себя, пряча её за свою спину и полностью закрывая своим теплом и телом от смертоносной стали.
Правая рука короля молниеносно скользнула под плащ, и в следующее мгновение цветущую аллею огласил резкий, звонкий лязг, похожий на звук сломавшейся пружины. Спрятанный под одеждой короткий клинок Эдварда встретил выпад нападавшего в считаных дюймах от его собственной груди.
Убийца явно не ожидал такого отпора от «мечтательного мальчика». На долю секунды их взгляды встретились — яростные, горящие решимостью глаза молодого короля и холодные, мертвые прорези чужой маски, за которой, казалось, скрывалась лишь пустота. Эдвард резко перехватил инициативу, сделав жесткий ответный выпад и полоснув врага по предплечью. Поняв, что эффект внезапности утерян, а жертва обучена защищаться не хуже гвардейского капитана, «призрак» проявил поразительную, почти звериную ловкость. Словно растворяясь в воздухе, он отпрянул назад. Вдалеке уже слышался топот тяжелых сапог и встревоженные крики стражи, привлеченной шумом короткой схватки.
Наемник метнулся в сторону и исчез в густых, непроходимых зарослях так же стремительно и беззвучно, как и появился, оставив после себя лишь облако могильного холода и дрожашие потревоженных листьев.
Агата, тяжело и прерывисто дыша, медленно отстранилась от его спины. Шатаясь от пережитого шока, она смотрела на сурово сдвинутые брови Эдварда, на его побелевшие костяшки пальцев, всё еще намертво сжимающие рукоять оружия, на жесткую, непреклонную линию его губ.
И в этот миг, посреди растерзанной тишины королевского сада, она впервые отчетливо поняла, какова настоящая цена его короны. Она впервые увидела в нём мужчину — сильного, опасного для врагов и решительного, готового без секундного колебания защитить её жизнь ценой собственной, подобно герою старинной, пугающей баллады.
Но тише, любезный читатель! Позвольте вашему рассказчику проявить понятное писательское своеволие и на миг оставить героев на этой оскверненной страхом аллее. Рок — этот причудливый и весьма ироничный часовой мастер — обожает играть с нами в прятки. Пока у разбитого мрамора разыгрывался первый акт трагедии, на другом конце парка время застыло в блаженном неведении. Повернем же вспять капризное колесо минут: всего за полчаса до того, как в кустах запела наемная сталь, сцена нашего театра дышала обманчивым покоем.
Он долго смотрел вслед удаляющемуся Эдварду, пока золоченый плащ монарха не скрылся за поворотом живой изгороди. Усмешка медленно угасла на губах принца, оставив лишь жесткую, непривычную для него складку у рта. Эдвард попал в самую цель, даже не подозревая, насколько глубоко вонзилось его слово. «Позволяешь Изабелле крутить тобой...»
Если бы Эдвард знал, что творилось в душе его верного друга все эти недели! Цезарио, привыкший мнить себя тонким стратегом, для которого люди были лишь фигурами на шахматной доске, сам оказался пойман в изящную, но удушающую паутину.
Всё изменилось после той самой первой ночи в потаенных, роскошных покоях, куда Изабелла заманила его сразу после прибытия в Ловиндейл. Тогда, уходя на рассвете из её опустевшей постели, Цезарио убеждал себя, что это лишь мимолетный каприз, минутная слабость после долгого плавания. Но последовавший за этим Совет пэров, где он внезапно увидел её, скромно стоящую за спиной герцогини Кайры, разрушил этот иллюзорный покой. С того дня образ Изабеллы — её обжигающий, лукавый взгляд, горделивая осанка и горьковатый аромат духов — преследовал его повсюду. Она буквально заполонила его мысли, лишая сна и привычного хладнокровия. Он пытался залить эту навязчивую идею вином, заглушить звоном стали на тренировках, но образ строптивой красавицы не бледнел.
Не в силах сопротивляться этому наваждению, Цезарио раз за разом пускался на её поиски. Их редкие встречи превратились в затянувшийся, изнурительный поединок. Он искал её по всему Ловиндейлу, выслеживал в самых неожиданных местах — от пышных дворцовых кулуаров до полутемных, пропахших дешевым табаком таверн на окраинах нижнего города, где она укрывалась под глубоким капюшоном дорожного плаща.
Между ними каждый раз завязывалась опасная, будоражащая кровь страсть. Обуреваемый уязвленным самолюбием и вспыхнувшим влечением, Цезарио жестко требовал ответов, пытаясь выяснить, кто она такая на самом деле и какую игру ведет при дворе. Изабелла лишь лукаво улыбалась, дразня его каждым словом и каждым мимолетным прикосновением тонких пальцев.
— Я лишь скромная сирота, исполняющая волю почтенной Кайры, — тихо, с придыханием повторяла она, глядя ему прямо в глаза.
Цезарио не верил этой лукавой полуправде. Его цепкий, наметанный глаз правителя сквозь напускное кокетство девицы подмечал странные, тревожные знаки: то, как испуганно метался её взор к дверям при каждом скрипе половицы, как замирало дыхание от стука копыт на улице, и как тонкие пальцы подсознательно ласкали рукоять стилета, укрытого в складках тяжелых юбок. Она вечно оглядывалась, точно за её плечом неотступно следовал какой-то невидимый кредитор или зловещий призрак. Разум принца в один голос с рассудком кричал, что эта прелестная особа —ходячая катастрофа, клубок ядовитых змей, от которого благоразумному человеку следовало бы бежать без оглядки! Но какое там! Безумное, неодолимое наваждение, сродни колдовству, намертво приковало его к ней. Он искал её след по всему Ловиндейлу, точно одержимый, выслеживал в толпе, настигал в потаенных углах — и всякий раз они предавались неистовой, почти обреченной страсти, но едва бледный рассвет касался окон, прекрасное видение таяло, оставляя его одного в пустой комнате.
Сама же Изабелла, привыкшая сковать свое сердце вечным льдом и ревностно оберегать свою тайную жизнь от чужих глаз, внезапно обнаружила, что над ней властвует сила, которую невозможно ни перехитрить, ни просчитать. Этот проницательный корсар пугал её; казалось, его горячий взор видит насквозь все её притворства и маски, обнажая трепещущую душу. Рядом с ним она, к собственному ужасу, забывала о долге, о благоразумии и о той смертельной опасности, что кралась за ней по пятам на расстоянии вытянутой руки. Он становился её уязвимостью, её единственной слабостью, а в её таинственном положении подобная слабость была равносильна гибели.
Именно поэтому, когда Цезарио в очередной раз настиг её посреди людной замковой галереи, Изабелла вооружилась самой холодной, безжалостной маской. Она смерила его ледяным, совершенно пустым взглядом, отвесила чинный придворный поклон и прошла мимо, сделав вид, будто видит этого человека впервые в жизни! Кремонец едва не задохнулся от возмущения; кровь хлынула ему в голову, глаза потемнели от гнева. Взяв её за руку, он уволок упрямицу в темную нишу за тяжелый гобелен, требуя немедленно прекратить этот шутовской фарс. Но Изабелла лишь тихо, торжествующе рассмеялась ему в лицо — дерзко и колко. И только один Бог видел, как в ту минуту её сердце готово было выскочить из груди от страха, невыносимой нежности и безумного желания броситься в его объятия.
Все эти недели их потаенные свидания походили на зловещий маскарад или поединок на краю бездны — сплошное оголенное напряжение, взаимные подозрения и дикая, удушающая страсть. Круговорот казался бесконечным: она ускользала, словно ведьма на метле, он чернокнижником вычислял её след, находил — и всё повторялось сначала.
И вот, буквально прошлой ночью, они снова сошлись в своем убежище. То было чистое безумие, безудержный вихрь! Они целовались с какой-то яростной жадностью, словно пытались искусать губы друг друга до крови, срывая одежды вместе с постылым грузом своих тайн. Однако нынешнее утро обернулось для Цезарио жестоким щелчком по носу. Пробудившись на смятых простынях в полнейшем одиночестве, он обнаружил на соседней подушке лишь крошечный, наспех сложенный клочок пергамента.
Быстрые, изящные буквы, выведенные её рукой, жгли ему пальцы, точно адские уголья: «Не ищи меня. Я опасна для тебя».
Цезарио сунул руку в карман камзола, с яростной злобой сминая этот проклятый листок. Так вот отчего он сегодня с самого утра так отчаянно, так назойливо лип к Эдварду! Отчего зазывал его бросить корону и бежать инкогнито в самые грязные портовые притоны, к кабацким девкам, готовый упиться до беспамятства или ввязаться в первую попавшуюся драку с матросней — гордый правитель Кремоны попросту бежал от собственного позорного бессилия! Он выл от запертой внутри обиды, злости и бешеной, удушающей тревоги за женщину, которая велела вычеркнуть её из памяти.
Тяжело вздохнув, Цезарио круто развернулся и медленно побрел прочь от королевского сада, уповая лишь на то, что винный погреб сумеет утихомирить бушевавшую в его груди бурю. Он шел спиной к аллеям и даже не подозревал, что там, под сенью вековых вязов, на его друга уже совершено покушение, а воздух всё еще дрожит от звона скрестившихся клинков.
Но рок — этот величайший из театральных шутников и капризный часовой мастер — рассудил иначе. В ту самую секунду, когда Цезарио готов был окончательно скрыться в лабиринте кустов, предвечернюю тишину вспорол сухой треск раздвигаемых ветвей и тяжелое, хриплое дыхание.
Прямо на него, петляя подобно затравленному лису, из чащи выскочил серый призрак — темная фигура в уродливой глухой маске, чья рука была испачкана свежей, дымящейся кровью. Наемник, только что бежавший от клинка молодого короля, никак не ожидал наткнуться в этих глухих углах на настоящего кремонского дьявола.
Их взгляды встретились: испуганные, дикие прорези чужой маски и бешеный, хищный взор Цезарио. Поняв, что путь отрезан, убийца метнулся сквозь живую изгородь.
— Стой, сукин сын! — рявкнул Цезарио, и в то же мгновение его верный клинок со звоном наполовину покинул ножны.
Какая бешеная, какая отчаянная погоня закипела в ту же минуту! Королевский сад остался позади, и сцена действия перенеслась на кривые, безумные улицы Ловиндейла, которые в этот миг показались бы ожившими чудовищами. Наемник несся хорьком, петляя между лавками, опрокидывая лотки со свежей рыбой и заставляя визжать почтенных матрон. Цезарио летел следом, точно гончая, не спуская глаз с серого кафтана, мелькавшего впереди. Город превратился в сумасшедший, гротескный маскарад: толстые купцы, крикливые разносчики, летящие из окон помои — всё это кружилось перед глазами принца безумным вихрем, но ярость и охотничий азарт вели его вперед, вниз, к самой низине Ловиндейла.
Туда, где пахло дегтем, соленой гнилью и дешевым элем — в бурлящее, темное чрево портовых доков.
Серый кафтан юркнул под мрачные, сочащиеся сыростью своды заброшенного судового склада. Цезарио, сбавив шаг и затаив дыхание, скользнул в липкую темноту следом, готовый к засаде и смертному бою. Но то, что открылось его взору в полумраке среди гниющих канатов, заставило его сердце на миг остановиться.
Наемник, тяжело дыша, стоял на коленях перед фигурой, укутанной в глубокий темный плащ. Он что-то быстро, лихорадочно шептал, подобострастно склонив голову, явно докладывая о неудаче. Вдруг фигура сделала легкое движение, и капюшон чуть сдвинулся назад. Тусклый луч солнца, пробившийся сквозь щель в крыше, золотистой искрой лег на гладкие волосы с каштановым отливом, а до ноздрей Цезарио сквозь портовую вонь долетел знакомый, горьковатый аромат мускуса.
Изабелла!
Кровь застыла в жилах принца. Весь мир перевернулся, превратившись в злую, фантасмагоричную чертовщину. Прежде чем он успел сделать хотя бы шаг, прервать этот кошмар или закричать, Изабелла, точно почуяв чужой взгляд, резко повернула голову. Её темные, внимательные глаза встретились с его взором. В них не было испуга — лишь секундное изумление, мгновенно сменившееся ледяной, загадочной полуулыбкой.
Она заметила его. Один короткий взмах её руки — и наемник вместе со своей госпожой с молниеносной, почти дьявольской быстротой отступили назад, в боковую дверь, ведущую на кишащую народом рыночную площадь. Цезарио бросился наперерез, с грохотом распахнул створку, вылетая в самую гущу портовой толпы, но... тщетно! Вокруг орали матросы, скрипели колеса телег, ругались торговцы, а две темные тени словно растворились в этом безумном человеческом месиве, точно их никогда и не было. Точно вся эта сцена была лишь мороком, навеянным душевной бурей.
Больше он не увидит её. Очень, очень долго пустые кулуары дворца и потаенные убежища не встретят её легкой, дразнящей поступи.
Эх, любезный мой читатель! Как часто мы, мужчины, мним себя титанами, способными ворочать горами и повелевать судьбами государств! Каким твердым, несокрушимым адамантом кажется нам собственное сердце, когда мы заковываем его в броню гордости, цинизма и сурового расчета. Но Боже мой, какое же это хрупкое, какое причудливое богемское стекло на самом деле — сердце молодого, уязвленного первой страстью юноши! Достаточно одного лукавого взора, одного тающего аромата духов — и вся эта мнимая мужская твердость разлетается в мелкие вдребезги от легкого щелчка капризной судьбы. Бедный Цезарио! Он бежал в портовую глушь от собственного бессилия, надеясь заглушить обиду вином, а нашел лишь новую, еще более глубокую и пугающую бездну, где его едва зародившееся чувство было безжалостно растоптано невидимым кукловодом, оставив в душе лишь звенящие, кровоточащие осколки.
Свадьба
Какая причудливая, упаси нас Единый, капризная вещь эта человеческая жизнь! Любезный читатель, замечали ли вы когда-нибудь, до чего слеп и глух бывает человек, в чьем сердце угнездилась молодая страсть? Пусть вокруг рушатся троны, пусть в кустах шатаются подозрительные личности с арбалетами, а государственные мужи строчат грозные ультиматумы — влюбленному всё нипочем. Он шагает по миру с такой блаженной, раздражающей улыбкой, словно у него в кармане спрятано личное солнце. В этой главе вашего покорного слугу так и подмывает порассуждать о том, как опасно смешивать монарший сан с сердечным трепетом. Ведь там, где политика требует холодного расчета и взвешенных шагов, юность прет напролом, не замечая ни рвов, ни капканов. Впрочем, предоставим Единому крутить шестеренки этого мира, а сами поглядим на Южную башню, куда не долетает суета грешной земли.
Несколько дней после прогулки в саду пролетели для Эдварда в полнейшем, безмятежном покое. Недавние те происшествия в Королевском саду, при всей их кажущейся диковинности, нимало не поколебали его душевного равновесия; ибо кто, подобно ему, прошёл сквозь огонь и воду суровую школу герцога, того уже не возьмёшь подобными шалостями. И вот, на исходе недели, когда вечернее солнце Ловиндейла окрасило горизонт в цвет спелого граната, король привел Агату на Южную башню — свою тайную смотровую площадку, скрытую от любопытных глаз лакеев и соглядатаев.
Отсюда, с головокружительной выси, весь город казался забавной игрушкой, сработанной чудаковатым мадиским мастером. Крошечные черепичные крыши теснились, точно рассыпанные по бархату пуговицы; шпили ратуши кололи небо, а портовые доки на самом краю земли казались не крупнее спичечного коробка. Ветер здесь дул вольно, сдувая напыщенную дворцовую спесь.
Эдвард долго смотрел на расстилающийся внизу мир, а затем повернулся к Агате. На его лице играла легкая, умиротворенная улыбка. Он спокойно взял её за руки.
— Посмотри на этот город, Агата, — негромко произнес он. — Лорды думают, что он принадлежит им и их древним хартиям. Я люблю тебя. И я принял решение, которое никакие законы Совета не сокрушат: я хочу, чтобы ты стала моей женой. Моей королевой.
Агата тихо ахнула, в её глазах мелькнул испуг, смешанный с нежностью. Она покачала головой, слегка отступая к каменным зубцам башни.
— Мой государь… вы говорите как в сказке, но жизнь устроена иначе, — её голос едва заметно дрожал. — Мой отец, ректор Мадиса, уже заметил наши встречи. Вчера он долго говорил со мной и строго предупредил: король Унии не может взять в жены дочь простого книжника. Это вызовет страшное недовольство знати. Графы и герцоги сочтут себя оскорбленными, они никогда не признают меня! Для них я лишь девица из университетской глуши.
— Пусть сочтут, — Эдвард лишь снисходительно усмехнулся. — Совет пошумит и утихнет. Единый мне свидетель, я переубежу их. Завтра же всё решится.
О, какое же сумасшедшее, какое истинно маскарадное зрелище разыгралось на следующее утро в Большом зале заседаний! Стоило молодому королю самым будничным, ровным голосом пэрам о своем намерении обручиться с Агатой, как благообразная тишина Совета лопнула с оглушительным треском.
Это надо было видеть, во что превратились в этот миг почтенные государственные мужи! Старый граф Бремвелл подпрыгнул на своем стуле так, точно под его парчовую подушку подложили ежа; он затряс всеми своими редкими седыми волосами и закричал тонким, почти бабьим визгом, вопя о попранной репутации короны и фамильной чести предков. Герцог Валериус, как заморский индюк, с грохотом обрушил кулак на сукно стола, брызгая слюной и требуя «немедленно прекратить этот фарс и подыскать достойную партию из благородного дома Стаффорд!».
Лорды перебивали друг друга, вскакивали с мест, их парики съезжали набок, а важные лица искажались самыми гротескными гримасами. Зал гудел, точно ярмарочная площадь во время драки торговок. Жаль, любезный читатель, Вам неудалось лицезреть то, на кого они были похожи в этот момент! Эдвард, однако, выслушивал эту бурю совершенно невозмутимо, лишь слегка приподняв бровь. Он не спорил, не повышал голоса и не оправдывался — он просто ждал, когда у почтенных старцев иссякнет воздух в легких.
Герцог Адемар до поры сидел неподвижно, уподобившись каменному изваянию. Его непроницаемый взгляд лениво скользил по беснующемуся собранию. Наконец, когда крики достигли своего апогея, старый воин медленно поднялся. Один этот жест заставил зал мгновенно онеметь — пэры замерли с полуоткрытыми ртами, ожидая, что суровый наставник сейчас сотрет строптивого мальчишку-короля в порошок.
Адемар оправил тяжелые складки плаща, обвел лордов холодным, остужающим взором и глухо произнес:
— Я было решил, что глупость — удел единственного моего ученика, — Герцог строгим оценивающим взгядом впился как ястреб в глаза Короля — но, увы, она оказалась заразна. И тем немение, пусть женится. Ибо государь, обладающий счастьем в личной жизни, управляет делами державы с куда большим рвением, нежели тот, чьё сердце пребывает в одиночестве. А если он избрал её — значит, тому и быть.
Старый граф Бремвелл, чья почтенная физиономия после грозной тирады генерала являла собой прелюбопытное и даже пугающее зрелище, шумно выдохнул сквозь зубы и бессильно рухнул на свое парчовое сиденье. Его холеные, усыпанные перстнями пальцы, только что столь живописно чертившие в воздухе невидимые круги, теперь испуганно, точно потревоженные пауки, запутались в кружевах собственного манжета.
— Но позвольте, герцог... — уже тише, с плохо скрываемой обидой пробормотал Бремвелл, капризно косясь на остальных пэров в поисках хоть какого-то сочувствия. — Счастье счастьем, а казна... Великий Единый, казна требует союзов, подкрепленных звонким золотом и тучными землями, а не туманными стихами мадисских философов!
— Истинная правда! — заклокотал герцог Валериус. Его индюшачий задор, , вспыхнул с такой капризной силой, что он резко подался вперед. Тяжелые ордена на его расшитом колете звякнули, точно грошовые жестяные игрушки на ярмарке, а напудренный парик, совершив причудливое движение, окончательно съехал на левое ухо, придав этому вельможе вид весьма гротескный и даже разбойничий. — Казна пуста, границы зыбки! Мадис — это гнездо книжных червей и сомнительных умников, от них не дождешься ни верных клинков, ни богатого приданого! Что нам скажет великий дом Стаффорд, когда узнает, что их принцессу пренебрегли ради безродной девицы? Это же кровная обида для наших ближайших соседей!
Тут с противоположного конца стола послышался звук, удивительно похожий на шуршание старого, высохшего пергамента. То был престарелый барон Клоц, вечный законник Совета, чье лицо из-за невероятного обилия морщин напоминало печеное яблоко, которое кухарка еще прошлым летом позабыла в самом темном углу подвала.
— Единый свидетель, законы Унии писаны кровью предков, а не чернилами мечтателей, — проскрипел он, точно несмазанная дверная петля, и поправил на носу огромные очки в толстой роговой оправе. — Если каждый государь станет венчаться по прихоти своего сердца, то наши вековые устои превратятся в пустую комедию, а сам престол — в балаганные подмостки! Наша знать ни за что не станет преклонять колени перед королевой, чей дед, чего доброго, торговал на площади сушеной селедкой или переплетал чужие фолианты за медный грош!
Герцог Адемар взирал на это фантасмагорическое сборище без малейшего изменения в лице. В его серых глазах, уподобившихся двум холодным кремням, промелькнула опасная, глубокая искра искренней насмешки. Старый ястреб не собирался уступать этому высокомерному птичьему двору.
— Золото, говорите, Бремвелл? — глухо, но удивительно веско начал Адемар, и в зале мгновенно воцарилась такая глубокая тишина, в которой было слышно лишь паническое поскрипывание гусиного пера у испуганного писца. — Так потрясите Броншвадских купцов, они давно зажрались на беспошлинной торговле сукном! Напомнить ли мне вам, граф, по чьей именно настойчивой инициативе это решение было принято на Совете несколько месяцев назад? Потрясите их, а не сжимайте пальцы на горле собственного короля.
Адемар круто повернулся к Валериусу, чей парик всё еще сидел набекрень, и его голос обрел леденящую, хирургическую четкость:
— А вам, Валериус, я напомню то, о чем вы так удобно позабыли в угоду своим амбициям. Король Филипп Стаффорд был вернейшим братом по оружию покойного государя. Он знает Эдварда с пеленок и относится к нему как к родному сыну. Филипп — человек чести и благородного сердца, а не мелочный рыночный торговец. Он первый разделит искреннюю радость своего названого сына и никогда не поднимет на нас клинок из-за уязвленного тщеславия, которое вы ему сейчас так усердно приписываете! Вы прикрываетесь великим именем Стаффордов, Валериус, но печетесь лишь о том, как бы повыгоднее сосватать собственные шкурные интересы. Что же до традиций, барон Клоц...
Адемар тяжело оперся ладонями о дубовую столешницу, подавшись вперед, отчего его тень хищно растянулась по стене.
— Самая прочная традиция нашей Унии — это сильная, неколебимая королевская власть. И если нашему государю для этой силы нужно спокойствие в его собственных покоях, Совет уступит. Или, быть может, кто-то из вас желает лично встать и объяснить Его Величеству, почему его священное право весит меньше ваших личных страхов за собственный кошелек?
По залу пронесся робкий, растерянный ропот. Эти короткие, веские, как удары палаческого топора, слова старого генерала в одно мгновение сорвали со знатных господ их спесивые маски. Ошеломленные пэры побоялись перечить человеку, чье слово весило больше всей их фамильной чванливости.
И вот тут, среди этой гробовой, замершей тишины, раздался новый голос.
Эдвард, до сих пор сидевший неподвижно, точно безмолвное изваяние, медленно поднялся со своего кресла. Его голос — ровный, почти будничный — прозвучал настолько резко, что у писца у самого входа с тихим стуком выпало из задрожавших пальцев перо.
— Благодарю вас, господа, за столь трогательную и, признаться, весьма забавную заботу о прочности моего трона, — Эдвард едва заметно, снисходительно улыбнулся, обводя взглядом притихших лордов. — Герцог Адемар избавил меня от нужды напоминать вам основы чести и старинной верности. С королем Филиппом Стаффордом, моим названым отцом, я переговорю лично — и уверяю вас, его благословение прибудет в этот замок раньше, чем вы успеете составить очередное возражение.
Король сделал один короткий шаг вперед, и его взгляд, дотоле ясный, мягкий и почти мальчишеский, внезапно обрел ту самую леденящую, свинцовую тяжесть, которая отличает настоящего лидера от послушной марионетки в руках кукловодов.
— Вы слишком долго мерили величие этой короны купеческими пошлинами, мешками с желтыми монетами и грошовой выгодой торговых пактов, — голос Эдварда вдруг утратил всякую юношескую мягкость. Он зазвучал негромко, но с такой леденящей, ровной, металлической четкостью, от которой по залу пронесся могильный сквозняк, шевельнувший мертвые перья на шляпах пэров. — Но запомните раз и навсегда, милостивые государи: я сижу на этом престоле не для того, чтобы служить безгласной деревянной куклой в руках вашего лукавого Совета, и не для того, чтобы покорно скреплять восковой печатью ваши шкурные расчеты! Я служу только народу Ловиндейла и вышнему Единому, а отнюдь не вам.
Король медленно, совершенно бесшумно поднялся со своего места и двинулся вдоль длинного дубового стола. Лорды инстинктивно вжали головы в плечи, прячась в свои накрахмаленные воротники, точно испуганные черепахи или диковинные сухопутные гады. Эдвард шел мимо оцепенелых пэров, даже не глядя на них, и остановился позади маркиза Монтеклера — грузного, надменного вельможи, который до этого момента молчал с высокомерной ухмылкой, будучи абсолютно уверенным, что его полуночные дела надежно укрыты глухой темнотой.
Тяжолая рука короля ласково, почти по-отцовски опустилась на расшитое золотыми лилиями бархатное плечо маркиза. От этого легкого прикосновения Монтеклер весь так и одеревенел, а ухмылка на его лице застыла, превратившись в уродливую судорогу китайского фарфорового болванчика.
— Вы так благоразумно молчите, маркиз, — тихо, прямо над самым ухом замершего вельможи произнес Эдвард. — Но отчего-то ваши безмолвные мысли кажутся мне излишне громкими, они жужжат под вашим париком, точно назойливые мухи. Буквально за четверть часа до того, как войти в этот зал, я беседовал с герцогиней Кайрой... О, вы прекрасно знаете это имя, Монтеклер, хоть лицо ваше сейчас и бледнеете, приобретая оттенок могильного мела. Она принесла мне весьма любопытные, пахнущие дорожной сыростью бумаги. В них во всех подробностях описано, чье именно золото в прошлом месяце вскормило то самое кровавое, безумное восстание на нашей южной границе.
Маркиз мгновенно стал белее своего напудренного парика. Из его груди вырвался странный, хриплый звук, похожий на писк придавленной мыши или треск лопнувшей пружины в испорченном механизме. В зале воцарилась такая гробовая, зловещая тишина, что было слышно, как бешено и неровно колотится сердце Монтеклера под его парчовым колетом. Другие лорды замерли, боясь даже вздохнуть — имя Кайры, сокрытой в тенях главы тайного сыска, действовало на них как свист палаческого топора или внезапный удар часового молота в полночь.
— Вы думали, что завели себе послушного мальчика, господа? — Эдвард обвел притихший зал взором, в котором проступило что-то пугающе чужое, древнее и фатальное — величие абсолютного, неотвратимого рока. — Вы думали, что пока вы плетете свои интриги и якшаетесь с бунтовщиками, я считаю ворон в дворцовом саду? Каждое ваше тайное письмо, каждая украденная монета, каждое слово, шепнутое вами на ухо вашим шпионам — всё это уже лежит на моем столе, превратившись в неопровержимые свидетельства. Я служу только народу Ловиндейла, и моя сила — в миллионах тех, кого вы привыкли не замечать из окон своих золоченых карет. И если вы заставите меня выбирать между вашим золотом и моей клятвой им... я выберу их. И тогда, поверьте, этот престол устоит. Но вот под вашими фамильными замками земля разверзнется в один миг, словно бездонная пасть. Без палачей, господа. Мой народ сделает это сам, стоит мне лишь шепнуть одно слово.
Король слегка постучал тонкими пальцами по плечу оцепенелого маркиза, будто отсчитывая секунды его свободы.
— Капитан гвардии, возьмите господина Монтеклера. За государственную измену его ждет особая камера в казематах Северной башни. Позаботьтесь о том, чтобы у него изъяли все чернила — они ему больше не понадобятся.
Из густой тени у дверей беззвучно, появились двое гвардейцев в тяжелых вороненых кирасах. Они взяли обмякшего, точно тряпичная кукла, маркиза под мышки. С его головы с тихим стуком свалилась и покатилась по паркету щегольская треуголка, но никто из пэров даже не посмел повернуться, чтобы проводить его взглядом. Монтеклера уволокли в гробовой тишине; лишь его дорогие сапоги бессильно и жутко волочились по ковру, издавая шуршание, подобное предсмертному вздоху.
Эдвард вернулся к своему креслу и сел, ни разу не переведя дыхания. По залу разлился удушливый, почти осязаемый, первобытный ужас.
— Я не стану испрашивать у собственных вассалов дозволения на то, кому разделить со мной тяжкое бремя этой власти, — отчеканил король, и вельможам почудилось, будто каменный потолок зала физически опустился, сдавливая им грудь своей гранитной массой. — Решение принято, господа. Моей супругой и королевой Унии станет Агата де Росси. Свадьба назначена ровно через месяц. А теперь — возвращайтесь к своим обязанностям. Заседание Совета окончено.
Лорды замерли, точно пораженные внезапным магнетическим параличом, пустившим свои цепкие, холодные корни глубоко в их черепные коробки. Из этих надушенных голов вмиг, словно по наваждению фантома, выветрилась вся былая чванливость, уступив место суеверному, леденящему кровь кошмару. Они поняли, что их жизни теперь висят на тончайших шелковых нитях, которые этот мальчик держит в своих, неподвижных руках.
Не проронив больше ни единого звука, почтенные вельможи один за другим начали причудливо выползать со своих мест, точно сломанные механические игрушки в лавке безумного мастера. Они отвешивали королю непривычно низкие, почтительные поклоны, от которых зловеще трещали тугие накрахмаленные воротники, и поспешно пятились к выходу. Они покидали зал заседаний чинным, испуганным гуськом, безмолвно шурша тяжелыми шелками камзолов и не смея поднять глаз на своего государя, напоминая незадачливых школяров, пойманных строгим магистром на страшном, непростительном преступлении.
А запущенный маховик королевской воли уже невозможно было остановить — колесики рока сцепились и закрутились с невиданной быстротой. Едва за последним пэром захлопнулась тяжелая дубовая дверь, Эдвард коротким кивком подозвал главного секретаря Совета — сухопарого, согбенного чиновника, чьи длинные пальцы, казалось, навек посинели и пропитались едкими мадисскими чернилами.
О, любезный читатель, кабы вы видели, с какой лихорадочной, поистине сумасшедшей скоростью заскрипели в тот же час гусиные перья в подвальных замковых канцеляриях! Чернильные души, эти причудливые обитатели бумажных лабиринтов, согнувшись в три погибели над длинными столами, принялись выводить витиеватые, химерические буквы официального указа. На исходе полудня тяжелый золотой перстень Эдварда с глухим, роковым стуком опустился на горячую багровую массу, оставив на документе четкий оттиск королевской печати. Закон был скреплен, и обратного хода для скрытых механизмов Унии более не существовало.
И не успел еще окончательно остыть сургуч на пергаменте, как на главном балконе дворца, выходящем на замковую площадь, появились королевские герольды. Выпятив грудь колесом в своих парадных, шитых серебряной канителью табардах, они приставили к губам длинные медные трубы, поймавшие яркие лучи полуденного солнца.
Пронзительный, чистый фанфарный марш взлетел над черепичными крышами Ловиндейла, заставив встрепенуться и портовых чаек, и сонных торговцев. Тяжелый свиток развернулся с сухим, зловещим шуршанием, и старший глашатай зычным, раскатистым голосом объявил притихшей площади о том, что отныне девица Агата де Росси из Мадиса официально нарекается невестой государя, а пышную свадьбу назначено сыграть ровно через месяц.
Город в тот же миг загудел, точно растревоженный волшебный улей. Обыватели бросали работу; в темных тавернах со звоном сшибались тяжелые пивные кружки; почтенные суконщики и хлебопеки застывали на порогах своих лавок с разинутыми ртами, бурно споря, благословение это для Унии или же опасная, романтическая блажь юного короля. Благообразные матроны наперебой зашептались у городских колодцев, со страстью обсуждая, какова из себя эта далекая мадисская гостья, и уже вовсю прикидывая фасоны будущих праздничных платьев. Ловиндейл, истосковавшийся по большим, ослепительным зрелищам, за пару часов превратился в кипящий котел из фантастических слухов и пересудов.
Впрочем, пока столица праздновала, шумела и судачила на все лады, самому монарху предстояло выдержать еще одну, куда менее веселую беседу, лишенную всякого уличного блеска. Вдовствующая королева Елена приняла сына в своих покоях, где вечно царил таинственный полумрак, густо напоенный ароматом сухих целебных трав и тяжелых храмовых благовоний. Старая королева — бледная, величественная, похожая на суровую, застывшую графиню со старинного темного полотна — сидела в высоком кресле с резной спинкой. Но в руках её, вопреки обычаю дворца, были не чётки Единого, а матовые, холодные молитвенные камни её предков, древнего и сумрачного рода Бренов. Они тихо постукивали в её пальцах, точно считали мгновения до грядущей беды.
— Ты слеп, Эдвард, и слепота твоя пугает меня, — спокойно, с леденящей аристократической строгостью произнесла она, не поднимая глаз от серых камней. — Лорды Совета не смирились, они лишь надели удобные маски благоразумия. Этот замок — старый, хищный зверь, он никогда не прощал чужаков.
Она наконец отложила камни и посмотрела на сына глубоким, трезвым взглядом, в котором сквозило знание тайн, недоступных пылкому сердцу влюбленного.
— Когда-то твой отец привел меня сюда из диких, овеянных туманами земель Бренов, — тихо произнесла Елена, и в её голосе послышался сухой шорох осенней листвы. — Мой род славился суровыми воинами, чьи мечи не знали пощады, но мы чтили старых, позабытых богов, и блистательный Ловиндейл встретил меня глухой, ледяной стеной. Ах, мальчик мой, ты даже не представляешь, сколько долгих, мучительных лет этот напудренный двор змеиным шипением шептался за моей спиной! Меня называли проклятой, ведьмой, принесшей с севера дурной глаз, и как же долго твой отец, Ричард, малодушно поддавался этой ядовитой молве. Меня спасло лишь чудо — твое рождение, которое лицемерный Совет и темный народ сочли благословением Единого за мое напускное смирение. А каково же придется ей? У этой бедной девочки из мадисской глуши нет ни древней защиты, ни веса в глазах безжалостной Унии. Подумай об этом, Эдвард. Совет непременно найдет темный, невидимый способ избавиться от нее, а смертельный удар в итоге придется по твоей собственной короне.
Король выслушал её совершенно спокойно, словно заковав свое раздражение в непроницаемую железную броню, не позволив ни единому мускулу дрогнуть на лице. Но в его осанке вдруг проступила та самая сверхчеловеческая, фатальная непреклонность, что часом ранее обратила в прах спесь пэров на заседании Совета.
— Мне до мельчайших подробностей известна печальная история вашего союза, матушка, — отчеканил он, и слова его упали, как тяжелые монеты. — Но ты забываешь главное: я — не мой отец. Ричард вечно оглядывался на чужой ропот, точно пугливый путник в ночном лесу, и позволял пэрам дергать за ниточки своих чувств, словно марионеткой. Я же сегодня предельно ясно дал Совету понять, что их призрачная власть заканчивается ровно там, где начинается моя непреклонная воля. Агате не нужны ни грозные армии, ни небесные знамения. Ей вполне достаточно того, что король Унии способен защитить свою будущую королеву от любых придворных фантомов.
Елена лишь едва заметно, бесконечно горько усмехнулась. На её бледных губах эта усмешка казалась трещиной на фарфоре. Она вновь потянулась к своим матовым, холодным камням, которые сухо защелкали в её тонких пальцах.
— Юношеская гордыня — весьма скверный щит от искусно подмешанного яда и шепота дворцовых интриг, Эдвард. Что ж, я не стану выстраивать перед тобой призрачные стены, раз роковое решение уже принято. Но и благословлять то, что считаю гибельной ошибкой, не стану. Ступай же.
Эдвард почтительно склонил голову и вышел прочь, оставив мрачные, зловещие пророчества матери витать в душном, пропитанном ароматом сухих трав полумраке её комнат. А в его груди тем временем невидимый часовой механизм уже вовсю, с глухим и упрямым стуком, отсчитывал секунды нового, неотвратимого будущего.
Последующий месяц пролетел для Ловиндейла в лихорадочном, почти неестественном, фантасмагорическом чаду. Объявление о грядущем союзе перевернуло жизнь столицы вверх дном, точно рука безумного фокусника. Королевский замок, еще вчера казавшийся холодным, оцепенелым склепом, внезапно ожил и превратился в огромный, без устали грохочущий металлический механизм. Сотни портных, выписанных из самых причудливых заморских гильдий, сутками напролет, точно зачарованные гномы, кроили тяжелый мадисский шелк; их иглы мелькали со сверхъестественной быстротой, расшивая ткань серебряной канителью и бледным речным жемчугом для подвенечного наряда будущей королевы. Кондитеры исходили седьмым потом у раскаленных, дышащих адским пламенем печей, воздвигая невиданные, хрупкие сахарные замки с башенками из карамели, а испуганные замковые садовники спешно высаживали в душных оранжереях редкие белые розы — любимые, мертвенно-бледные цветы невесты.
Однако за этим парадным фасадом из шуршащих кружев, оглушительных фанфар и приторного аромата сдобных пирогов скрывалось глухое, зловещее, затаившее дыхание затишье.
Совет, окончательно придавленный железной волей Эдварда и леденящим прагматизмом Адемара, внешне демонстрировал абсолютную, почти механическую покорность. Но эта покорность была фальшивой и тонкой, как дешевая позолота на грошовой фальшивой монете. В кулуарах дворца, прячась в густых тенях готических арок, пэры скрупулезно, по крупицам собирали грязные слухи и сплетни, надеясь отыскать хоть малейший темный изъян, способный очернить чистое имя Агаты де Росси. Королева-мать и вовсе отгородилась от суетного мира в своих душных покоях, демонстративно и грозно игнорируя все предсвадебные приемы и суету.
Сам Эдвард работал на износ, уподобляясь заведенному до предела автомату. Он лично, до слепоты в глазах, проверял бесконечные свитки и отчеты министерств, принимал чопорные иностранные делегации и, казалось, сознательно, до судорог загружал себя делами, чтобы не оставлять в собственном разуме ни единой щелочки для сомнений. Он оставался тверд, спокоен и холоден, как лед предзимья.
Но если один король облачился в непробиваемую броню ледяного спокойствия, то для несчастного Повелителя Кремоны этот безумный месяц стал настоящим, подлинным сошествием в ад.
То, что произошло с Изабеллой — её внезапное исчезновение прямо из-под носа стражи и сорванное покушение, — нанесло по самолюбию и гордости сокрушительный удар. Все тридцать дней принц Валленгтона практически не спал, тайно шпынял ищеек и заставил доверенных людей перевернуть вверх дном половину злачных мест Ловиндейла. Проверялись портовые доки, допрашивались извозчики, перехватывались подозрительные кареты на заставах. Но девица словно сквозь землю провалилась, оставив после себя лишь горький шлейф обмана.
Каждая новая неудача, каждый пустой след выжигали в его душе остатки прежнего романтизма. Цезарио заперся в ледяной цинизм. В его глазах все женщины отныне превратились в алчных, расчетливых хищниц, способных соткать самую искусную ложь ради выгоды. «Они все сотканы из обмана, — хмуро бросал он своей личной страже в редкие минуты хмельного откровения. — Ангельское лицо, сладкий голос, а под корсажем — холодная сталь или кошель для чужого золота. Ни капли чести».
Весь этот месяц Цезарио намеренно, из последних сил избегал Эдварда. Ему стоило огромных усилий не показываться другу на глаза без крайней нужды. Цезарио прекрасно понимал, что его собственная душа сейчас отравлена ядом и злостью, и он меньше всего хотел портить Эдварду его предсвадебные дни своей мрачной, озлобленной фигурой. Он хотел, чтобы его названый брат был счастлив, но в то же время внутри Цезарио всё сильнее разрастался глухой, удушливый страх. Он видел, как Эдвард ослеплен своей любовью, и это вызывало у него отчаяние. Цезарио казалось, что его венценосный друг совершает ту же роковую, идиотскую ошибку, что и он сам — вверяет свою судьбу женщине, которая обязательно вонзит нож в спину. Порыв защитить Эдварда от этого шага боролся в нем желанием просто не лезть со своей личной трагедией в чужую жизнь. Но бесконечно так продолжаться не могло.
И вот, на исходе тридцатого дня, когда залы замка уже были убраны к торжеству, а до венчания оставались считаные часы, Цезарио больше не смог выносить эту пытку молчанием. Чувство долга перед другом и страх за его будущее перевесили всё остальное. Забыв про осторожность, он без объявления ворвался в королевский кабинет, решив во что бы то ни стало открыть Эдварду глаза.
Дверь кабинета захлопнулась, и Эдвард, сидевший за столом над картами, поднял голову. Он слишком хорошо знал этот бешеный, рваный шаг своего друга.
— Ты всё-таки сделаешь это, — без предисловий, глухо и хрипло произнес Цезарио. Под его глазами залегли черные тени от бессонных ночей, а камзол был небрежно расстегнут у ворота. — Завтра ты разделишь корону с дочерью ректора?! Ты ослеп от своей любви!
— Завтра Агата станет королевой Унии, Цезарио, — ровно ответил Эдвард, аккуратно откладывая в сторону костяной нож для бумаг. Он внимательно всмотрелся в осунувшееся лицо друга. — Я не видел тебя две недели. Ты выглядишь паршиво.
— Да плевать, как я выгляжу! — Цезарио сделал широкий шаг к столу и тяжело оперся о него руками, глядя Эдварду прямо в глаза. — Послушай меня. Послушай как брата, ради всего святого, ради всего, что мы прошли вместе! Месяц. Целый месяц я ищу ту, которую считал ангелом. Мои люди землю носом рыли — и ничего. Изабелла растворилась, оставив меня дураком. Она шпионила за мной, Эдвард! Каждый её взгляд, каждый вздох были ложью, пока она собирала на меня грязь для своих хозяев. Они все одинаковы! Все до единой. Они смотрят на нас и видят не мужчин, а наши короны, тайны и ступени к власти. Изабелла втиралась ко мне в доверие, чтобы предать, а дочь мадисского ректора… она ведь действует масштабнее. Зачем собирать слухи, если можно просто затащить влюбленного мальчишку под венец и прибрать к рукам всю Унию? Я избегал тебя весь этот месяц, потому что не хотел травить твоё счастье своей желчью. Но я не могу молча смотреть, как тебя обводят вокруг пальца, пока ты веришь в её чистоту!
Эдвард медленно поднялся с кресла. Его тон оставался ровным, но в нем появилось то самое упрямство, которое Цезарио знал с детства.
— Цезарио, остановись. Я выслушал это только потому, что знаю, в каком аду ты провел этот месяц. Был бы на твоем месте кто-то другой — разговор был бы иным. Я ценю твою заботу, правда. Но мое решение неизменно. Агата станет моей женой, и я её защищу. Даже от тебя.
Цезарио всматривался в лицо друга, пытаясь найти хоть тень сомнения, но наткнулся на абсолютную, глухую уверенность. Он медленно отстранился от стола и коротко, горько усмехнулся.
— Ясно. Твоя воля, Ваше Величество. Тогда мне здесь делать больше нечего.
— Что это значит?
— Меня не будет на твоей свадьбе. Я уезжаю. Сегодня ночью, — Цезарио резко застегнул ворот камзола.
Эдвард нахмурился: — Уезжаешь? Прямо сейчас? До венчания считаные часы, Цезарио. Твое отсутствие породит кучу слухов.
— Да плевать мне на слухи и на то, что подумает кто-то. Твои лорды и так косились на меня весь месяц, я им тут только мешался, — отрезал Цезарио. — Я отправляюсь в Мадис. Туда, куда мне и стоило поехать с самого начала.
Эдвард тяжело вздохнул, признавая его правоту, но в голосе короля прозвучала досада: — Значит, всё-таки Мадис? Ты надеялся найти ответы в моих архивах, но Ловиндейл тебе ничего не дал.
— В Ловиндейле я зашел в тупик, — Цезарио устало потер переносицу. — Ваши архивы чисты, заговорщики умеют заметать следы. Изабелла сбежала, обрубив концы, но все зацепки, которые я успел вытрясти из ее вещей, ведут в Мадис. Здесь правды нет, Эдвард. Я приплыл с Юга, чтобы узнать, что за скрытая дрянь оставила черные пятна на телах наших отцов. И раз во дворце глухо, я поеду к их закрытым университетским библиотекам. Если рецепт этой силы где-то и скрыт, то только в мадисских книгах.
Он развернулся и твердым шагом пошел к выходу. У самой двери Цезарио на секунду остановился, но оборачиваться не стал.
— Я найду ответы, Эдвард. И на обратном пути заеду к ткбе в гости. Но стоять у алтаря и улыбаться смотря как ты накидываешь петлю на голову, я не могу. Береги себя. И молись, чтобы к моему возвращению твоя чистая Агата не оказалась частью той же черной игры.
Дверь кабинета глухо хлопнула. Цезарио ушел, оставив Эдварда.
Ночной Ловиндейл вовсю гудел, готовясь к завтрашнему празднеству. На площадях при свете факелов рабочие монтировали помосты, а из замковых кухонь доносился густой запах печеного мяса и сдобы. Город торопился радоваться, но Цезарио этой суеты словно не замечал.
В густой тени у ворот нижнего двора его уже ждал Бернард. Лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу, фыркая в прохладный воздух. Никаких сундуков, карет и королевского эскорта — правитель Кремоны уезжал так же, как провёл здесь последние пару месяцев. Накинув на плечи плотный дорожный плащ, Цезарио подошел к коню и перехватил поводья. Он бросил один долгий, тяжелый взгляд на светящиеся окна замка, где остался Эдвард, и легко поднялся в седло.
— Всё готово, мой господин? — тихо спросил Бернард, проверяя крепления седельных сумок.
— Да. Здесь мы больше ничего не высидим, — отрывисто бросил Цезарио, выравнивая коня. — Наш путь лежит на восток. В Мадис.
Они выехали со двора. Стук копыт быстро затерялся в предсвадебном шуме улиц, и вскоре Ловиндейл остался позади.
Дорога до границы была долгой и монотонной. Цезарио молчал, Бернард не лез с вопросами. Встряска с Изабеллой, как ни странно, вернула правителю Кремоны способность соображать трезво. Да, он просмотрел шпионку прямо под носом, поддался очарованию и потерял месяц впустую. Глупо? Безусловно. Но устраивать из-за этого трагедию Цезарио не собирался — слишком много чести для наемницы. Он просто сделал выводы и вернулся к холодному расчету. Ловиндейл оказался пустышкой, значит, надо ехать туда, где есть университет. Мадисские закрытые архивы — его последняя реальная зацепка в деле об убийстве отцов, и ради нее стоило провести в седле не одну неделю.
А на утро Ловиндейл захлебнулся звоном колоколов.
Свадьба Эдварда и Агаты была призвана продемонстрировать величие Унии, и казна не поскупилась. Главный собор Единого ломился от роскоши. Алтарь утопал в тысячах белых роз, а тяжелый запах ладана смешивался с дорогими люцифаскими благовониями. По обе стороны от нефа застыли пэры и придворные. Дамы блистали бриллиантами, лорды — тяжелыми золотыми цепями.
В толпе то и дело вспыхивал шепот. Пустующее место рядом с королем выделеное специальн для Цезарио, бросалось в глаза. Однако лорды внутри себя ликовали: чужеземец, который несколько месяцев путался у них под ногами и мешал плести интриги, наконец-то убрался восвояси. Королева-мать на венчании так и не появилась, сославшись на внезапный недуг, что стало еще одним безмолвным, леденящим ударом по этому браку.
Тяжелые дубовые двери распахнулись со звонким, прокатившимся под сводами стуком, и затянувшийся в нефах шепот мгновенно оборвался. На пороге собора появилась Агата.
Она шла медленно, платье из тяжелого белого терензийского шелка, расшитое сотнями мелких речных жемчужин, казалось почти монолитным; оно искусно подчеркивало её хрупкость, но в то же время лишало образ всякой легкомысленности. Жемчуг тускло мерцал в полумраке собора, ловя отсветы сотен свечей. Агата держалась прямо, её лицо было собранным, а взгляд — устремлен только вперед, минуя ряды оценивающе разглядывавших её лордов.
Сразу за ней, возглавляя мадисскую делегацию, шел её отец, Энцо. На фоне ловиндейлских вельмож, утопавших в бархате и золотых цепях, мадисцы выделялись строгой, почти академической сдержанностью одежд, но именно Энцо приковывал к себе львиную долю внимания. Его суровый, пронзительный взгляд из-под густых кустистых бровей медленно сканировал ряды придворных. В этом взгляде не было заискивания чужака — в нем читался жесткий, почти осязаемый вызов любому, кто посмел бы хоть на секунду усомниться в том, что его дочь достойна королевского венца и руки Эдварда.
Эдвард ждал её у самого алтаря, окруженный тяжелым, душным ароматом ладана и роз. Затянутый в парадный мундир, с золотым венцом, плотно сжимавшим виски, он казался идеальным изваянием монарха. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни единый жест не выдал тех мрачных сомнений, которые еще несколько часов назад яростно пытался заложить в его душу Цезарио.
Когда Агата наконец поднялась к нему, он сделал шаг навстречу и уверенно взял её за руку. В ту же секунду архиепископ шагнул вперед, раскрыл тяжелый фолиант и затянул первые, тягучие слова связующей молитвы. Под этот монотонный, глуховатый звук Эдвард от волнения сжал пальцы Агаты чуть крепче, чем требовалось. Девушка почувствовала это короткое, судорожное движение и не отняла руки — напротив, едва заметно ответила на его пожатие, словно безмолвно соглашаясь разделить эту ношу на двоих.
Древние слова клятв, произнесенные ими перед лицом затихшего собора, прозвучали ровно и согласно. Когда архиепископ с благословением опустил малый королевский венец на темные волосы Агаты, Эдвард внутренне подобрался. Теперь отступать было некуда. Перед лицом бога и людей она стала его женой и королевой Унии.
Они развернулись к залу уже как полноправные соправители. По собору покатилась волна ритуальных приветствий, лорды Совета склонились в безупречных поклонах.
Выход из собора оглушил их — колокола загремели с новой силой, а собравшаяся на площади толпа взорвалась приветственными криками, швыряя под ноги королевской чете поздние цветы и зерно. Простым горожанам не было дела до подковерных игр Совета и происхождения невесты — для них этот день означал лишь долгожданные каникулы, зрелища и бесплатное вино, которое уже начали разливать на площадях. Стоило дверям золоченой кареты захлопнуться, как этот гул отсекло, оставив новобрачных в душной, напряженной тишине экипажа.
Пока карета везла Эдварда и Агату обратно во дворец, а солнце медленно клонилось к закату, окрашивая шпили Ловиндейла в багровые тона, в замке уже вовсю зажигали факелы. У них оставалось едва ли полчаса в уединении, чтобы перевести дыхание и сменить тяжелые церемониальные одежды перед тем, как им придется выйти к придворным.
А вечером празднество окончательно переместилось в Большой замок. Атмосфера священного таинства окончательно рассеялась, уступив место хмельному великолепию. Вино лилось рекой, менестрели слагали баллады воспевая мудрость Мадиса и доблесть Унии, а королевские кондитеры выкатили в центр залы огромный сахарный макет Мадисской библиотеки.
Что ж, любезный читатель, занавес опускается, и свадебная музыка постепенно затихает под величественными сводами Большого замка. Поглядим же на них в последний раз, прежде чем слуги потушат догорающие свечи: вот сияет юная королева, вот гордо держит её за руку молодой триумфатор, а вокруг них в чинных, глубоких поклонах извивается ловиндейлский двор, искусно пряча под масками благочестия затаенную гордыню. Как сладок и бел сахарный макет Мадисской библиотеки на пиршественном столе, и какая черная, удушливая желчь закипает в этот самый миг под расшитыми золотом корсажами и тяжелыми камзолами пэров!
Человек — это слепое и капризное существо — наивно полагает, будто сам направляет свой бег по земным дорогам и сам выбирает, кого любить, а кого казнить. Но он не замечает, как невидимый рок уже тасует колоду для новой, куда более опасной игры. Пока в Ловиндейле гремят заздравные кубки, празднуя этот хрупкий союз, далеко на восточном тракте стучат копыта коней, увозящих прочь упрямого Кремонца. Две линии человеческих судеб, столь тесно сплетенные прежде, безжалостно разошлись в разные стороны.
Погоня за призраком
Какая утомительная, спаси нас Единый, и пыльная штука — бегство от чужого счастья! Любезный читатель, случалось ли вам когда-нибудь покидать праздничный замок в ту самую секунду, когда кондитерские печи вовсю дышат карамельным жаром, а герольды вонзают свои медные трубы в чистое небо? Наш юный принц Цезарио уносился прочь от ловиндейлских фанфар с таким ожесточением, словно за его спиной рушился сам мир, а не венчался названый брат. Три долгих, изнурительных месяца колеса рока крутились в дорожной грязи, отсчитывая лиги сквозь бесконечные кордоны Унии, и вот, наконец, перед путниками выросла финальная преграда.
Последняя стоянка на холме Мон-Дезир встретила их промозглым, колючим ветерком и глухим рокотом недалекой метрополии. Отсюда, из загаженного двора полуразвалившейся корчмы «Хромой Гусь», Мадис лежал как на ладони — огромное, причудливое скопище белого камня, напоминающее груду сахарных голов, раскиданных безумным бакалейщиком. В наступающих сумерках Университетские шпили кололи серое брюхо туч, а зажигающиеся в окнах архивов огни казались мириадами фосфорических глаз неведомого чудовища.
Цезарио сидел на поваленном бревне у чадящего костра, завернувшись в тяжелый плащ, и бессмысленно ковырял носком сапога догорающие угли. Дорожная сырость въелась в его кости, но куда сильнее принца сушила та ядовитая, непреходящая злость, что осталась после предательства Изабеллы. Сердце правителя Кремоны превратилось в холодный кусок обсерваторского гранита; в каждой тени ему теперь мерещился женский обман, и мысли его вечно возвращались к Эдварду, оставленному там, на Южной башне, с его блаженной, слепой улыбкой.
В паре шагов от него Бернард методично, с безмолвной точностью старого мастера осматривал копыта гнедого жеребца. У него, не было ни единой приметной детали — серый, пахнущий дегтем плащ, а под кожаным колетом прятались три стилета. Бернард работал без суеты: он проверил подпруги, пересчитал оставшиеся в кошеле золотые монеты и лишь после этого подошел к костру.
— Лошади выдержат завтрашний подъем, принц, — тихо произнес Бернард, не глядя на Цезарио, а внимательно всматриваясь в чернеющую стену придорожного кустарника. — Но в город мы войдем до рассвета. Когда утренний туман прижмет к земле мадисскую копоть, стража на воротах зевает охотнее всего, а чернильные души из цензорского комитета еще спят в своих пуховых постелях.
— Пусть спят, — Цезарио резко бросил в огонь сухую ветку, заставив сноп искр взлететь к потемневшему небу. — Мы проделали этот путь не для того, чтобы кланяться местным магистрам. Мадис последнее место, где я могу хоть что-то, выяснить о том, что погубило наших отцов, даже если мне придется перевернуть весь их Великий архив вверх дном. Нам нужно понять, как Людовик связан с гибелью Ричарда, а возможно и моим отцом.
Бернард поправил ремень на плече и едва заметно, понимающе усмехнулся.
— Переворачивать архивы будем аккуратно, ваше высочество. В Мадисе любят порядок, и за каждым чужаком там следит сотня невидимых глаз. Я уже побеседовал с тамошним курьером, что свернул в корчму час назад. В Университете сейчас неспокойно — поговаривают, несколько профессоров внезапно занемогли или спешно покинули свои кафедры после того, как сунули нос в какие-то закрытые фонды. Там явно дело не чисто, и нам нужно раствориться в этом белом муравейнике быстрее, чем о нашем прибытии доложат Ученому совету.
Цезарио поднял голову, всматриваясь в далекие, мерцающие огни Мадиса. Город манил его своими тайнами, но в то же время казался гигантским, разукрашенным золотом капканом, готовым захлопнуться при первом неосторожном шаге. Колесики рока сцепились, механизмы закрутились, и до встречи с неизбежным оставалась всего одна короткая ночная стоянка.
Огромный, сотворенный из ослепительно белого камня Мадис встречал путников безумным грохотом тысяч копыт и оглушительным уличным гамом, едва утреннее солнце коснулось крыш Университета. Кружевная арка Великих Южных ворот, сквозь которую Цезарио и Бернард въехали в мадисскую столицу, напоминала пасть исполинского зверя, усаженную мраморными зубами. Готические шпили архивных корпусов взмывали к самому небу, топорщась с высокомерной надменностью алхимических приборов. По мостовым с грохотом неслись лакированные кареты вельмож, украшенные лепными масками ухмыляющихся рыб; продавцы диковинных птиц кричали наперебой с торговцами шелком, а между ними, точно стайки черных воронов, сновали студенты в академических мантиях, яростно чертя в воздухе геометрические фигуры прямо посреди бурлящей толпы. Цезарио натянул поводья своего гнедого, чувствуя, как дорожная пыль въелась в складки его некогда роскошного плаща. Лицо принца осунулось от бессонных ночей.
— Цитадель знаний, Бернард, — негромко, с налетом горькой иронии произнес Цезарио, провожая взглядом очередного магистра с пухлым свитком под мышкой. — Подумать только, сколько книжной пыли они здесь накопили. Если след заговора вообще можно отыскать на этом грешном континенте, он погребен именно здесь, среди хроник известного Мира. Верховный король Людовик может сколько угодно пугать пэров, но заставить молчать книги ему не под силу.
Бернард, ехавший следом, лишь шумно вздохнул. Его лицо, пересеченное тонкими морщинами, оставалось вежливым и равнодушным, но цепкие, холодные глаза непрерывно сканировали пространство, отмечая высоту крыш, просчитывая углы обстрела и оценивая физиономии стражников у ворот.
— Уж больно сладко поют птицы в этом саду, ваше высочество, — тихо, одними губами обронил Бернард, удерживая лошадь в полушаге от коня принца. — Народу — прорва, шуму — как на площади перед плахой. Все улыбаются, все спорят. Но я слишком долго был вхож в высшие круги, чтобы не почувствовать ее запах под здешней пудрой. Мой вам совет: держите ухо в осто.
Город мгновенно поглотил чужестранцев. Устроиться в этой огромной столице незаметно было задачей, требовавшей особого мастерства, и Бернард взялся за нее с холодной исполнительностью гроссмейстера тайных дел. Вместо того чтобы занять палаты в Квартале Аристократов, где каждый шаг приезжих лордов был бы как на ладони у местных соглядатаев, глава разведки направил коней к границе Университетского квартала. Там, в тени нависающих друг над другом архивных корпусов, пряталась старая, но весьма почтенная гостиница «У Золотого Циркуля». Бернард лично выбрал угловые комнаты на третьем этаже, чьи окна выходили в тесный, вечно затененный переулок — идеальное место, откуда в случае беды можно было уйти тремя разными путями через плоские крыши пристроек.
Последующие три месяца превратились для Цезарио в сплошной, изнурительный кошмар, сотканный из шороха старого пергамента и едкого запаха чернил. Каждое утро принц отправлялся в залы Великого архива. Он стучал в кабинеты знаменитых магистров, раскладывал перед ними рекомендательные письма и пытался разузнать хоть что-то о хрониках заговора Людовика. Но стоило ему лишь намекнуть на закрытые фонды или секретные каталоги, как благообразные лица почтенных докторов наук причудливо менялись, приобретатая оттенок могильного мела.
— Сии труды недоступны для непосвященных, молодой человек... — скрипел один, трусливо косясь на тяжелые готические двери, словно ожидая, что оттуда вот-вот появятся стражи цензорского комитета. — Ученый совет строго блюдет чистоту науки. Ступайте.
Другой почтенный профессор, чей пытливый ум, по слухам, еще год назад подбирался к закрытым хроникам, и вовсе отказался принять принца — старик внезапно «тяжело занемог» и спешно покинул столицу, оставив свой дом заколоченным. Заговор молчания душил город. Каждая новая неудача лишь сильнее увлекала Цезарио, подпитывая его ледяной цинизм. Он возвращался в гостиницу за полночь, швырял на стол бесполезные выписки и мрачно цедил сквозь зубы:
— Они все трусы, Бернард. Все до единого. Прячутся за своими дурацкими хартиями, а сами дрожат от каждого шороха. Вся эта мадисская свобода — просто балаганная декорация для дураков. О Людовике тут знают многие, но рты забиты страхом перед Ученым советом.
Бернард в эти недели не терял времени даром. Вместо парадных залов его серый плащ мелькал в самых невзрачных, прокуренных тавернах на окраине Университетского квартала, где младшие писцы и архивариусы топили свою копеечную тоску в дешевом эле. Звяканье кремонского золота открывало те рты, которые наглухо запирались на официальных допросах.
На исходе третьего месяца Бернард бесшумно вошел в комнату принца, плотно затворил за собой дверь и положил на дубовый стол крошечный, пахнущий монастырским воском обрывок пергамента.
— Что это? — хмуро спросил Цезарио.
— Зацепка, ваше высочество. Плод моих полуночных бдений в кабаке «У Лопнувшей Струны». Младший помощник архивариуса поведал мне прелюбопытную вещь. Оказывается, не все закрытые документы уничтожены. Есть один человек — старик по имени магистр Иероним. Когда-то он был хранителем тайных фондов, но его вышвырнули из Университета за «скверные мысли». Теперь он доживает свой век в трущобах у Речного вокзала, переплетая старые грошовые молитвенники. Но поговаривают, что перед уходом он сумел вынести из архива личный дневник одного из прошлых магистров — там было о древнем манускрипте из Люцифаса, который рассказывает о источники великой силы, а самое интересное что последний кто его изучал был Людовик.
Цезарио мгновенно поднялся с кресла, и в его взгляде впервые за долгие недели вспыхнул живой, хищный блеск. Дорога заняла меньше часа. Мадис укрытый промозглым вечерним дождем, жил своей жизнью. Они, не привлекая внимания, скользили сквозь узкие, пропахшие тухлой рыбой и сыростью переулки торгового района. Домом бывшего магистра называлась покосившаяся каморка, зажатая между сырой кирпичной стеной и полуразрушенным складом возле Речного порта. Добраться до неё можно было лишь через лабиринт узких переулков. Дверь долго не открывали. Лишь после третьего стука послышалось шарканье ног.
На пороге появился иссохший старик с длинной седой бородой. Его выцветшие глаза настороженно перебегали с лица на лицо, а пальцы судорожно сжимали тяжёлый железный засов. Увидев на пороге двух рослых незнакомцев в надвинутых капюшонах, старый переплетчик в ужасе отшатнулся, выронив стопку книг. Он попытался броситься к узкому оконцу, но Бернард хищным броском пересек тесную комнату. Его жесткая ладонь намертво зажала рот старику, а вторая придавила его к табурету.
— Ни звука, магистр, — тихо, с ледяной угрозой произнес Бернард. — Мы не от Ученого совета. И нам нужен дневник, который вы вынесли из Архива.
Цезарио откинул капюшон, позволяя тусклому свету свечи выхватить его жесткое лицо.
— Нам нужена информация о Людовике Бурше, Иероним, — негромко произнес он. — Отдайте дневник, и мы растворимся в тумане, оставив вам достаточно золота, чтобы уехать из этого гниющего города навсегда.
Иероним затрясся мелкой дрожью, но, услышав имя Людовика и поняв, что перед ним враги его собственных гонителей, слегка обмяк. Бернард убрал руку.
— Я знал, что за ним придут... — прошамкал старик, тяжело дыша. Дрожащими пальцами он потянулся к тайнику под расшатанной половицей и извлек на свет сверток из промасленной кожи. — Вот он. Дневник архимагистра. Здесь сказано, что манускрипт о Триаде не был уничтожен, архимагистр падок до реликвий и не разбрасывается знаниями.
Старик лихорадочно разложил перед ними на столе пожелтевшие рукописные листы. — Смотрите! — Иероним ткнул измазанным в чернилах ногтем в страницу. — Это наводка. Здесь указан точный шифр и номер секции в хранилищах Закрытого архива Университета. Манускрипт всё ещё там, в подземельях. И последняя запись о допуске... она выдана наследному принцу Людовику, за год до того, как на континенте начались странные смерти королей!
Цезарио оперся о стол, вчитываясь в неровные строки. Разрозненные фрагменты заговора начали складываться воедино. И в этот самый момент снаружи раздался сухой, отчетливый скрип половиц.
Бернард среагировал моментально. Его плащ взметнулся, и два узких стилета легли в его ладони с мягким щелчком. Глава разведки, словно призрак, скользнул к дверному косяку, растворяясь в густой тени. Старик Иероним замер с открытым ртом:
— Пришли... — беззвучно выдохнул магистр, вжимаясь в стену. — Псы Ученого совета...
Дверь медленно, с тягучим стоном подалась внутрь. На пороге стоял массивный человек в глухом, темно-синем мундире мадисской архивной стражи. Низкая треуголка была глубоко надвинута на глаза, а в правой руке он держал короткую, широкую полусаблю. За его спиной в тумане лестничной клетки угадывались еще два смутных силуэта.
— Магистр Иероним, — голос вошедшего прозвучал с хриплым бульканьем. — Вы задолжали казне, да и бумаги в ваших сундуках... излишне пахучие. Приказано изъять. Всё до последнего листка.
Стражник сделал шаг вперед, даже не взглянув на Цезарио и Бернарда.
— Назад, любезный, — Бернард вырос перед ним. Кончик его правого стилета замер ровно в трех дюймах от незащищенной шеи стражника. — Шаг у вас тяжелый, манеры портовые, а у магистра здоровье слабое. Давайте мы спокойно побеседуем о налогах за пределами этой почтенной обители.
Наемник медленно перевел взгляд на Бернарда. На его лице отразилась лишь тупая, механическая решимость солдата.
— Приказ Аделины, — хрипнул он, и это имя заставило старика Иеронима сдавленно пискнуть и рухнуть на колени. — Свидетелей не оставлять. Книги сжечь.
Полусабля со свистом рассекла воздух, целя Бернарду в грудь, но старый воин уже сместился. Тяжелый клинок стражника лишь глубоко вонзился в деревянный косяк. Наемник не успел даже выругаться: левая рука Бернарда молниеносно метнулась вперед, и узкое лезвие с глухим стуком вошло наемнику точно под подбородок. Человек в синем мундире затих и рухнул навзничь, заблокировав дверной проем.
— Живее, принц! — крикнул Бернард, выдергивая стилет. — Уходим!
Два других наемника дружно налегли на хлипкую дощатую стену амбара. С гнилым треском старое дерево поддалось, и внутрь каморки ворвались сырые порывы речного ветра. В руках нападавших хищно блеснули портовые тесаки. Цезарио среагировал мгновенно, ведомый ледяной яростью. Выхватив отцовскую шпагу, он сделал стремительный выпад навстречу первому врагу. Коренастый матрос попытался смять принца тяжелым рубящим ударом, но Цезарио, легко поймал его лезвие на жесткий блок, крутанул кистью и точным, коротким уколом пробил мужчине плечо.
В то же время Бернард уже сошелся в беззвучной схватке с еще одним наемником. Они катались по заваленному бумажным хламом полу, опрокидывая стопки пергамента и разбивая флаконы с едкими чернилами.
— Дневник... забирайте дневник! — безумно визжал старик Иероним, забившись под свой колченогий табурет.
Цезарио переступил через раненого наемника и рванулся к столу, где в промасленной ветоши лежал старый том. Пальцы принца намертво вцепились в бесценную добычу. В этот момент Бернард с глухим рыком поднялся на ноги, тяжело дыша и вытирая рукавом кровь с рассеченной брови. У его ног неподвижно замер последний из нападавших.
— Уходим, ваше высочество. Через дверь нельзя — на шум снизу подтянется остальной патруль. Прыгаем на пристройку, оттуда — к каналу.
— А как же старик? — Цезарио обернулся на магистра Иеронима.
Но Иероним уже не слушал их. Старик ползал среди залитых фиолетовыми чернилами страниц, лихорадочно прижимая к груди какие-то обрезки бумаги и в полном беспамятстве бессвязно бормотал, брызгая слюной от ужаса перед цензорами, которые явятся завершить казнь. Забрать его с собой силой по скользким крышам было невозможно.
— Он сошел с ума от страха, принц. Спасайте книгу! — Бернард бесцеремонно схватил Цезарио за плечо и увлек за собой к зияющему прологу в стене.
Они возвращались в гостиницу «У Золотого Циркуля» глухими переулками, но едва успели запереть дверь своего углового номера, как тяжелые шаги наемников уже загудели на дубовой лестнице. Звон обнажаемых клинков и тихие, властные команды, раздававшиеся в коридоре, не оставляли сомнений: их выследили. Дверь вот-вот должна была разлететься в щепки под ударами тарана.
— Они перекрыли все выходы на улицу, — воскликнул Бернард, прижимаясь ухом к стене. Его лицо оставалось пугающе спокойным. — Но эти псы забыли, что в таких старых зданиях всегда есть пути для слуг.
Бернард действовал с пугающей скоростью. Он опрокнул масляную лампу на стопку ненужных черновиков в камине, создавая густую стену едкого дыма, выломал задвижку окна, выходящего на внутренний двор, для отвода глаз, а сам бесшумно отодвинул тяжелый дубовый шкаф в углу комнаты, за которым скрывалась узкая дверца старого кухонного подъемника для дров. Втиснувшись в тесную шахту, Цезарио и Бернард начали скользить вниз, стирая руки в кровь о грубые веревки. Наверху раздался оглушительный треск — дверь их комнаты рухнула. Сквозь шахту донесся яростный, разочарованный крик, обнаруживших лишь дым и распахнутое окно.
Спустишись в сырой погреб, Бернард повел принца через сеть старых дренажных туннелей Мадиса. Ледяная грязная вода доходила до колен. Сзади, где-то в глубине подземелий, уже раздавался глухой гул голосов — стража шла по следу.
— Нам нужно разделиться на выходе из стоков, — тихо, произнес Бернард, остановившись у развилки, где поток воды разделялся надвое. — Если они загонят нас вдвоем, у нас не будет шансов. Я уведу основную группу наемников к портовым докам.
Цезарио коротко кивнул. Жесткая закалка в Школе Адемара сразу вытеснила лишние эмоции, уступив место холодному расчету и тактическому мышлению. Спорить с начальником разведки в такой момент было глупо.
— Вы, мой принц, пойдете по правому рукаву, — продолжил Бернард. — Он выведет вас к заброшенным трущобам у восточной стены. Затаитесь там в доме помощника архивариуса, о которм я говорил. И ни в коем случае не высовывайтесь, пока я не найду вас.
Без лишних слов Цезарио развернулся и ушел в правый. Навыки выживания, вбитые в него инструкторами Адемара, работали безупречно. Спустя двадцать минут туннель закончился тупиком с проржавевшей вертикальной лестницей. Цезарио поднялся по ней, мягко приподнял чугунный люк, бесшумно вернул его на место и скользнул внутрь небольшого домика помошника архивариуса, затаившись в полумраке.
В это самое время Бернард начинал свою сольную партию. Расставшись с принцем, начальник разведки намеренно сбавил темп. Тяжело топая сапогами по глубоким лужам и с грохотом задевая плечом ржавые железные балки, он создавал четкий, неопровержимый звуковой след для погони. Ищейки заглотнули наживку моментально, уводя всю свою мощь влево, в сторону портовых доков. Когда Бернард вылетел из дренажного устья на окраине портового района, дождь уже кончился. Наемники дышали ему в спину. Пробегая мимо первого склада, Бернард на ходу выдернул из-за пояса короткий нож и одним точным движением перерезал натянутый канат, удерживающий штабель тяжелых бочек с дегтем. С грохотом покатившиеся махины перекрыли узкий проход. Не сбавляя шага, он взлетел на палубу старой баржи, промчался по ее скользкому борту и прыгнул в воду с противоположной стороны. Бернард поднырнул под прогнившее днище соседнего пирса. Он зацепился за склизкие деревянные сваи, полностью уйдя под воду и оставив на поверхности лишь полую камышину для дыхания, которую вытащил из рукава. Наемники выскочили на край пирса через полминуты, но, решив, что беглец пытается переплыть реку, бросились дальше по набережной.
Бернард выждал несколько минут. Когда преследователи рассеялись, он бесшумно вынырнул, выбрался на сушу через угольный склад и, набросив на себя грязный плащ портового рабочего, растворился в просыпающейся толпе. Спустя еще полчаса, мастерски запутывая следы, он без единого звука скользнул в незапертую заднюю дверь дома, где его ждал Цезарио. Преследование было окончено.
Они переждали в пыльном полумраке среди старых книжных прессов до глубокой ночи, а затем глухими переулками добрались до своего тайного убежища — неприметной съемной мансарды на самой окраине, которую они держали про запас. Заперев дверь на все засовы, Цезарио, раскрыл на грубом деревянном столе добытый дневник магистра.
— Судя по дневнику Людовик последний кто видел этот свиток, — негромко произнес Цезарио, всматриваясь в полуразмытые строчки.
Бернард лишь покачал головй, в глазах его отразилось искреннее замешательство профессионала, столкнувшегося с неизвестностью:
— Наемник в каморке перед смертью четко крикнул: «Приказ Аделины. Свидетелей не оставлять». И старик Иероним испугался именно этого имени.
Цезарио задумчиво забарабанил пальцами по столу:
— Аделина... Кто бы она ни была — портовая шишка, главарь наемников или высокопоставленная ищейка архива, — именно она отдала приказ нас зачистить. Она защищает эту тайну. Нам нужно проникнуть в подземные хранилища под цитаделью Магистров Университета. Но туда не пройти просто так. Это сердце города.
Цезарио поднялся из-за стола, чувствуя, как внутри разгорается упрямый азарт бойца Школы Адемара. Опасность увеличивалась кратно, но другого пути не было.
— Мы не станем больше прятаться по подвалам, Бернард, — Цезарио жестко усмехнулся, смывая остатки копоти холодной водой из кувшина. — Ночью мы были безымянными ворами в стоках, но при свете дня я — законный правитель Кремоны. Университет подчиняется законам короны. Магистры не посмеют запереть архив перед лицом суверена, если я потребую допуск открыто. Скрывать статус больше не имеет смысла. Мы пойдем через парадный вход.
Принц застегнул наглухо добротный дорожный колет, затянул пояс с мечом и выставил вперед правую руку, на которой весомо блеснул массивный золотой перстень с фамильной печатью правящего дома.
Час спустя, когда они поднимались по мраморной лестнице Цитадели Магистров, иллюзия легкой прогулки рассеялась. Стража у ворот вытянулась по струнке, заметив перстень, но дорогу в главный холл им преградил плотный кордон из людей в серых плащах. Женщина в кожаном колете с эмблемой городского совета и тяжелой рапирой на поясе ждала их прямо у входа. На ее губах играла холодная улыбка.
— Ваше Высочество, — она сделала безупречный, но подчеркнуто холодный книксен. — Мадис польщен визитом принца Кремоны. Жаль, что вы прибыли без эскорта и… столь внезапно. Мы едва не перепутали вас ночью с портовыми контрабандистами. В городе сейчас неспокойно. Позвольте представиться тем, кто отвечает за этот покой — начальник архивной стражи, Аделина.
При звуке этого имени Цезарио едва заметно переглянулся с Бернардом. Таинственное имя, брошенное портовым громилой, обрело плоть и кровь. Палач их информатора и глава ищеек стояла прямо перед ними. Бернард незаметно сместился чуть в сторону, готовый к любому исходу, а наемники Аделины положили ладони на эфесы мечей. Напасть на принца открыто они не могли — это означало бы политический скандал, — но и пропускать его никто не собирался.
Цезарио сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и ответил ей таким же ледяным тоном:
— Мои дела не требуют огласки, госпожа Аделина. Рад, что городская стража так бдительна, однако сейчас я прибыл к верховному магистру. Уйдите с дороги.
Аделина даже не шелохнулась. Ее улыбка стала еще более натянутой.
— Университет — суверенная территория Магистров, принц. Согласно уставу города, любой иностранный правитель обязан подать прошение в городской совет за три дня до посещения закрытых секций. Закон один для всех — и для купцов, и для наследников престола. Мы обязаны заботиться о вашей безопасности, особенно после ночного происшествия в доках.
Из-за спин наемников наконец показался и сам верховный магистр архивов — испуганный старик в суконной мантии. Он семенил вперед, переводя взгляд с сурового лица Цезарио на непреклонную Аделину.
— Ваше Высочество... — пролепетал старик, кланяясь. — Госпожа начальник стражи права. Правила Университета непреклонны. Закрытый архив... доступ туда требует одобрения совета.
Цезарио понял, что если он сейчас отступит, след Людовика потеряется навсегда в этих белых стенах. Нужно было что-то предпринять. Он поднял руку с перстнем-печаткой прямо перед лицом магистра, так, чтобы золото коснулось его носа.
— Этот перстень, магистр, принадлежит правящему дому Кремоны, — свинцовым голосом произнес Цезарио, переводя взгляд с бледного лица старика на застывшую Аделину. — Я здесь не для того, чтобы просить аудиенции, и не для того, чтобы сдавать экзамены вашему цензорского комитету. Перед вами суверен Кремоны. Вы можете продолжать препираться о регламенте, госпожа начальник стражи, но ответьте мне прямо здесь, перед вашими людьми: готов ли Мадис открыто арестовать или казнить правителя воллантийских земель на пороге Цитадели?
Цезарио сделал шаг вперед, почти вплотную к Аделине, открыто игнорируя ее ладонь на эфесе рапиры:
— Вы прекрасно знаете, что такое Воллантис. Стоит каперам прознать, что в Мадисе пустили кровь кремонскому суверену, и ваши торговые пути, ваши сытые гильдии и университетские караваны превратятся в пепел. Наше каперское государство не станет слать вам официальные ноты — наши корабли просто запрут Мадис в голодную осаду. Вы готовы рискнуть безопасностью всего города ради того, чтобы скрыть от меня старые хроники? Мы пройдем в архив без лишнего шума, или этот шум начнется прямо здесь, на этой лестнице.
Верховный магистр задрожал, судорожно перебирая пальцами край суконной мантии. Оказаться виновником яростного налета воллантийских каперов на торговые артерии города из-за формального отказа было худшим кошмаром для книжного червя. Старик умоляюще посмотрел на Аделину: статус Цезарио как монарха каперских земель был неоспорим, а угроза Воллантиса — слишком осязаема.
Аделина молчала. Ее пальцы, скрытые в складках плаща, на секунду сжались в кулак, но лицо осталось холодным. Она мгновенно пересчитала расклад: устранить правителя Кремоны в каморке переплетчика не вышло, а действовать грубо, средь бела дня, подставляя Мадис под удар воллантийского флота, означало подписать себе приговор. Цезарио переиграл её, просто назвав своё имя и силу, стоявшую за ним.
— Что ж, — Аделина сделала шаг назад, медленно и плавно убирая ладонь с эфеса рапиры. — Если Его Высочество готов угрожать Мадису каперскими набегами ради старых бумаг... Мадис уважает статус суверенов. Магистр, выдайте допуск в Сектор Пилигримов. Надеюсь, принц, вы найдете в нашей пыли то, что ищете. И помните: подземелья архивов глубоки, а воздух там бывает на редкость удушливым.
Она едва заметно кивнула своим людям, и серая шеренга стражников неохотно разомкнулась, открывая путь к тяжелым кованым дверям, ведущим вглубь подземных хранилищ. Двери закрылись, отсекая дневной свет и гул холла. В темноту ярусов они спускались втроем: Цезарио, Бернард и бледный, семенящий впереди магистр. Путь в Сектор Пилигримов вел по винтовой лестнице глубоко под фундамент Цитадели. Цезарио шел молча, его лицо оставалось ледяным. Но мифы сопредельных земель таили в себе куда больше, чем правитель Кремоны мог себе представить.
Вскоре, они оказались в узком каменном коридоре, стены которого были обиты свинцовыми пластинами. Впереди показалась массивная дубовая дверь, окованная железом, — вход в архивные залы. Тяжелая створка со скрипом подалась назад, открывая вид на исполинское, уходящее в полумрак хранилище. Здесь пахло вековой пылью, выделанной кожей и сухими травами. Тысячи стеллажей взмывали к сводчатому потолку, где лениво горели редкие масляные лампы. Это был Сектор Пилигримов — место, куда веками сбрасывали хроники дальних земель, полузабытые путевые заметки и старые космогонические труды.
— Нам нужны трактаты о Люцифасе, магистр, — ледяным шепотом произнес Цезарио, осматривая бесконечные ряды полок. — Все, что у вас есть. Сказки, мифы, отчеты древних мореплавателей — неси все.
Старик-архивариус удивленно моргнул, явно не ожидая, что правитель Кремоны явился ради старых легенд, которые на севере считались выдумкой, но спорить под прицелом Бернарда не решился. Он побрел вглубь лабиринта, шурша полами мантии, и вскоре вернулся, таща три тяжелых фолианта в потрескавшемся кожаном переплете.
Цезарио со стуком опустил книги на длинный дубовый стол. Бернард встал за его спиной, зорко поглядывая на застывшего в углу магистра и прислушиваясь к шорохам за дверью — Аделина явно оставила своих ищеек караулить снаружи.
Принц раскрыл первый том. На пожелтевших страницах тянулись строки на полузабытом наречии Люцифаса. Цезарио медленно перелистывал трактат, как вдруг его взгляд зацепился за чистый пергамент нахзаца. По незыблемому правилу Мадиса, каждый, кто получал доступ к закрытому манускрипту, обязан был оставить на обратной стороне обложки личную чернильную печать. Напротив названия трактата красовался, аккуратный оттиск. Мастичные чернила еще не успели окончательно выцвести. Это была личная эмблема доверенного секретаря верховного короля Людовика. Запись была сделана семь лет назад.
Цезарио замер. Последние сомнения отпали: расчетливый Людовик, уже владевший Амулетом, тайно присылал сюда своего человека. Смутный намек из уцелевших свитков Иеронима о том, что Амулет — это лишь часть скрытой силы, подтверждался. Людовик искал продолжение. Принц лихорадочно впился глазами в древний текст, читая строчку за строчкой. И именно здесь, среди аллегорий и пугающих описаний Люцифаса, он впервые прочитал то, о чем раньше даже не догадывался. Амулет не был единственным артефактом. Древний трактат подробно описывал триаду абсолютной власти. На пожелтевшем пергаменте были изображены еще два предмета, о существовании которых Цезарио до этой секунды ничего не знал: Корона и Клинок. Цезарио вел пальцем по выцветшим строкам, переводя описания их свойств, и с каждым словом кровь все сильнее стыла в его жилах.
Согласно манускрипту, Амулет Людовика лишь скреплял эту триаду, защищая разум хозяина от разрушительного соприкосновения с чужой магией, но в полную силу все три артефакта работали только вместе. Картина заговора мгновенно сложилась в единый, пугающий узел. Людовик собирал мифическое оружие Люцифаса.
— Это... это невозможно, — прошептал Цезарио, и его голос впервые за все время дорожных мытарств дрогнул. — Это бред безумных монахов древности. Человек не может обладать такой властью.
— Это не бред, Ваше Высочество... — донесся из угла тихий, сиплый голос магистра. Старик-архивариус стоял, вжавшись в стеллаж, и его лицо казалось белее архивного пергамента. — Трактат не врет. И худшее в том, что триада уже начала просыпаться. Людовик активировал Амулет, и мир вокруг нас медленно, необратимо ломается. Вы разве не заметили?
Цезарио резко обернулся к нему, сжимая рукоять шпаги так, что побелели пальцы.
— Что ты несешь, старик?
Магистр сделал шаг вперед, его глаза безумно блестели в полумраке:
— Если Людовик найдет Корону и Клинок и соединит их с Амулетом, баланс сил будет уничтожен навсегда. Нам не понадобятся больше шпионы, палачи или законы. Любой заговор заглохнет еще на стадии мысли. Воллантис, Мадис, вольные города — все превратятся в безвольное, послушное стадо марионеток. Это будет вечная, тоталитарная империя, где Людовик станет бессмертным богом, чью волю физически невозможно ослушаться!
Цезарио медленно опустил взгляд на пожелтевшие страницы, где зловеще чернели силуэты трех артефактов. Внутри у принца все оборвалось. Все мгновенно обесценилось перед лицом неминуемого коллапса. Против обычного тирана можно поднять флот, можно вонзить стилет в спину, можно устроить революцию. Но как воевать с тем, кто может стереть твою волю до того, как ты обнажишь клинок?
Принц лихорадочно схватил магистра за грудки, рванув к себе. Магистр затрясся всем телом, судорожно указывая дрожащим пальцем на нижние строфы раскрытой страницы.
— Здесь… здесь написано! — задыхаясь, пролепетал он, пока Цезарио тряс его за грудки. — Все три реликвии вышли из глубин Люцифаса и там же остались! Люди Людовика уже на границе пустыни, они…
Договорить он не успел. В тишине подземного хранилища раздался глухой, раскатистый грохот, от которого вздрогнули массивные дубовые стеллажи, и с потолка посыпалась мелкая крошка вековой побелки.
Бернард мгновенно вскинул руку, призывая к абсолютному молчанию. Его ладонь легла на эфес стилета, а голова была наклонена к выходу. Спустя секунду звук повторился — это был тяжелый, металлический скрежет, за которым последовал глухой, ритмичный стук падающих друг на друга валунов.
— Нас замуровывают, — ледяным шёпотом произнес Бернард, оборачиваясь к принцу. — Аделина решила не рисковать с арестом. Она просто хоронит нас заживо вместе с этими тайнами. Железные створки ворот уже заблокированы снаружи, а коридор заваливают камнями.
Цезарио резко отпустил магистра, и старик кулем повалился на пол, закрывая голову руками.
— У нас есть минуты, Ваше Высочество, прежде чем они перекроют доступ к воздуху, — Бернард хищно оглядел замкнутое пространство архива, оценивая толщину свинцовых плит на стенах. — Прорубаться через главный вход бесполезно — там подъемный механизм и тонны породы.
Цезарио захлопнул тяжелый фолиант и резким движением швырнул его Бернарду: — Прячь трактат. Мы заберем его с собой. Принц повернулся к скулящему на полу архивариусу и наступил сапогом на край его суконной мантии, заставляя старика поднять глаза:
— Слушай меня внимательно, магистр. Этот сектор строили не дураки. Пилигримы всегда оставляли себе лазейки на случай осады Цитадели. Где потайной ход? Говори, или я оставлю твой труп охранять эти книги.
Магистр судорожно глотал воздух, переводя взгляд с Цезарио на глухую стену в самом концу зала, где за тяжелыми драпировками скрывались стопки неразобранных путевых заметок.
— Там… за четвертым стеллажом по левую руку… — прохрипел старик. — Старый дренажный колодец, ведущий к городским рвам. Но он забит мусором и ржавыми решетками! Сто лет никто…
— Бернард, к стеллажу! — оборвал его Цезарио, обнажая шпагу. — Ломаем решетки.
Бернард рванулся к четвертому стеллажу, на ходу сбрасывая мешающий серый плащ. За нависающей дубовой махиной, среди груд полусгнивших свитков, действительно обнаружился узкий зев дренажного колодца, наглухо закрытый массивной, покрытой ядовито-зеленой ржавчиной железной решеткой. Оттуда тянуло болотным застоявшимся холодом и сыростью мадисских рвов.
— Решетка сидит намертво, Ваше Высочество, петли вмурованы в камень, — Бернард навалился всем весом на ржавые прутья, но железо даже не скрипнуло. — Мечом тут не поможешь, только сталь погнем.
— Отойди, — процедил Цезарио. Его взгляд упал на тяжелый, окованный толстыми полосами железа переплетный пресс, стоявший неподалеку на верстаке. В каперах Воллантиса всегда ценилась не столько слепая сила, сколько точный расчет.
Подскочив к верстаку, принц перехватил массивный чугунный рычаг пресса.
— Навались! — скомандовал он Бернарду.
Вдвоем они выломали тяжелый кованый штырь вместе с зубчатым колесом. Цезарио с силой загнал сорванный рычаг, как огромный лом, глубоко между каменным ложем колодца и проржавевшим основанием решетки.
— Давай! На счет три! — выдохнул принц, чувствуя, как пот заливает глаза, а легкие уже начинает жечь от поднимающейся архивной пыли и нехватки кислорода. — Раз... два... три!
Они налегли на рычаг со всем ожесточением обреченных. Старый камень крошился под чугуном, выпуская вековую крошку. С диким, пронзительным скрежетом, похожим на предсмертный крик, левое крепление решетки не выдержало разъедавшей его сто лет ржавчины и с корнем вырвалось из кладки. Образовался узкий, рваный зазор, уходящий в кромешную тьму вертикального лаза.
— Я первый, Ваше Высочество, — Бернард, не раздумывая, рыбкой скользнул в темную щель, едва не ободрав кожу на плечах о ржавые зубья железа. Из темноты колодца донесся глухой всплеск и его приглушенный голос: — Живее, принц! Тут скобы в стене, но они едва держатся! Прыгайте!
Цезарио обернулся на задыхающегося, бьющегося в истерике магистра, швырнул под ноги шпагу, чтобы не мешала при спуске, и полез в колодец вслед за начальником разведки. Ломать ногти и скользить по склизким, покрытым мхом железным скобам в полной темноте пришлось вслепую. Наверху, в покинутом зале Сектора Пилигримов, раздался финальный, страшный грохот — свод коридора окончательно рухнул, похоронив под собой и крики магистра, и свет ламп. Воздушная волна с силой ударила Цезарио в спину, едва не сорвав его со скоб вниз. Они спускались, цепляясь за выступы, пока ноги наконец не погрузились по колено в ледяную, зловонную жижу городского рва. Впереди, метрах в тридцати, сквозь полузатопленную выходную арку брезжил блеклый, спасительный дневной свет. Они выбрались на внешнюю сторону мадисских стен, грязные, тяжело дышащие, но живые. Бернард бережно прижимал к груди спрятанный под курткой бесценный трактат Люцифаса.
Цезарио облокотился на сырой мраморный валун и посмотрел где скрывалась Уния.
— Возвращаемся, Бернард, — выдохнул Цезарио, стирая с лица грязную воду. — Назад, к границам Унии.
Бернард понимающе кивнул, его глаза хищно сузились:
— К лошадям, Ваше Высочество. Нужно успеть забрать их из конюшен, пока Аделина считает, что мы гнием под завалами Сектора Пилигримов. Дороги Унии будут кишеть ищейками, но мы пройдем.
Еще три месяца назад Цезарио бежал из Ловиндейла, проклиная это место, предательство Изабеллы и слепую глупость названого брата. Теперь судьба закрутила колеса рока в обратную сторону. Ему придется вернуться туда, откуда все началось. Вернуться в Ловиндейлский замок, ворваться в парадные залы и рассказать Эдварду обо всем: о заговоре Людовика, об убийстве их отцов, о пробуждающейся триаде Люцифаса и о неминуемой катастрофе, которая уже наползает на континент. Эдвард обязан пробудиться от своего блаженного сна и поднять знамена Унии, пока Корона и Клинок не превратили их мир в вечное, безмолвное кладбище.
Путники поправили дорожные колеты и, не оборачиваясь на высокомерные белые башни Мадиса, быстрым шагом направились в сторону южного тракта. Кони уже ждали. Путь обратно в Ловиндейл начинался прямо сейчас.
Какая ирония! Тот, кто искал забвения в пыли архивов, нашел там ключ к апокалипсису. Мадис, мнящий себя просвещенным, гордящийся своими магистрами и цитаделями разума, на поверку оказался лишь хрупкой стеклянной игрушкой, в руках.
Тьма сгущается над дорогами, кони бьют копытами в дорожную грязь, и за каждым поворотом путникам чудится то ли серая тень ищеек Аделины, то ли безмолвный, призрачный лик грядущего вечного рабства. Но жребий брошен, манускрипт спрятан на груди Бернарда, и кавалькада уносится в ночь — навстречу неизвестности, безумию и великой Экспедиции, которой суждено либо спасти этот мир, либо окончательно похоронить его под песками Люцифаса.
Тень исполинской крысы
Когда занавес над человеческим театром опускается под торжественные звуки свадебного марша, зрителю кажется, будто драма окончена, а герои обрели свое заслуженное, вечное пристанище в лучах безмятежного счастья. Но спросите у ночных теней, скользящих по холодным плитам замковых галерей, спросите у глухих стен подземелий, помнящих стоны ушедших королей: разве знает покой истинная корона? Истинный рок никогда не дремлет; он лишь замирает на мгновение, подобно хищнику в высокой траве, позволяя несчастным смертным сделать глоток обманчивого воздуха, прежде чем сомкнуть на их шеях свои ледяные пальцы. Великие победы разума, что при свете дня кажутся безупречными шахматными партиями, в ночной тиши оборачиваются лишь прелюдией к новой, куда более изощренной мистерии.
Прошло три месяца с тех пор, как смолкли торжественные ловиндейлские фанфары, возвестившие о священном союзе Эдварда и Агаты. Для королевствы это время обернулось призрачным, обманчивым затишьем — тем удушливым покоем, за покровом которого чуткое ухо уже могло различить лихорадочный шепот затаившейся тревоги. Лишь на бледном, овеянном кротким сиянием лице Агаты, со святым трепетом носившей под сердцем королевское дитя, молодой монарх находил свое единственное упокоение и чистое, неземное счастье. Но увы! Стоило Эдварду переступить заколдованный порог этого семейного убежища, как благословенное видение рассеивалось, и весь мир за пределами их комнат со зловещим грохотом рушился в разверзшуюся бездну, порог семейного гнезда, как мир за пределами их комнат стремительно катился в бездну.
С туманных рубежей севера, один за другим летели полумертвые от изнурения гонцы, принося все более мрачные, дышащие грозою вести. Мятеж, который, казалось, был окончательно усмирен — словно многоголовая гидра, пробужденная нечистой силой, разгорался вновь не поддаваясь никакому разумному объяснению.
Север вспыхнул вновь. Кто-то невидимый, обладающий поистине неисчерпаемыми, адскими ресурсами и пугающим, стратегическим гением, тайно наводнил едва усмиренные округа своими зловещими эмиссарами. Действуя в глубоком, непроницаемом подполье, эти наемные провокаторы, подобные мелким бесам хаоса, искусно раздували угли старых, полузабытых обид, настойчиво и упрямо толкая несчастных безумцев снова сомкнуть пальцы на рукоятях мечей.
Фигура в тени вела эту дьявольскую партию неимоверно тонко, она направляла все явные следы, нарочито перехваченные донесения и услужливо подброшенные улики в самое сердце Ловиндейла, прямо к подножию трона. Дерзко, почти издевательски, все нити этого нового, исходящего кровью заговора упорно тянулись к королю Филиппу Стаффорду. Старый монарх, который всегда любил Эдварда как родного сына и был преданнейшим, благородным другом его покойного родителя Ричарда, теперь в кривом зеркале чужих наговоров выставлялся главным архитектором измены. Невидимая, костлявая рука упрямо пыталась очернить образ старого праведника, заставляя Эдварда поверить в чудовищное предательство названого отца и тем самым лишая молодого короля последней надежной опоры в этом шатающемся мире.
Но Эдвард отказывался впускать это наваждение в свою душу, отвергая ядовитую клевету и подменные доносы. С ледяным упрямством и суровой, мрачной решимостью, унаследованной им от отца, он самолично спускался в темные, сочащиеся влагой казематы. Под скрежет ржавых цепей, он часами допрашивал захваченных бунтовщиков, лично вглядываясь в их полные слепой, фанатичной ненависти глаза. Из вороха хитросплетенной лжи и упрямого, каменного молчания арестованных, король безуспешно пытался вырвать хотя бы крупицы правды. Он отчаянно стремился постичь: какое чудовище на самом деле стоит за вторым восстанием и почему безжалостный рок так настойчиво заставляет его поднять руку на Филиппа, требуя разорвать собственное сердце
Он спускался всё глубже во влажный, удушливый полумрак ловиндейлских казематов. Каменные своды, казалось, смыкались над его головой, погребая заживо под тяжестью вековых тайн. Одинокий факел в руке Эдварда испускал неровное, багровое пламя, которое испуганно билось в тисках темноты, отбрасывая на стены уродливые, пляшущие тени. В самом сердце этого мрачного лабиринта, прикованный к тяжелому железному стулу, поник пленник. В тусклых отсветах огня его фигура казалась, изувеченным паяцем, чьи нити были безжалостно обрезаны кукловодом. Но едва Эдвард приблизился, из-под спутанных, грязных волос на него воззрились два глаза, горевшие неестественным, фанатичным блеском.
Эдвард остановился. Королевское одеяние давило на его плечи, неподъемным могильным грузом. Несколько ночей без сна превратили его лицо в бледнуютень самого себя, на которой лихорадочно горел взор, жажды истины.
— Назови имя… — почти беззвучно выдохнул король. Эдвард шагнул ближе, его пальцы судорожно сжались на рукояти факела. — Кто вложил золото в твои руки? Чьи приказы ты развозил по лагерям бунтовщиков? Отвечай, червь, если хочешь, чтобы палач проявил к тебе милость.
Пленный вздрогнул всем телом, и этот судорожный толчок словно привел в движение какой-то скрытый, заржавевший механизм внутри его существа. В его глазах, тусклых и слезящихся от подвальной сырости, не было ни капли человеческого мужества — там плескался первобытный, животный ужас, превращающий лицо несчастного в уродливую, искаженную гримасу гротескного паяца. Он весь как-то неестественно сжался на своем железном стуле, пытаясь втянуть голову в плечи, сделаться невидимым, раствориться в удушливой слизи подземелья. Его исхудавшие руки, закованные в тяжелые кандалы, мелко и непрерывно затряслись, оглашая каземат жалким, дребезжащим звоном, который в этой гробовой тишине казался издевательской музыкой, наигранной безумным часовщиком.
Чуть позади Эдварда, в глубокую нишу, куда едва доставали багровые блики огня, неподвижно, точно каменное изваяние, высился заплечный мастер. Из-под его глухого кожаного капюшона не было видно лица — лишь тускло поблескивали прорези для глаз да тяжело, вздымалась могучая грудь. В его огромных узловатых руках покоились раскаленные щипцы, чье багровое сияние бросало зловещий отсвет на склизкий пол. С противоположной стороны, прижавшись спиной к влажной стене, замерла герцогиня Кайра. Ее темное платье полностью сливалось с подвальной теменью, и лишь мертвенно-бледное, точеное лицо с ледяными глазами казалось, парящими в пустоте.
— Ваше величество… пощадите, сжальтесь… — забормотал узник, захлебываясь собственными слезами, смешанными с грязью. Его сорванный голос, напоминал писк пойманной в капкан мыши. — Я ведь никто… мелкая, ничтожная сошка, прах под вашими ногами! Мне велели, я просто вез эти проклятые бумаги… Мне платили, у меня семья с голоду пухла, когда ваши мытари последнее зерно из закромов выгребали! Я не хотел измены, видит Бог, я лишь хотел купить кусок хлеба!
— Кто?! — Эдвард окончательно потерял самообладание. Король швырнул факел в настенное кольцо и обеими руками мертвой хваткой вцепился в ворот изодранного кафтана пленника, рванув его вверх, навстречу багровому огню. Королевская мантия уродливой, черной крысой взметнулась по стене. Палач за его спиной глухо, одобрительно ухмыльнулся, сделав полшага вперед, а Кайра лишь сильнее сжала бледные губы. — Чье золото?! Чья дьявольская печать стояла на бумагах, которые ты прятал на своей груди?!
Узник обмяк в руках короля, точно тряпичная кукла. Из его горла вырвался жалкий, судорожный всхлип, он зажмурился, не смея выносить ослепительного блеска королевского венца, и из его затрепетавших губ вместе с кровавой пеной поползли слова:
— Филипп… король Филипп Стаффорд… — зарыдал несчастный, судорожно хватая ртом воздух и содрогаясь всем своим чахлым телом перед занесенным железом палача. — Его люди возили сундуки… Я сам, своими глазами видел оттиск его проклятого перстня на сургуче! Я знаю его знаки, ваше величество, я каждую черточку, каждую змею на том гербе помню! Пощадите… я всего лишь исполнял, это всё он… всё это Филипп…
Эдвард резко, брезгливо выпустил сукно из пальцев, и пленный кулем свалился обратно на сиденье, продолжая тихо, мелко вибрировать от ужаса. Герцогиня Кайра не шелохнулась. Из своей темной ниши она смотрела на Эдварда с леденящим любопытством. Ее точеное бледное лицо, едва тронутое багровым отсветом гаснущих углей, оставалось непроницаемым, точно лик садово-парковой статуи, застигнутой ночной бурей.
— Довольно, — обронила она, и этот короткий, тихий звук, подобно удару тонкого стилета по стеклу, мгновенно пресек жалкое, мышиное попискивание узника.
Палач в кожаном капюшоне, словно повинуясь незримому мановению руки своей хозяйки, бесшумно отступил назад, унося раскаленное железо. Тьма тотчас сомкнулась за его исполинской спиной, поглотив багровое свечение.
Эдвард тяжело дышал. Его руки, всё еще поднятые после яростного броска, мелко дрожали, а пальцы судорожно сводило, словно они всё еще сжимали грязное сукно кафтана. Венец на его голове сдвинулся набок, и одна из острых золотых ветвей безжалостно впилась в висок, но молодой король не замечал этой мелкой, земной боли. Перед его мысленным взором, застилая реальность, плясали огненные буквы, складывающиеся в одно-единственное имя — имя человека, который для него был как отец.
— Ты слышала это, Кайра?.. — хрипло, со свистом выдавил Эдвард из груди, оборачиваясь к ней. Его глаза, расширенные от ужаса и безумия, дико блестели в полумраке. — Этот червь… этот несчастный, повторил то же, что привезли пограничные гонцы. Филипп… Названный отец… Мой единственный, союзник в этой проклятой Унии… Скажи мне, что подземелье отравило мой разум! Скажи, что этот подлец — лишь кукла, обученная искусным шутом, чтобы свести меня с ума!
Кайра медленно отделилась от влажной стены. Шорох ее тяжелого платья в гробовой тишине каземата прозвучал как шуршание крыльев летучей мыши. Она приблизилась к Эдварду.
— Ваше величество, — произнесла она, в голосе послышалась ирония. — Мир, которым вы правите, устроен куда более причудливо и страшно, нежели шахматная доска в ваших покоях. Вы искали в этих подвалах истину. А Истина — это химера с двойным дном. Червь говорит то, что видел его близорукий глаз. Он видел золото Стаффордов, он держал в руках приказы с королевской печатью.
— Но я не верю! — Эдвард швырнул свои слова во мрак, точно вызывая на дуэль саму судьбу. — Филипп предан памяти моего отца Ричарда! Он любил меня!
— Любовь королей — это лишь позолота на железных шестеренках государственной машины, — тихо, с пугающей мягкостью отозвалась герцогиня. — Мой долг — оберегать ваш трон. А мой опыт говорит, что все нити ведут в замок Стаффорда. Если вы откажетесь реагировать, то бунт разнесет Ловиндейл в щепки. Если поднимете — уничтожите собственное сердце. Кем бы ни был враг, он рассчитал этот ход с дьявольским изяществом. Вас заставили сделать ход, и вы влюбом случаете теряете фигуру.
Эдвард медленно опустил голову. Венец, съехавший набок, со стуком скользнул по его бледному лбу и упал на склизкие плиты каземата, покатившись во мрак с глухим, издевательским звоном. Король даже не обернулся. Он смотрел на свои руки, освещенные факелом, — руки, которые еще вчера подписывали указы о мире, а сегодня должны были подписать смертный приговор его собственной юности.
— В любом случае… — повторил он, и эти слова сорвались с его губ сухим, безжизненным шелестом.
В глазах герцогини, обычно холодных, как полированный гагат, на мгновение промелькнуло странное, почти лихорадочное мерцание. Она наклонилась и плавным, змеиным движением подняла упавшую корону, бережно стряхнув с золотых зубцов подвальную грязь.
— Агата носит дитя, ваше величество, — тихо, произнесла герцогиня, протягивая ему венец на раскрытых ладонях. — Но не забывайте: дитя, рожденное в Ловиндейле, принадлежит не вам и не ей. Оно принадлежит короне. А корона требует крови тех, кто качает ее устои. Соперник ждет вашего хода. Если вы промедлите хоть сутки, — завтра эти подметные письма Филиппа окажутся на площадях столицы. И тогда начнется хаос, перед которым померкнет любой северный мятеж.
Эдвард вырвал венец из ее пальцев. С суровой, болезненной решимостью он водрузил его обратно на голову, глубоко вдавив острые зубья в виски, словно этот терновый обруч мог удержать раскалывающийся рассудок.
— Вызови Адемара, — отчеканил он, в его голосе больше не осталось юношеской растерянности. — Пусть его полки будут готовы выступить на рассвете. Мы поедем к Филиппу. Я поеду сам. С малым конвоем. Я хочу посмотреть в его глаза там, в его собственном замке, прежде чем эта невидимая рука столкнет нас в бездну.
— Будет исполнено, мой король, — прошептала Кайра.
Герцогиня ушла первой, оставив Эдварда наедине с его бездонным горем у железного стула узника. Но едва тяжелая дубовая дверь каземата отделила её от взора монарха, Кайра стремительно взбежала по крутой винтовой лестнице вверх.
Король Филипп, нерушимая скала, на которую опирался покойный Ричард, действительно предал. Улики были неопровержимы, и от этого правды подземелье казалось еще холоднее. Кайре было до боли, до крика жаль молодого короля — она видела, как эта весть едва не лишила его рассудка там, внизу. Но у неё, как у верного стража трона, не было права на слабость. Эдвард в отчаянии принял безумное решение: ехать к предателю с малым конвоем. Препятствовать ему сейчас, когда его сердце разбито, означало нанести ему еще один удар. Его волю нужно исполнить, но короля необходимо защитить от его собственного безрассудства.
Кайра стремительно шла по погруженным в полумрак верхним галереям восточного крыла. Шаги её были бесшумны, и лишь шорох тяжелой ткани напоминал зловещий шёпот старых призраков, выползающих из замковых щелей. Её ждала тайная встреча в городе, которая уже не имела особого значения.
Впереди, из глубокой, зашторенной гобеленом ниши, соткалась массивная фигура. Герцог Адемар стоял, скрестив руки на груди, ожидая исхода допроса. Его суровое лицо в полумраке казалось высеченным из гранита.
Кайра замедлила ход. В этом мертвенном, синеватом сиянии, разрывавшем ночную темень галереи, огромный силуэт маршала казался единственной незыблемой вещью во всем Ловиндейле. Против воли в ее сознании, утомленном подвальным кошмаром, ожил призрак из далекого прошлого. Залитые солнцем коридоры дворянской школы, беззаботный смех и этот самый Адемар — тогда еще юный, отчаянный, не знавший шрамов и горечи потерь. Их первая любовь была словно стихия, и пахла весенней лавандой. Но выпускной день стал для Кайры точкой невозврата. Она слишком рано поняла, каков истинный вкус власти, как слепы короли и как хрупок трон, под которым вечно копошатся змеи. Чтобы спасти корону, она сознательно принесла свою жизнь в жертву. Она вырвала из груди живое сердце и заменила его безупречным, холодным механизмом государственного долга, оставив влюбленному в нее Адемару лишь пепел их общего завтра.
Он нес эту безответную, тяжелую любовь через годы, как неизвлекаемый осколок под ребрами, оставаясь ее верной тенью. Лишь однажды железная броня Кайры дала едва заметную трещину — когда покойный король Ричард в ярости изгнал Адемара из столицы. В ту ночь, глядя вслед его уходящему отряду, герцогиня впервые ощутила, как леденящий ужас одиночества сжимает ее горло, как невыносимо дорог ей этот суровый воин. Ей хотелось бросить всё, сорвать с себя придворные шелка и уехать за ним. Но она устояла. И вот теперь он снова стоял здесь, готовый по первому ее слову пойти в огонь.
Кайра подошла ближе. Лунный луч скользнул по ее лицу, на мгновение смыв бесстрастие и обнажив бездонную, смертную усталость.
— Какая величественная живая статуя посреди темной галереи, — раздался в полумраке её привычный, слегка насмешливый голос. — Даже не знаю, герцог, стоит ли мне испугаться… или, может, отвесить тебе самый глубокий реверанс за такую бдительность?
Адемар не шелохнулся. Он продолжал стоять, скрестив мощные руки на груди, и лишь тяжелый, внимательный взгляд его темных глаз переместился на лицо подошедшей герцогини. Его хладнокровие, было непробиваемым.
— Кайра, прекрати, — Адемар шагнул навстречу, его бас сорвался на хриплый шёпот. — Из подвала тянет могильной сыростью, а у тебя пальцы дрожат, хоть ты и прячешь их в складках платья. Ты меня не обманшь. Посмотри на меня. Что там произошло? Что с мальчиком?
— Наша идеальная Уния разлетается на куски, Адемар, вот что произошло, — колкая улыбка мгновенно исчезла с её губ, уступив место пугающей, мертвенной бледности. — Филипп Стаффорд предал нас. Все чернильные подписи, все перехваченные письма — чистая, неопровержимая правда. Он поднимает северные провинции. А Эдвард... Эдвард в безумном отчаянии, он приказал седлать коней. На рассвете он едет к Филиппу сам. Один. С жалким конвоем в сорок палашей.
Герцог молчал несколько секунд. Его гранитное лицо не выдало ни удивления, ни гнева. Он лишь крепче сжал челюсти, обдумывая услышанное.
— Филипп? — Адемар едва заметно качнул головой, в его сухом тоне проскользнуло глубокое, взвешенное сомнение. — Это не вяжется, Кайра. Стаффорд — старый, прожженный лис, но он не самоубийца. Он держал на своих плечах трон Ричарда. Зачем ему подставлять шею под топор сейчас, когда Уния только обрела равновесие? Ты уверена, что эти бумаги — не искусная фальшивка наших врагов? Нас могут сталкивать лбами.
— Я проверяла лично, Адемар, — её голос надломился, и в нем впервые зазвучала глухая, отчаянная мольба. Она шагнула ближе, почти вплотную, и маршал уловил едва заметный, родной аромат лаванды, смешавшийся с запахом сырых казематов. — Это его почерк. Его сургуч. Его личные шифры. Ошибки быть не может, как бы нам обоим ни хотелось верить в обратное. Филипп предал. И Эдвард скорбит от этой правды. Если сейчас ты — его последняя опора — пойдешь наперекор его воле, ты убьешь в нем короля быстрее, чем северные мятежники. Ты должен выслушать его через час, склонить голову и согласиться. Как верный слуга.
Адемар тяжело вздохнул, и его ладонь медленно опустилась на эфес палаша.
— Покорно смотреть, как мальчишка добровольно идет в пасть к волку, будь он трижды Филипп? — тихо, с суровой сдержанностью произнес он. — Сорок палашей — это ничто, Кайра. Если Стаффорд действительно пошел на измену, он не станет разговаривать. Это тактический тупик. Зачем ты требуешь от меня слепого послушания сейчас, когда государь совершает фатальную ошибку?
— Да! Требую! — в её глазах, всегда напоминавших холодные зеркала, впервые за столько лет блеснули злые, горячие слезы. Министр окончательно осыпалась. — Потому что ради этой проклятой короны я когда-то вырвала собственное сердце, Адемар! Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я забыла наше прошлое? Помнишь, как ты собирал для меня лаванду, как мы клялись друг другу, что будем вместе? Я ведь любила тебя. До безумия любила! Но я увидела, в какой грязи и крови задыхается престол. Я сознательно разбила нашу жизнь на осколки. Я бросила тебя ради Ловиндейла!
Герцог, видавший сотни смертей, замер. На его суровом лице, привыкшем скрывать любые чувства, отразилась глубокая, застарелая боль. Он не перебивал её, ловя каждое слово, которое ждал услышать всю свою жизнь.
— Когда Ричард в припадке самодурства изгнал тебя из столицы, — продолжала Кайра, и её шёпот резал тишину галереи подобно стеклу, — я всю ночь стояла у витражного окна. Я смотрела, как факелы твоего отряда медленно гаснут в тумане. Мне хотелось сорвать с себя эти душные кружева, швырнуть государственные ключи в лицо королю и бежать за тобой. Пешком, без оглядки, только бы быть рядом! Но я осталась. Наступила себе на горло. И если ты сейчас разрушишь приказ Эдварда, если востание поглотит Ловиндейл — окажется, что вся моя искалеченная, прожитая вхолостую жизнь была напрасной жертвой. Я не позволю нашему прошлому сгореть зря.
Он медленно поднял руку и огромная, мозолистая ладонь аккуратно коснулась её щеки, убирая выбившийся локон. В этом жесте старого солдата было больше нежности, чем во всех придворных балладах.
— Твой взгляд приказал мне уехать тогда, Кайра, — тихо, со всей своей выдержанной преданностью ответил он. — Только твой взгляд. И я терпел этих дворцовых змей все эти годы только потому, что знал: в этих стенах есть ты. Хорошо. Раз ты так уверена в уликах… пусть мальчик думает, что он едет один, гордый и независимый. Я приму его приказ. Но моя конница… мои лучшие всадники выступят следом. Без знамен, без труб, растворившись в придорожных лесах. Мы будем идти в полудне пути за его конвоем. Если на севере захлопнется капкан — я выжгу замок Стаффорда до основания, но вытащу нашего короля. Ради него. И ради тебя. Как и всегда.
Кайра слабо, призрачно улыбнулась — той самой тёплой улыбкой, которую он помнил из их далекой юности.
— Пообещай мне кое-что, Кайра, — Адемар перехватил её руку, удерживая её ладонь в своей. Его взгляд оставался твердым, но в глубине читалась щемящая надежда. —Хотя бы один вечер. Мы просто уедем в наш старый лавандовый сад. Пообещай мне.
Кайра тихо вздохнула, медленно отнимая ладонь и делая шаг назад, туда, где сгущались тени коридора.
— Обещания в Ловиндейле — слишком дорогое сокровище, — тихо ответила она.
Адемар отпустил её руку не сразу. Он развернулся и тяжёлым, но абсолютно бесшумным шагом направился по галерее. Его массивная фигура растворилась в полумраке так же быстро, как и появилась.
Герцогиня осталась одна перед витражным окном. На её лицо снова вернулась привычное состояние. Ни один случайный свидетель не смог бы сейчас догадаться, что всего минуту назад эта женщина плакала и говорила о любви. Она скользнула взглядом по пустым плитам пола, где только что стоял Адемар, и сделала глубокий, ровный вдох, прогоняя из мыслей остатки лавандового запаха своей юности.
Кайра повернулась и скользнула к боковой лестнице. Замковые стены, казавшиеся нерушимыми, вдруг начали сужаться, превращаясь в гротескную табакерку, из которой ей необходимо было вырваться. Оставив позади застывшую галерею, она спустилась к потайному выходу и покинула замок, растворяясь в ночи.
В то же самое мгновение, когда тяжелая потайная дверь за спиной герцогини захлопнулась с глухим металлическим щелчком, Эдвард сидел неподвижно в кабинете, уставившись в одну точку, словно его внезапно поразил тот же страшный недуг, что превращает живых людей в бездушные статуи. Пальцы по-прежнему сжимали проклятый клочок бумаги с подписью Филиппа. Весь его мир, еще вчера казавшийся прочным и нерушимым, превратился в груду разбитого стекла. Вера была уничтожена, гордость растоптана. Он ждал герцога.
И так, дорогой читетель фигуры окончательно заняли свои места на шатких подмостках Локрдинской Унии. Маятник судьбы был пущен в ход безжалостной рукой, и теперь его уже нельзя было остановить. Маленькие деревянные фигурки — обманутый, разбитый король, скованный долгом суровый герцог и несчастная герцогиня, замуровавшая собственное сердце в железный корсет — послушно задвигались по предначертанным кругам этой музыкальной табакерки. Каждый из них верил, что действует по своей воле, не замечая тянущихся к потолку невидимых нитей. Но пружина внутри Унии сжималась всё сильнее, колеса цеплялись друг за друга с противным, режущим ухо скрежетом, и до финального, сокрушительного «щелчка», который выбросит их всех со сцены прямо в мусорный ящик истории, оставалось совсем немного времени.
Последний толчок лавандового сердца
Приходилось ли Вам, когда-нибудь наблюдать за работой ярмарочного кукольника, чьи загрубевшие пальцы дергают за едва заметные нити, заставляя деревянных паяцев имитировать страсть, доблесть или скорбь? Как часто мы, кичась свободой воли, не замечаем, что наши благородные порывы и тщательно взвешенные решения — лишь безупречно настроенный ход чужого часового механизма. Мы пишем сценарии, строим планы и мним себя драматургами собственной судьбы, пока зловещая пружина фатума закручивается до упора, готовая распрямиться с сухим, безжалостным щелчком. И горе той фарфоровой фигурке, что возомнила, будто способна перерезать удерживающие её шнуры.
Город встретил герцогиню удушливым, маслянистым туманом, в котором редкие уличные фонари двоились и троились, напоминая глаза огромных ночных насекомых. Кайра, закутанная в глухой дорожный плащ, шла по булыжной мостовой. Её безупречные туфли тонули в этой вязкой жиже. Город в этот час напоминал сломаную шарманку: из подворотен доносился механический, скрежещущий хохот пьянчуг, а флюгеры на крышах крутились с противным, визгливым писком, хотя ветра не было вовсе.
Нужный тупик у старой аптеки «Под золотым единорогом» встретил со всеми церемониями. Здесь пахло прогорклым жиром, сушеными жабами и болотной гнилью. В глубине двора, прислонившись к покосившейся стене, неподвижно стояла фигура. Огромный раскидистый плащ делал человека похожим на сломанный зонт или на зловещую хищную птицу, заснувшую на лету. Когда Кайра приблизилась, фигура дернулась — резко, словно её дернули за невидимую нить. Из-под глубокого капюшона высунулся острый, птичий нос и блеснули круглые, совершенно неподвижные очки-кругляши, отразившие гнилостный свет далекого фонаря.
— Вы опоздали, герцогиня, — проскрипел незнакомец. Его голос напоминал шуршание сухих крысиных лапок по пергаменту
Кайра остановилась, заставив себя проглотить подступившую к горлу тошноту. В присутствии этого существа её всегда охватывал липкий, противоестественный страх.
— Остынь, Кристиан, — сухо оборвала она, стараясь, чтобы её голос звучал весомо среди этого искривленного пространства. — У меня нет времени на твои ярмарочный драмматизм. Золото Филиппа и его письма уже у короля. Эдвард едет на север на рассвете. Говори, что еще ты разузнал? Зачем ты вытащил меня сюда из замка?
Он вытянул из рукава длинную, костлявую руку с тонкими, похожими на паучьи лапки пальцами, и поправило очки.
— О, маленькая, гордая Кайра думает, что она держит нити, — прошипел он, подаваясь вперед, так что из-под капюшона пахнуло могильной землей. — Король едет на север? Как мило, как предсказуемо! Старый Филипп расставил свои фарфоровые капканы так искусно. Вы нашли письма, герцогиня? А вы не подумали, кто именно позволил вашим людям их найти? Вы принесли мальчику-королю яд в красивой обертке. Настоящий кукловод сидит не на севере. Он гораздо ближе к вам чем вы думаете.
Кайра почувствовала, как под корсетом бешено, испуганно заколотилось сердце, словно пойманная птица. Ей стоило огромных усилий сохранить лицо полное холодного высокомерия.
— Ты бредишь, Кристиан, — процедила она, делая шаг назад, ближе к спасительному выходу из тупика. — Письма подлинные. Печать Филиппа, его почерк… Эдвард лично допрашивал заговорщиков на границе. Все улики ведут к Стаффорду!
— Улики! — Кристиан вдруг схватился руками за голову, и из-под его капюшона донесся не издевательский смех, а судорожный, испуганный всхлип. Очки-кругляши дико блеснули в темноте. — Да, они безупречны! Но Филипп Стаффорд невиновен, клянусь преисподней! Старик предан Ловиндейлу до гроба. Его просто сделали идеальной, кровавой ширмой!
Кайра застыла, чувствуя, как внутри всё леденеет.
— Что ты имеешь в виду? Говори толком!
— Это Людовик! — Кристиан подался вперед, его обтянутые кожей пальцы мелко дрожали, цепляясь за плащ Кайры. — Настоящий кукловод сидит на верховном престоле Унии! Это его люди сфабриковали заговор Стаффорда. Людовик подбросил вам эти письма, зная, что твоя хваленая разведка уцепится за них, как гончая! План в том, чтобы выставить Филиппа виновным. Сейчас весь Ловиндейл, весь двор и все войска заняты только одним — подготовкой к неминуемому конфликту на севере. Все ослепли, Кайра! Все потеряли бдительность, уткнувшись в эти фальшивые карты и донесения! И пока Ловиндейл будет собирать полки, Людовик… Людовик разыграет карту спасителя. Он войдет сюда со своей армией под предлогом защиты, раздавит Стаффорда, казнит его — и вся Уния, вся корона Грейстоков и Стаффордов упадет к нему в руки!
В голове Кайры, словно куски разбитого зеркала, со свистом начали соединяться детали. Все потеряли бдительность... Уткнулись в подготовку к войне... И тут её прошиб ледяной пот. Страшная, удушливая догадка ударила под дых. Если Людовику нужна вся Уния без единого выстрела в столице... если он хочет занять трон Ловиндейла как законный защитник... ему не нужен живой король Грейсток. И ему тем более не нужен наследник, которого прямо сейчас носит под сердцем Агата.
— О Боже... — выдохнула Кайра, её лицо стало бледнее тумана. — Эдвард... Агата... Они в замке. Они в смертельной опасности!
— Что? — Кристиан растерянно моргнул из-под очков. — Опасности? Я... я не знаю, про убийство мне ничего не говорили, я узнал только про заговор против Филиппа...
— Идиот! Нас отвлекли! — Кайра с силой оттолкнула информатора и резко развернулась к выходу из тупика, готовая бежать назад в замок так, словно от этого зависела жизнь всей страны. И это было правдой. — Нужно предупредить Адемара! Поднять гвардию!
Но стоило ей сделать шаг, как из темноты тупика донесся резкий, сухой звук. Щелк. Кристиан даже не успел вскрикнуть. Тяжелый арбалетный болт с отвратительным хрустом пробил его грудь насквозь. Несчастный информатор дернулся, и тяжело рухнул в грязь мостовой. Из тумана, бесшумно блокируя единственный выход из подворотни, выросли четыре массивные фигуры. На их плащах не было опознавательных знаков, но обнаженные широкие клинки хищно ловили гнилостный свет далекого фонаря. За их спинами стоял арбалетчик, спешно перезаряжающий оружие.
— Какая досада, миледи, — раздался из тумана насмешливый, зловещий голос предводителя нападавших. Он сделал неторопливый шаг вперед. — Вычеркните замок из списка ваших сегодняшних визитов. Дорога туда закрыта. Насовсем.
В минуты, когда обычный человек цепенеет от ужаса, к истинно благородным натурам возвращается то ледяное хладнокровие, которое трусы принимают за безумие. Кайра не позволила себе ни единого вздоха слабости. Одним резким, изящным движением она сбросила намокший дорожный плащ, стеснявший свободу рук.
— Закрыта? — Кайра выпрямилась, и в её руке тускло блеснул длинный граненый мизерикорд, а левая легла на резную рукоять утяжеленной даги. Она окинула нападавших ледяным, пронизывающим взглядом. — Какое неважное воспитание, господа. Меня учили, что дорогу благородной даме уступают, а не преграждают. Кто же ваш учитель танцев? Неужели сам Людовик?
— Наш учитель — золото, герцогиня, — грубо захохотал первый из наемников, сочтя, что перед ним лишь хрупкая женщина. Он занес тяжелый пехотный тесак. — И оно велит нам не затягивать этот разговор!
Он ринулся вперед с размашистым, неотесанным выпадом, надеясь одним ударом оборвать хрупкую жизнь. Но расчет его оказался слишком жалок. Кайра уклонилась — плавно, как уходят от удара лучшие мушкетеры Мадиса. Тяжелая сталь лишь со свистом разрезала сырой воздух подворотни. В ту же секунду, прежде чем нападавший успел осознать свой промах, длинное острие мизерикорта снайперски точно скользнуло под его подбородок, прямо в незащищенный стык кольчуги и шлема.
Мужчина захрипел, его глаза дико округлились, и он тяжело, со звоном повалился на булыжную мостовую. Двое других, растеряв всю спесь, атаковали одновременно, действуя слаженно и яростно. На узком пятачке у старой аптеки завязался суровый, стремительный бой. Клинок сталкивался с клинком, высекая искры в тумане; подошвы скользили по жиже, но Кайра защищалась с тем отчаянным азартом, какой являют загнанные в угол животные. Она приняла сокрушительный удар на стальные дужки даги, выдержав тяжесть чужого меча, и тут же, совершив молниеносный финт, нанесла ответный укол под щит противника. Грани её клинка глубоко распороли бедро нападавшего. Мужчина вскрикнул, его колено подкосилось, и он осел на камни, пачкая булыжники кровью.
— Проклятье, держи её! — в панике выкрикнул арбалетчик позади, лихорадочно сражаясь с заклинившим воротом своего оружия. — Она нас всех перережет!
Последний мечник заметно пал духом. Он тяжело дышал, пятясь под стремительным, выверенным натиском герцогини. Кайра уже видела просвет в тумане, ведущий к главной улице. Еще пара шагов — и она вырвется из этой проклятой западни!..
— Не так быстро, миледи, — раздался новый, вкрадчивый голос прямо у неё за спиной.
Судьбе, столь капризной к отважным сердцам, угодно было разыграть последнюю карту. Плотный туман послужил надежным укрытием для того, чьего присутствия Кайра не могла предугадать. Из глубокой ниши заколоченного окна бесшумно отделилась громоздкая тень — пятый, доселе хладнокровно выжидавший финала схватки.
Кайра уловила движение воздуха слишком поздно. Она успела лишь начать спасительный полуоборот, оборвав свою последнюю фразу на полуслове, когда тяжелый обух меча с глухим, сокрушительным стуком обрушился ей на затылок.
В то же мгновение мир вокруг взорвался ослепительной вспышкой и погас. Оружие со звоном выскользнуло из ослабевших пальцев. Лавандовое сердце сделало последний, судорожный толчок, и благородная дама без чувств упала на грязные, холодные камни подворотни, поглощенная непроницаемым мраком.
А над Ловиндейлом тем временем смыкалась всё та же зловещая, маслянистая ночная мгла. Ледяная сырость городских закоулков, где только что оборвался крик, казалось, просачивалась сквозь толстые гранитные стены замка, оседая тяжелой, давящей тревогой в королевских покоях.
Эдвард устало потер переносицу. На дубовом столе, лежал очередной доклад из бунтующих провинций. Свечи исходили горьким воском, тени в углах просторного кабинета казались густыми и неподвижными. Молодой король то и дело бросал беспокойные взгляды на темные окна: предчувствие беды, глухое и неотвязное, ворочалось в груди, словно он затылком ощущал, как рушится вся его жизнь.
Временами королю чудилось, будто этот маслянистый ночной туман, что укутал сегодня улицы Ловиндейла, сумел просочиться сквозь щели тяжелых оконных рам прямо сюда, в самое сердце замка. За окнами стояла тишина, какая бывает лишь перед сильной бурей, и этот глухой, давящий мрак за стеклом необъяснимо тревожил его. Эдвард не мог знать, что в эти самые минуты на грязных, холодных камнях без чувств лежит один из тех людей, на чью преданность он уповал больше всего.
Дверь приоткрылась без звука. Человек в ливрее слуги вошел, неся на серебряном подносе кувшин с вином. Эдвард даже не поднял головы.
— Поставь на край и ступай, — глухо бросил он.
Ответа не последовало. Вместо этого шёлковая салфетка слетела с подноса на пол. Эдвард вскинул глаза, уловив смазанный силуэт, резкий прыжок вперед и тусклый блеск узкого лезвия, шедшего ровно под кадык.
Королевский титул, парча, условности — всё это слетело с Эдварда в одно мгновение. В голове не успело оформиться ни одной мысли, но тело, из которого в Адервиле три года методично выбивали изнеженность, сработало само, на чистых, вбитых до костей рефлексах. Инстинктивно, ломая изящную придворную осанку, Эдвард рухнул боком на стол. Сталь с противным визгом пропорола сукно прямо там, где мгновение назад была его шея. Тянуться за мечом, висевшим на спинке стула, было долго — на тренировках Адемар за такое промедление ломал ребра тяжелым шестом. Эдвард просто выбросил вперед руку, перехватывая запястье убийцы, и всем весом навалился сверху. Они с грохотом перевернули массивный стол. Подсвечники полетели на пол, гаснув на лету и погружая комнату во мрак, разбавленный лишь бледным лунным светом из окна. Оказавшись на полу, убийца попытался достать Эдварда свободной рукой, но молодой король уже не контролировал себя — им правила та самая слепая, злая ярость, с которой он когда-то бился на раскисшем плацу. Перехватив первое, что попалось под руку — тяжелый чернильный прибор, — Эдвард наотмашь, с хрустом, впечатал его в лицо нападавшего. Раз, еще раз. Мужчина под ним обмяк, глухо захрипев и заливая ковер кровью. В этот же миг у окна тяжело колыхнулась плотная портьера.
Из тени шагнул второй — коренастый, в кожаном поддоспешнике, с коротким пехотным палашом в руке. В груди Эдварда похолодело. Агата. Пронеслось в голове.
Убийца шел медлено, держа клинок низко, явно ожидая дуэди. Эдвард не стал давать ему этого шанса. Вскочив на ноги, он с диким, животным рыком швырнул во врага перевернутый стул и, не дожидаясь, пока тот отлетит, бросился наперерез, на ходу выхватывая собственный меч, который упал к его ногам когда улетел стул.
Мечи столкнулись. Нападавший был сильнее, он легко смял торопливую защиту короля и глубоко рассек Эдварду предплечье. Но боль лишь сильнее разозлила парня. Плевав на позиции и стойки, Эдвард просто протаранил мужчину корпусом, сбивая с ног, и они покатились по полу. В этой грязной, удушливой возне Эдвард сумел освободить правую руку и бешено, несколько раз вогнал короткий кортик врагу под доспех, туда, где стыковались кожаные пластины.
Когда мужчина под ним перестал дергаться, Эдвард, шатаясь и зажимая рассеченное, залитое кровью предплечье, поднялся на ноги. Он рванул на себя тяжелую дубовую дверь кабинета и выскочил в галерею. В коридоре царил кромешный ад. Факелы были сбиты и растоптаны, в полумраке стоял густой запах пороховой гари и свежей крови. Где-то внизу, у парадной лестницы, глухо звенело железо, раздавались крики и топот десятков ног, но разобрать в этой темноте, кто бьется и с кем, было невозможно. Прямо из этой дымной темени на Эдварда на полной скорости вылетела огромная фигура с обнаженным палашом. Король инстинктивно вскинул оружие, готовый принять последний бой, но в бледном лунном свете, пробивавшемся сквозь узкое окно, показался знакомый, грубый силуэт. Герцог Адемар. Его плащ был изодран, левый рукав темнел от крови, а на лице запеклась чужая гарь. Увидев Эдварда, он резко затормозил, едва не сбив его с ног, и мертвой хваткой вцепился в плечо короля — так, что затрещала ткань куртки.
— Живой! — хрипло выдохнул Адемар, дико озираясь по сторонам. — Что за чертовщина здесь происходит? На меня напали прямо по пути к тебе, в замке полно чужаков, гвардия мечется! Пойдем, Эдвард, нужно прорываться к главным казармам!
— Нет! К черту казармы! — Эдвард почти закричал, вцепляясь в ответ в изрубленный доспех герцога. Его голос сорвался, и в этот момент перед лицом смертельной опасности он снова выглядел испуганным мальчишкой. — Агата… Они в ее крыле! Убийцы были прямо у меня в кабинете, Адемар! Они идут к ней! Скорей!
Герцог на мгновение застыл. Его тяжелый, волчий взгляд полыхнул леденящим испугом.
— Держись за мной, — жестко, как на плацу, приказал Адемар, перехватывая палаш поудобнее. — Не отставать ни на шаг. К покоям королевы — бегом марш!
Они мчались по бесконечной анфиладе Ловиндейлского дворца, словно сквозь галерею кошмарного сна, рожденного воспаленным умом живописца. Ночной туман, стянувший город удушливым саваном, просочился под высокие готические своды, где смешался с едкой пороховой гарью. В этом зыбком полумраке бледные лучи луны выхватывали из темноты лишь, изломанные тени. Пространство, прежде дышавшее придворной роскошью, теперь казалось зловещим лабиринтом: за каждым мраморным изваянием былых монархов, за каждой тяжелой портьерой из багрового бархата угадывалось присутствие затаившейся смерти. Издалека, из глубины парадных залов, доносился глухой, раскатистый гул железа и те странные, обрывистые вздохи, что знаменуют внезапную смерть.
У поворота к большой галерее искусств, где под слоем вековой патины тускло поблескивали рамы фамильных портретов Грейстоков, дорогу им преградили трое наемников, они застыли в полумраке, точно каменные изваяния, выставив вперед узкие пехотные копья с широкими, гранеными наконечниками.
— Трое... — сорвалось с губ Эдварда. Короткий выдох потонул в шорохе шагов; молодой король на бегу перехватил рукоять меча, липкую от пота и чужой и своей крови.
— Одним выпадом, Эдвард. Не теряй темпа, — отозвался Адемар. Его голос, прозвучал на удивление тихо и ровно. Герцог даже не замедлил своего размашистого, стремительного шага.
Адемар, коротким, неуловимым движением кисти рассек древко первого копья, заставив стальной наконечник со звоном отлететь на паркет. В то же мгновение, не теряя изящества линии, герцог сместился вправо. Тяжелый наплечник с глухим стуком встретил грудь ошеломленного врага, а палаш, описав идеальную дугу, скользнул назад, аккуратно и безжалостно входя под подбородок второго нападавшего, как раз туда, где заканчивались латы.
Эдвард, следовавший за наставником след в след, принял на себя последнего стража. Наемник оказался искусен: разгадав маневр, он сделал быстрый, коварный финт, и граненый наконечник его оружия с треском распорол парчовый рукав короля, пустив тонкую струйку крови по бледной коже. Но эта боль лишь вернула Эдварду безупречную, холодную сосредоточенность. Уходя с линии атаки легким вольтом, как учили на утренних занятиях в Адервиле, он присел, пропустив смертоносную сталь над плечом, и выверенным, выпадом вогнал свой клинок врагу под ребра. Чужак лишь глухо, удивленно охнул, выпуская оружие из слабеющих пальцев.
Они оставили падающие тела позади, даже не удостоив их взгляда. Подошвы сапог скользили по дорогому дереву, местами уже покрытому темными пятнами, а раненое в кабинете предплечье Эдварда становилось все тяжелее. Дыхание жгло грудь, сердце колотилось у самого горла, это был удушающий, роковой ужас перед безмолвием, что ждало их впереди.
У подножия винтовой лестницы, ведущей в покои королевы, из темноты вынырнули еще двое. Один из них высоко держал факел, и багровое, трепещущее пламя на миг ослепило бегущих. Второй наемник нанес рубящий удар сверху, и сталь с диким, скрежещущим визгом прошлась по металлу наплечника Адемара, высекая целый веер ярких искр. Герцог лишь пренебрежительно хмыкнул. Едва заметный поворот корпуса, короткий укол — и факельщик, потеряв равновесие, кубарем полетел вниз по каменным ступеням. Горящая пакля выпала из его рук, принимаясь густо коптить и поджигать старинный гобелен, на котором были вытканы сцены королевской охоты. Вспыхнувшее пламя озарило коридор багровыми, зловещими отсветами театральной декорации.
— Наверх, Эдвард, за мной, — Адемар жестко ухватил короля за перевязь меча, направляя его на крутой, узкий марш лестницы. — Там нас не смогут зажать числом.
Они влетели на второй этаж, оставляя за собой грязные, темные следы на беломраморных ступенях. В личной галерее королевы, их встретила жуткая, неестественная, поистине гробовая тишина. Ни дыма, ни отзвуков борьбы, ни единого вздоха. Лишь холодный лунный свет безмятежно лился сквозь высокие стрельчатые окна, вырисовывая на мозаичном полу правильные геометрические узоры. Эта тишина давила на сознание сильнее, чем грохот битвы. Двери, ведущие в опочивальню Агаты, были распахнуты настежь. Тяжелая дубовая створка, украшенная фамильным гербом и позолотой, была грубо сорвана с верхних петель и сиротливо прислонена к стене — безмолвный монумент скоротечной трагедии. Эдвард замер на пороге, чувствуя, как всё его существо сковывает ледяной панцирь. Меч в его руке дрогнул, опустившись острием к полу. Комната была разграблена. Шёлковые балдахины огромной кровати были безжалостно сорваны и лежали на полу бесформенной грудой, напоминающей сброшенную змеиную кожу. Изящное бюро из розового дерева было перевернуто, его потайные ящички выпотрошены, а личные письма королевы мелким белым сором усеивали ковер.
Но Эдвард не видел этого. Его взгляд, остекленевший и неподвижный, был прикован к центру комнаты. Агата лежала навзничь возле разорванной портьеры. Ее шелковая ночная сорочка казалась ослепительно белой в лунных лучах, и оттого еще страшнее выделялось темное, быстро ширящееся пятно у нее на груди. Тонкие пальцы молодой женщины были судорожно вплетены в бахрому ковра, словно в последние секунды жизни она пыталась удержаться за ускользающий мир. Глаза ее были полуоткрыты, устремлены в расписной потолок, но в них уже не было ничего, кроме отражения равнодушного ночного неба. Округлившийся живот под растерзанным шелком — там, где под сердцем она носила его ребенка, наследника престола Грейстоков, — теперь казался зловещим, застывшим холмом, над которым безвозвратно сомкнулась тень смерти. Одним ударом убийцы оборвали две жизни, выкосив корень его династии.
— Нет… — этот звук, едва похожий на человеческий голос, сорвался с губ Эдварда.
Оружие со звоном выскользнуло из его ослабевших, покрытых чужой кровью пальцев. Забыв обо всем на свете — о погоне, об измене, о бьющемся внизу замке, — молодой король рухнул на колени перед телом жены. Его трясущиеся ладони коснулись ее щеки. Кожа Агаты уже хранила тот едва уловимый, пугающий холод, который невозможно перепутать ни с чем.
— Агата… Посмотри на меня, ну же… — бормотал он, судорожно пытаясь закрыть ладонью рану на ее груди, будто его собственное тепло могло остановить неумолимый ход смерти. Его пальцы мгновенно стали липкими и багровыми. Второй рукой он, захлебываясь отчаянием, прижался к ее животу, словно пытаясь расслышать хотя бы слабый, призрачный стук маленького сердца, и он почувствовал толчок.
Адемар, застывший у двери, не издал ни звука. Его тяжелый, изрубленный палаш замер в опущенной руке. Старый волк, прошедший через десятки сражений, взглянул на распростертую на полу женщину, затем на склоненную спину своего воспитанника, и в его суровых глазах, обычно напоминавших холодный гранит, на мгновение мелькнуло нечто, груз глубокой, глухой скорби.
Но растеряность старого солдата длилась лишь секунду. Рефлексы войны, вбитые десятилетиями, взяли верх. Чутким ухом Адемар уловил едва заметный шорох за тяжелыми складками уцелевших портьер у противоположного окна. Шорох, за которым последовал сухой, едва слышный щелчок взводимого арбалетного ворота.
— Эдвард, берегись! — взревел герцог, бросаясь вперед.
Но было слишком поздно. Рок требовал своей последней, неотвратимой точки.
— Адемар! Он… — Эдвард посмотрел на герцога, но яжелый арбалетный болт, пущенный с близкого расстояния, обладал страшной, сокрушительной силой. Он пробил оконное стекло, заставив его рассыпаться хрустальным дождем, и с глухим, страшным стуком вошел Эдварду точно между лопаток, пробив парчовый колет и глубоко погрузившись в грудь. Молодой король резко выпрямился, словно его дернули за невидимую струну. Ослепительная, выжигающая вспышка боли не дала закончить фразу. Он лишь глухо, выдохнул, и из его рта потекла тонкая струйка темной крови.
Эдвард медленно, теряя опору, повалился вперед, опускаясь лицом на колени своей мертвой королевы, обнимая руками ее и так и не увидавшего свет ребенка. Мир вокруг него стремительно бледнел, растворяясь в нарастающем гуле, пока окончательно не погас, поглощенный непроницаемым, вечным мраком ночи.
Адемар, издав дикий, звериный рык, с яростью обреченного бросился на портьеру, взметнув свой палаш для последнего, страшного удара, расссекая кгрудь убийцы. В шкафу он уловил шорох, о резко потянул ручку и уже был готов нанести удар, но резко остановился, в углу сидела повитуха королевы. О замер. Герцог тяжело, непреклонно повернулся. Он посмотрел на кровать. В его груди не осталось места для скорби — ее вытеснила глухая, леденящая сосредоточенность. Он не знал, кто этот враг, дерзнувший среди ночи вырезать королевскую семью, не знал, откуда в коридорах дворца взялись эти безмолвные наемники. Его глаза залила ярость, герцог перехватил палаш поудобнее, отер окровавленный рукав об изодранный плащ и, не оборачиваясь на застывшую в лунном свете трагедию, быстрыми, тяжелыми шагами вышел из опочивальни. Если замок атакован, и король мертв, оставался последний оплот, где еще теплилась жизнь — это старые нижние казармы. Там, за толстыми гранитными стенами, стояла его личная элита. Бойцы, которых он лично отбирал в Адервиле, верные псы, знающие только его приказы. Они не могли отступить без боя.
Путь к казармам лежал через парадные залы нижнего яруса, этот путь нужно было прорубать. Адемар шел по винтовой лестнице, мимо дымящегося гобелена, чутко вслушиваясь в каждый шорох. Дворец, еще три часа назад бывший символом нерушимой власти Грейстоков, теперь напоминал растревоженное змеиное гнездо. На выходе с лестницы на него вывалилась целая группа — четверо наемников в глухих шлемах, тащивших охапку награбленного серебра. При виде гигантской фигуры герцога, залитой кровью, они бросили добычу, и сталь снова сошлась со сталью. Один из чужаков попытался достать Адемара длинным фламбергом, но старый волк, проскочив под опасным изгибом лезвия, коротким ударом гарды раздробил ему челюсть, а обратным движением палаша рассек горло второму. Остальные двое, не приняв боя, в ужасе отпрянули назад, растворяясь в дымных переходах. Герцог не стал их преследовать. Он прорывался вниз, к переходу, ведущему во внутренний двор и к казарменным постройкам. Чем ближе Адемар подходил к цели, тем отчетливее сквозь грохот разграбления дворца доносился, слаженный, отзвук боя. Рванув на себя кованую дверь, ведущую в преддверие нижних казарм, Адемар оказался в длинном сводчатом коридоре, под потолком которого колыхался густой дым.
Его встретила баррикада. Из перевернутых дубовых столов, сундуков с амуницией и тяжелых оружейных стоек его люди соорудили безупречный заслон. Перед баррикадой валялся добрый десяток тел нападавших, а за ней, выставив вперед частокол тяжелых пехотных мечей и держа наготове заряженные мушкеты, замерли его дюжина выживших бойцов в вороненых адервильских кирасах, закопченные, злые, с безупречной выправкой даже в этом адском полумраке. При виде герцога над баррикадой пронесся глухой, слаженный ропот облегчения. Молодой капитан, чье лицо было пересечено свежим рваным порезом, мгновенно опустил клинок и сделал шаг вперед.
— Ваша светлость! Слава богу, вы живы! — выдохнул он, удерживая позицию. — Мы держим проход уже треть часа. Нападение было внезапным, со стороны малых ворот. В замке хаос, гвардейцев нигде не видно, приказов нет! Где его величество? Где король Эдвард?!
Адемар подошел к баррикаде. В бледном свете факелов его изрубленное, мрачное лицо казалось высеченным из камня. Он обвел взглядом своих верных бойцов — последних, кто еще стоял насмерть в этой проклятой ночи.
— Эдвард мертв. Королевы больше нет. Защищать здесь больше некого, парни.
Бойцы на мгновение застыли, и над коридором повисла тяжелая, мертвая тишина, нарушаемая лишь треском догорающего факела. Вышколенные адервильские волки впервые растерянно переглянулись, они в одну секунду потеряли как короля, но и брата по оружию который вместе сними с детсва тренировался в грязи и пыли. Из полумрака заслона вышли двое — сержант Ремюс, чья вороненая кираса была глубоко прорублена в двух местах, и сержант Гаспар, утирающий рукавом свежий рваный порез на щеке. Оба они — просоленные порохом ветераны, когда-то по приказу Адемара ломавшие изнеженность молодого принца, — теперь смотрели на своего генерала с глухой, бешеной яростью.
— Мертвы... — как эхо, повторил Ремюс, и его огромные мозолистые пальцы с хрустом сжали древко эспонтона. — Значит, у этих выродков всё получилось.
Адемар резко повернул к нему голову, и его серые глаза превратились в два холодных кремня.
— Говори, Ремюс. Что вы видели? Нападение было со стороны малых ворот?
— Если бы только малых, ваша светлость! — зло выплюнул Гаспар, делая шаг вперед. Его голос дрожал от с трудом сдерживаемого бешенства. — Это это явно ненаемники. Это предательство. Чистое, спланированное, гнилое предательство тех самых господ, что заседали в Совете! Те самые почтенные мужи, вопившие о «репутации короны»!
Ремюс сплюнул кровью на паркет и глухо продолжил, чеканя слова, словно удары топора:
— Час назад, когда всё началось, мы с Гаспаром держали переход у арсенала. И мы своими глазами видели, как дворцовая гвардия — эти позолоченные куклы — открыла ворота наемникам. А командовали ими люди графа Бремвелла! Да-да, того самого благообразного старца, что так испуганно прятал свои перстни в кружевах! Его личные гвардейцы резали наших парней в спину!
— Но это лишь полбеды, герцог! — перебил Гаспар, его изрезанное лицо исказилось. — На парадной лестнице, блокируя дорогу к покоям королевы, стояли тяжелые латники герцога Валериуса. Нам швыряли под ноги пороховые петарды, а старый законник, барон Клоц, стоял в галерее со своими вечными пергаментами и зачитывал наемникам приказ об «изъятии королевских регалий по праву Унии»! Скрипел, тварь такая, точно несмазанная петля, пока его люди выламывали двери!
Герцог застыл. Полночные дела маркиза Монтеклера, о которых Эдвард так опрометчиво бросил в лицо Совету, оказались куда глубже и ширее, чем папки тайного сыска Кайры. Маркиза увели в казематы, но его союзники — Бремвелл, Валериус, Клоц — не стала дожидаться плахи. Они нанесли удар первыми. Земля, которой Эдвард грозил своим вассалам, действительно разверзлась, но поглотила она саму династию Грейстоков. Старые, чванливые гады, испугавшись за свои шкурные интересы и кошельки, просто вырезали королевский род до единого корня.
Адемар медленно перевел взгляд с Ремюса на Гаспара, а затем на дюжину оставшихся бойцов, чьи вороненые кирасы блестели в колеблющемся свете факелов. Времени на скорбь не осталось. Враг заполнял замок, и топот сотен ног гвардейцев Бремвелла и Валериуса уже доносился из глубин парадных анфилад. Слышался резкий, торжествующий свист офицерских флейт и звяканье тяжелых доспехов — изменники стягивали кольцо.
Старый маршал тяжело опустил палаш. Острие клинка со зловещим скрежетом коснулось каменного пола. Принять здесь бой против трех полков предателей — значило совершить глупость, которой он никогда не прощал своим ученикам. Королевство сгнило в самом сердце, Совет совершил переворот, и теперь его высший долг — сохранить этих выживших парней. Вывести элиту на север, к границам Адервиля, и уже оттуда, из гранитных родовых крепостей, начать настоящую, беспощадную войну.
— Мы отступаем, — глухо, с леденящей солдатской ясностью произнес Адемар. Его голос, перекрывший нарастающий гул за стеной, вернул бойцам привычную, жесткую уверенность. — Ловиндейл продан. Защищать эти стены — значит подарить Бремвеллу и Валериусу быструю победу. Гаспар, Ремюс! Забирайте всё оружие, какое сможем унести из арсенала. Орвил!
Из полумрака шеренги шагнул вперед молодой, широкоплечий рыцарь с суровым, до срока повзрослевшим лицом — Орвил. Старший воспитанник Адемара, он был на пару лет старше покойного Эдварда и Цезарио. В Адервиле, у костров, именно Орвил когда-то первым брал в руки тяжелую тренировочную рапиру, показывая младшим пример стойкости. Сейчас его вороненый наплечник был глубоко прорублен, а в глазах горела злая, сосредоточенная решимость. Он потерял друга и своего короля, но воинская дисциплина держала его крепче любых оков.
— Я здесь, ваша светлость, — отозвался Орвил, перехватывая тяжелый кавалерийский меч.
— Орвил, берешь под команду левый фланг, — приказал Адемар, его взгляд на мгновение закрепился на лице воспитанника. — Мы уходим через нижнюю пороховую галерею к скрытым конюшням восточного подгорного форта. Ремюс, Гаспар — замыкайте отход. Мы отступаем в Адервиль.
Вышколенные адервильские волки сработали слаженно, без единого лишнего слова или суетливого вздоха. Они не были крысами и не собирались прятаться в канализационных коллекторах — они уходили как солдаты, ровным, чеканным шагом под прикрытием замковых щитов. Пока Гаспар с парой солдат набивал заплечные мечи запасными пороховыми зарядами, Ремюс и Орвил заняли позицию у полуразрушенной баррикады, прикрывая отход. Передовые отряды изменников уже показались в дальнем конце сводчатого коридора. То были гвардейцы в роскошных ливреях Бремвелла, но шли они крадучись, трусливо выставив вперед частокол длинных пик и не решаясь броситься на закопченных, злых псов Адемара. Ремюс хладнокровно вскинул тяжелый мушкет, и громовой выстрел, разорвавший полумрак, заставил нападавших с криками отпрянуть назад. Густой, сизый дым заволок проход, даруя беглецам драгоценные секунды.
— Пошли! Живее, парне! — негромко, но властно скомандовал Орвил, увлекая солдат вслед за герцогом.
Тяжелая скальная дверь форта со стоном затворилась за их спинами, наглухо отсекая нарастающий гул штурмуемой цитадели. Адервильцы оказались на восточной окраине Ловиндейла — в полумраке скрытых кавалерийских конюшен подгорного форта, где в стойлах уже тревожно прядали ушами и глухо били копытами по деревянным настилам их тяжелые боевые жеребцы.
— Седлать! Без суеты! — негромко, но властно скомандовал Орвил, и бойцы мгновенно ринулись к упряжи.
Через пару минут десяток всадников во главе с Адемаром уже выкатился из ворот форта на узкие, искривленные улицы нижнего города. Ночной Ловиндейл встретил их не пустой мирной брусчаткой, а далеким, зловещим гулом. Где-то на севере, со стороны королевских площадей, небо окрасилось в багровые, злые тона — там занимался сильный пожар. Город дышал паникой: где-то в глубине кварталов надрывно и неровно бил набат, а маслянистый, удушливый туман, пришедший с реки, густой пеленой окутывал дома, крадя звуки копыт и до поры до времени пряча беглецов.
Маршал вел отряд короткими переулками, держа тяжелый палаш наголо. Справа от него, едва не задевая стременем кирпичные стены, скакал Орвил, чутко вглядываясь в каждый дымный прогал. Они не успели пройти и двух кварталов по узкой Ювелирной улице, как из тумана впереди внезапно выросла баррикада. Изменники действовали скоро и расчетливо: поперек мостовой были наспех повалены тяжелые купеческие телеги, бочки с дегтем и обломки строительных лесов. Из-за этого заслона полыхнули сухие, трескучие вспышки — гвардейцы Бремвелла успели выставить на перекрестке стрелков. Пули с противным визгом защелкали по граниту, одна из них срикошетила от вороненой кирасы Гаспара, выведя сноп искр и заставив воина глухо выругаться.
— Засада! Перекрыли улицу! — рявкнул Ремюс, вскидывая на ходу короткий мушкет.
— Назад! В обход через Рыбные ряды! — перекрывая грохот выстрелов, зычно приказал Адемар. — Не вязнуть в лобовой атаке, у нас нет времени разбирать эти дрова!
Маршал круто развернул коня, увлекая отряд в узкий, едва приметный проулок Квартала Ткачей, чтобы обойти злополучную баррикаду с тыла. Но конница Бремвелла уже села им на хвост — сзади послышался слаженный топот копыт и торжествующие крики погони. Пришлось пробиваться с боем. На выезде к суконным складам дорогу адервильцам преградил конный патруль изменников — шестеро латников в зеленых колетах Валериуса.
— Адервиль! Бей гнилье! — взревел Орвил, первым вырываясь вперед.
Сталь сошлась со сталью с оглушительным, сокрушительным звоном. Это была короткая, грязная свалка в тесном пространстве между высокими кирпичными домами. Орвил на полной скорости протаранил конем вражеского вожака, сбивая его на камни под копыта, и коротким ударом сверху вниз рассек шлем второму. Адемар действовал со страшным, размеренным хладнокровием — его тяжелый палаш одним махом перерубил древко выставленного против него кавалерийского копья, а обратным движением вошел в горло нападавшего. Ремюс и Гаспар, действуя плечом к плечу, довершили разгром, заставив выживших изменников в ужасе развернуть коней и раствориться в тумане.
Отряд маршала, тяжело дыша, проскочил окровавленный пятачок и свернул в глухой, темный переулок, надеясь наконец завершить обход баррикады. Здесь, за высокими глухими стенами заброшенных амбаров, туман стоял плотной, неподвижной пеленой, а звуки бушующего города на мгновение стихли, став приглушенными и далекими. Они двигались шагом, чутко вслушиваясь в темноту. Именно здесь, под низкой каменной аркой старой подворотни, конь Адемара резко всхрапнул и попятился, едва не наступив на бесформенный темный ком, лежащий прямо посреди мостовой.
— Стой, — хрипло выдохнул маршал, натягивая поводья.
Орвил мгновенно поднял руку, останавливая всадников, и первым соскочил с седла. Бойцы полукругом выставили щиты, закрывая переулок, пока маршал тяжело сходил на землю. В бледном, чахоточном свете луны, пробивавшейся сквозь дым и туман, Адемар разглядел лежащую фигуру. Сердце старого солдата, казалось, окончательно превратившееся в гранит за эту проклятую ночь, болезненно сжалось. На холодных, грязных камнях мостовой без чувств лежала герцогиня Кайра. Ее всегда безупречное, строгое темное платье было изодрано и покрыто грязной дорожной сыростью. Изящное, точеное лицо, обычно скрытое в тенях ее тайного кабинета, теперь казалось маской, высеченной из чистейшего мрамора. Непроницаемый мрак поглотил ее здесь, на подступах к замку — очевидно, убийцы Валериуса или Бремвелла выследили ее, не дав доставить те самые пахнущие сыростью бумаги.
На ее разорванном корсаже тускло и сиротливо блеснуло лавандовое сердце — тот самый редкий, изысканный кулон, символ ее безмолвной власти и преданности короне. Оно сделало свой последний, едва заметный толчок под остывающей кожей и замерло. Сзади, со стороны Ювелирной улицы, уже снова нарастал далекий, но отчетливый топот кованых сапог и звяканье лат — погоня, обогнувшая Рыбные ряды, шла по их следам. Времени на оплакивание, благородные ритуалы и погребальные речи у них не было. Ловиндейл пожирал своих защитников одного за другим.
— Ваша светлость, они близко! Сюда идут пешие латники! Нужно уходить! — негромко, настойчиво позвал Орвил, косясь на темный зев переулка и поудобнее перехватывая рукоять меча.
Адемар не произнес ни слова. Его изрубленное, мрачное лицо оставалось непроницаемым. Он лишь на мгновение опустился на одно колено перед телом женщины, которую любил всю жизнь. Огромная, покрытая запекшейся кровью ладонь герцога бережно коснулась ее холодной шеи. Он аккуратно, стараясь не повредить хрупкую серебряную цепь, снял лавандовое сердце. Медальон, исчез в глубоком кармане его походного плаща.
— На коней, — хрипло скомандовал Адемар, поднимаясь во весь свой гигантский рост. — К Малым воротам. Напролом.
Они взлетели в седла в тот самый миг, когда из-за угла переулка показались первые факелы преследователей. Теперь перед ними оставалось последнее препятствие — городские ворота. Адемар рванул поводья, бросая жеребца вперед до того, как передовые латники успели вскинуть арбалеты.
— За мной! — рявкнул маршал, и десяток тяжелых коней живым тараном вымелся из подворотни.
Они не стали петлять. Адервильцы неслись по сужающимся переулкам района Башни, выходя на финишную прямую — к Малым воротам, открывающим путь на северный тракт. Гул набата остался позади, но впереди, у самой городской черты, воздух пах совсем по-другому. Там пахло порохом и сырым железом развернутого лагеря. Когда отряд вылетел на финишную предвратную площадь, туман на мгновение разошелся, прижатый к земле жаром огромных костров. Адемар резко осадил коня, заставив копыта выбить сноп искр из брусчатки.
Ворота были заперты. Массивные дубовые створы, окованные стальными полосами, были наглухо закрыты, а подъемная решетка — опущена. Но хуже всего было то, кто караулил этот выход. Вместо привычной городской стражи Ловиндейла площадь перед воротами занимал плотный, ощетинившийся пиками заслон. Багровый свет костров выхватывал из темноты тяжелые вороненые кирасы, непривычные для этих мест глубокие шлемы-салады и — что заставило Адемара в бешеной ярости скрежетать зубами — тяжелые шелковые знамена с золотыми лилиями дома Стаффорд
— Стоять! Именем регента Валериуса и короля Филиппа! — выкрикнул офицер в богатом плаще, выступая вперед под прикрытие щитов. — Спешиться и сложить оружие!
— Орвил, Гаспар, держите фланги! — глухо, с леденящей, хирургической четкостью скомандовал Адемар, медленно поднимая палаш. Его серые глаза превратились в два холодных кремня. — Ремюс, приготовь пороховой заряд для засова. Мы не будем сдаваться этим приблудным псам. На штурм! За Адервиль!
— За Адервиль! — яростным эхом отозвался Орвил, вонзая шпоры в бока своего коня.
Они врубились в стаффордский заслон на полной скорости, используя весь вес своих тяжелых боевых коней. Маршал первым влетел в гущу пикинеров. Его тяжелый палаш одним сокрушительным махом перерубил три выставленных древка, а обратным движением развалил шлем офицеру, посмевшему встать на его пути. Орвил скакал чуть левее, прикрывая маршала сбоку. Молодой рыцарь действовал с бешеной, накопленной за эту ночь злостью: его клинок без устали рассекал наплечники и кольчуги, а конь топтал копытами тех, кто пытался подлезть под брюхо с короткими мечами.
— К воротам! Пробивайте дорогу Ремюсу! — гремел голос Гаспара, который вместе с оставшимися бойцами образовал жесткое стальное кольцо вокруг механизма решетки.
Стаффордские пехотинцы, не ожидавшие столь яростного и слаженного натиска от горстки людей, начали пятиться к стенам. Но со сторожевых башен уже донеслись сухие, резкие щелчки — арбалетчики изменников поймали беглецов в прицел.
Двое адервильских бойцов из заднего ряда с глухими стонами повалились с седел, пробитые тяжелыми болтами. Оставшаяся дюжина стремительно таяла.
— Готово! Ложись! — взревел Ремюс, отбегая от массивного замка подъемной решетки, куда он успел забить пороховой картуш со взорванным фитилем.
Грохнул короткий, яростный взрыв, окрасивший арку ворот в багровые тона. Осколки железа и щепки брызнули во все стороны. Тяжелая цепь лопнула со звенящим свистом, и подъемная решетка с жутким грохотом просела, перекосившись, но оставив достаточный проем для всадников. В тот же миг Гаспар и Орвил навалились на рычаг засова самих ворот, выбивая его из пазов тяжелыми ударами топоров. Створы со стоном приоткрылись, впуская в город чистый, прохладный воздух северного тракта.
— Уходим! Не вязнуть в бою! — скомандовал Адемар, на ходу отбивая выпад очередного стаффордского латника.
Выжившие всадники — теперь их оставалось едва ли больше десятка — один за другим проскочили в образовавшуюся щель. Из темноты площади им вслед полетели запоздалые стрелы и проклятия, но кони адервильцев уже почуяли свободу и вынесли своих хозяев на оперативный простор, прочь от Ловиндейла. Они скакали во весь опор несколько часов, не щадя ни себя, ни коней. Ловиндейл остался позади — багровое зарево пожаров постепенно тускнело, прижимаемое к земле тяжелым предрассветным небом. Чернота ночи медленно уступала место холодной, серой дымке, сочащейся с лугов.
Кони хрипели, их бока ходили ходуном, покрытые мыльной пеной вперемешку с грязью и подсохшей кровью. От былой славной элиты Адемара остался лишь десяток израненных, закопченных воинов. Они переходили на шаг только тогда, когда крутые подъемы каменистого тракта становились слишком опасными для измученных животных.
Орвил скакал чуть позади маршала. Его лицо, осунувшееся от усталости и запекшейся гари, казалось старше на десяток лет. Он молчал, сурово глядя вперед, на темнеющие вдали холмы, за которыми лежала их единственная надежда — гранитные стены Адервиля. Наконец у раскидистой старой развилки, где тракт уходил в глубокую низину, окутанную утренним туманом, Адемар поднял руку. Отряд замер. В этой глухой предрассветной тишине холмов, нарушаемой лишь тяжелым дыханием лошадей, со стороны южных дорог послышался резкий, торопливый стук копыт. Кто-то скакал навстречу — размашисто, загоняя коней на пределе сил. Бойцы инстинктивно подобрали поводья, Гаспар и Ремюс положили руки на рукояти оружия, готовые к новому, возможно, последнему столкновению.
Из серой завесы тумана, пробивая утреннюю дымку, на полной скорости вылетели двое всадников. Их дорожные колеты были покрыты пылью долгих странствий, плащи изодраны, а кони хрипели от бешеной гонки. Впереди в седле скакал Цезарио, яростно посылая жеребца вперед. Сразу за ним, чутко держа руку на эфесе и озираясь по сторонам, на таком же изнуренном коне следовал Бернард.
Цезарио, три месяца назад покинувший столицу со злобой на весь мир, теперь возвращался совсем другим человеком. Каперский принц больше не думал о мелких обидах. Ему до боли, до хрипа коней нужна была военная мощь Унии. Он летел назад, чтобы сорвать пелену с глаз Эдварда, заставить его созвать верные знамена и двинуть Экспедицию на юг, пока Триада Песков не превратила живые земли в пепелище. Но Ловиндейл сам вышел ему навстречу на этой рассветной развилке — в образе израненного, закопченного учителя и горстки его выживших псов с которыми он провел юность.
Кремонец со скрежетом натянул поводья. Его жеребец взвился на дыбы, взрывая копытами влажную колею тракта. Бернард осадил коня чуть левее, его рука инстинктивно легла на эфес, а цепкий взгляд разведчика мгновенно оценил пробитые кирасы и запекшуюся кровь на попонах адервильцев. Цезарио замер в седле, ловя тяжелый, опустошенный взгляд своего старого учителя. Ледяная бледность медленно покрывала лицо молодого воина. Герцог Адемар медленно направил коня вперед, остановившись в паре шагов от воспитанника. На его суровом лице не дрогнул ни один мускул.
Так завершился этот безумный ночной фарс, в котором нити, удерживавшие деревянных паяцев на шатких подмостках Локрдинской Унии, внезапно захлестнули петлей шеи лучших из людей. Судьба, этот капризный и жестокий ярмарочный кукольник, с глумливой улыбкой переставила фигуры на поле: пока один бешено несся сквозь туман, баюкая на груди зловещую тайну мертвых дюн и мечтая пробудить спящих, другие уже уносили прочь пепел сожженного дома. Пружина фатума распрямилась с сухим, сокрушительным щелчком, выбросив со сцены и разбитого короля, и несчастную королеву, и лавандовое сердце, застывшее на дне кармана изорванного плаща. Колеса разлаженной музыкальной табакерки ускоряли свой ход со зловещим скрежетом, и на смену фальшивому блеску корон выползала, безмолвная тьма, готовая окончательно похоронить этих маленьких героев в мусорном ящике истории под треск ломающихся декораций.
Под парусом отчаяния
Случалось ли вам заглядывать за кулисы старого ярмарочного балагана в тот глухой час, когда гаснут сальные свечи, а бродячие комедианты укладывают в тесные сундуки свои картонные королевства? Взгляните, как жалки эти гротескные фигурки с их намалеванными улыбками и фальшивыми коронами, когда жестокая рука кукловода швыряет их в темноту! Мы так слепо верим в незыблемость театральных подмостков, по которым ступаем, так гордимся своей суверенной волей, не замечая тонких, полупрозрачных нитей, тянущихся к нашим суставам из инфернальной тьмы за кулисами. Именно в такой роковой час мы застаем наших героев на раскисшем от слез неба Локардельском тракте...
Дождь колотил по раскисшему тракту, превращая серую грязь в месиво. Лошади тяжело, хрипло дышали, выпуская пар из ноздрей. Цезарио замер в седле, ловя тяжелый, опустошенный взгляд своего старого учителя. Герцог Адемар медленно направил коня вперед, остановившись в паре шагов от воспитанника. На его суровом лице не дрогнул ни один мускул. Изрубленный герцог молча опустил руку в карман походного плаща, и его пальцы намертво стиснули безжизненное, холодный кулон Кайры. По его лицу текла дождевая вода, смешиваясь с копотью и засохшей кровью. Из старого, несгибаемого волка словно сняли шкуру. Наследников нет. Династия Ловиндейла мертва. Всё, что он защищал все это время, превратилось в прах. Перед ним оставался только Цезарио — последний, кого он любил как сына, последняя живая душа в этой ледяной пустыне.
— Ты опоздал, мальчик мой... — голос Адемара хрипел, срываясь на сиплый шепот. Маршал судорожно глотнул воздух, словно задыхаясь. — Все кончено. Эдварда... Эдварда больше нет.
Цезарио качнулся в седле, будто от удара в челюсть. Воздух застрял в груди. Он рванул поводья, подаваясь вперед:
— Что? Что ты несешь, Адемар?! Как нет?!
— Наемники... — Адемар выплюнул это слово вместе со сгустком дождевой воды и темной крови. Его пальцы внутри кармана сжались так крепко, что острые края кулона — этого последнего, хрупкого талисмана погибшей любви — едва не прорезали грубую ткань. — Они вырезали замок ночью. Действовали безжалостно. Агата лежала навзничь возле разорванной портьеры, шелковая сорочка в крови... Она была беременна, Цезарио.
Старый маршал с трудом перевел дыхание, и его глаза на мгновение остекленели, уставившись в пустоту над плечом Цезарио, где сквозь серые тучи проглядывала зловещая геометрия чуждых звезд.
— Эдвард рухнул ей на колени своей мертвой королевы, обнимая её и так и не увидавшего свет ребенка... А Совет пэров... эти жирные, трусливые свиньи Валериус и Бремвелл сдали ворота без единого выстрела.
У Цезарио потемнело в глазах. Беременна? Агата была беременна? В памяти кремонца яркой, болезненной вспышкой воскресла их последняя ссора перед злосчастной свадьбой. И горький, ядовитый финал, когда Цезарио бросил на пороге, так и не повернув головы: «Береги себя. И молись, чтобы к моему возвращению твоя чистая Агата не оказалась частью той же черной игры». Он бросил его. Оставил одного в этом змеином логове ради призрачных свитков и пыльных тайн Мадиса, уехав той же ночью под гул предсвадебного города. А теперь, династия Грейстоков стерта с лица земли с безжалостным щелчком фатума. Выжигающее, удушающее чувство вины осело в горле горьким пеплом.
— Это не могли быть просто наемники Совета, — прохрипел Цезарио, едва справляясь с нервной дрожью в челюсти. Вся его былая спесь слетела, обнажив израненную душу. Ярость, с которой он скакал сюда из Мадиса, превратилась в неподъемный, ледяной груз. — Кто посмел?
Адемар зло сплюнул в придорожную грязь. Его некогда благородное лицо исказила гримаса яростного, темного безумия, свойственного трагическим фигурам, потерявшим последнюю опору в реальности.
— Кайра... но она до последнего клялась, что перехваченные письма, почерк, личные шифры и сургуч принадлежат Филлипу. Я говорил ей, что Стаффорд — прожженный лис, но не самоубийца, что нас просто могут сталкивать лбами! Но она так отчаянно верила в эти улики...
Голос старого маршала сорвался на хриплый, удушливый рык.
— И капкан захлопнулся, но прямо в замке! Стаффорд действительно пошел на измену, он не стал разговаривать, он вырезал их ночью! Филипп просто решил урвать свой кусок пирога, пока Уния трещит по швам и разваливается на куски! Или его заставили — мне плевать на их дворцовые интриги! Я видел флаги, Цезарио, когда прорывался к воротам! На плащах убийц, были вышиты гербы Стаффордов!
Цезарио открыл рот, чтобы сорвать с этого зловещего маскарада маски и открыть Адемару противоестественную правду. Ему хотелось кричать о манускрипте, дышащем тлением, о Триаде артефактов Люцифаса и об Амулете Тени. Он жаждал объяснить, что Стаффорда обвели вокруг пальца, словно деревянного паяца. Проклятые улики, в которые слепо поверила Кайра, были лишь фальшивкой, чтобы столкнуть верных Унии людей и заставить Эдварда совершить роковой прыжок в бездну. Но слова застряли в горле комком мертвой архивной пыли. Он взглянул на Адемара — почерневшего от горя, полубезумного старика и бредил слепой местью. О, мой искушенный читатель! Эта правда сейчас ничем не могла помочь: она не способна была вдохнуть жизнь в Эдварда или склеить разбитый фарфоровый домик Ловиндейла. Времени на споры не оставалось — раз Людовик разыграл эту карту в Унии, то следующей должен был вспыхнуть Воллантис. Личную месть следовало задушить ради спасения своей земли. Цезарио сжал зубы с костяным хрустом и промолчал. Лишь сильнее натянул поводья коня, подчиняясь неотвратимому фатуму. Старик медленно повернул голову, и его глаза, некогда ясные и пронзительные, теперь казались двумя тусклыми стекляшками, отражавшими лишь серое, плачущее небо.
— Мы стоим на пепелище, Цезарио, — Адемар произнес это без прежнего громоподобного величия, а каким-то странным, утробным шепотом. — Ловиндейл мертв, и его призраки требуют крови. Я уйду в Андервиль. Филипп Стаффорд заплатит за каждую пролитую каплю крови, что была пролита. Он заплатит жизнью за все. Цезарио почувствовал, как к горлу подступает ледяная дрожь. Ему стоило огромных усилий сдержать рвущийся наружу крик и не схватить старика за узду. Маршал шел на поводу у искусно сконструированной иллюзии.
— А ты? — Адемар резко, протянул к нему закованную в латную рукавицу руку. Его пальцы судорожно сжались в воздухе, пытаясь ухватиться за ускользающую реальность. — Ты поедешь со мной, Цезарио? Ты ведь тоже Грейсток по духу, ты должен быть рядом.
Принц отвёл взгляд в сторону раскисшей развилки. Один путь вел в туманный, покрытый инеем север, к бесплодным битвам с ветряными мельницами чужого обмана. Другой — круто сбегал к морю, туда, где за горизонтом, подернутая предсмертным маревом, ждала своей участи беззащитная Кремона. Выбор был сделан еще до того, как герцог закончил свой вопрос.
— Мой путь лежит к южным портам, Адемар, — тихо, ответил Цезарио, перехватывая узду своего жеребца. — В порту Ловиндейла все еще покачивается на волнах «Алканост». Мой долг вернуться в домой. Кроме меня, некому защитить Кремону. Но я вернусь и помогу тебе, даю слово!
Маршал долго всматривался в него, в его взоре на мгновение блеснула горькая искра — прощальный привет от того Адемара, которого Цезарио знал и любил с самого детства. Затем старик медленно опустил руку, и его пальцы вновь привычно скользнули в карман.
— Что ж... — прохрипел Адемар, разворачивая коня к северной тропе, которая уже утопала в наползающих сумерках. — Иди к своему морю, принц. Пусть волны будут милосерднее к тебе, чем эта проклятая суша. Прощай.
Герцог резко крутанул поводья; и всадники безмолвной, жуткой кавалькадой ринулись в серую хмарь тракта. Адемар даже не обернулся. Он уносил с собой свое безумие, мчась навстречу вымышленному врагу. Цезарио застыл, не в силах пошевелиться, точно его живое тело внезапно сковал паралич, превратив в окоченевший мраморный памятник собственному отчаянию. Ливень нещадно хлестал по его лицу, невидящим взором уставившись в ту серую стену дождя, где только что исчез Адемар. Одиночество, вина и ужас перед наползающей тьмой парализовали его волю, погружая в мертвый, стопор. Вдруг тяжелая, обтянутая кожей ладонь Бернарда мертвой хваткой вцепилась в плечо Цезарио. Начальник разведки наклонился к самому уху принца, его голос, прозвучал резко:
— Очнитесь, мой принц! Герцога уже не остановить — его разум поглотила месть. Впереди Ловиндейл, и если мы не успеем прорваться в гавань к «Алканосту», мы можем забыть о дороге домой!
Яростно впившись шпорами в бока жеребца, Цезарио направил коня вперед, по дороге, ведущей прямиком к столице. Бернард без единого слова рванулся следом. Кони понеслись бешеным галопом, выбивая копытами ошметки раскисшей глины и устремляясь обратно — в разинутую, содрогающуюся пасть оккупированного Ловиндейла, к портовым докам.
Кони мчались сквозь пелену проливного дождя, пока раскисший тракт не сменился разбитой каменной брусчаткой пригородных предместий. Очертания Ловиндейла проступали сквозь ливень, как остов гигантского, поверженного чудовища, чьи внутренности заполонили чужие, паразитирующие твари. Серый, маслянистый туман, выползавший из подворотен портового квартала, все еще раскидывал свои липкие щупальца по всем узким переулкам. Принц и его спутник спешились у полуразрушенной кирпичной арки старого склада, оставив загнанных лошадей в тени раскидистого вяза. Дальше нужно было идти пешком, растворяясь в сырости переулков. Кутаясь в промокшие плащи и низко надвигая капюшоны, они пробирались вглубь города, уподобляясь бесплотным призракам в этом царстве оживших кошмаров. На стыке трущоб и торговых рядов Бернард резко, отпрянул назад и увлек Цезарио за собой, втискивая принца в узкую, зловонную нишу между сырыми каменными стенами. Он прижал палец к губам, призывая к молчанию. Глухой, мерный стук кованых сапог заставил Цезарио затаить дыхание.
Из-за угла, озираясь по сторонам со сноровкой вороватых крыс, вышли несколько солдат. На их плечах были накинуты тяжелые, пропитанные дождем плащи, на которых еще угадывались вышитые серебряной нитью гербы дома Стаффордов — те самые, что Адемар видел у ворот цитадели. Держась подальше от тусклого света редких уличных фонарей, они торопливо, сдергивая застежки, срывали с себя эти накидки. Один из них, с грубым, рябым лицом, напоминавшим плохо вытесанную деревянную чурку, скомкал дорогую ткань и с брезгливым проклятием швырнул ее прямо в грязную лужу, притоптав сапогом. Под сорванным плащом обнаружился форменный колет, на рукаве которого хищно поблескивала нашивка — свернувшаяся кольцом змея с короной, личный и самый зловещий знак различия Людовика Бурше.
— Давай шевелись, — прохрипел второй, судорожно застегивая портупею и поправляя на плече герб Людовика. — Валериус приказал очистить улицы от этого тряпья до рассвета. Представление окончено, теперь мы официально гвардия Ловиндейла.
Цезарио почувствовал, как внутри него все заледенело, а затем вспыхнуло яростным, ослепляющим пламенем. Горькая, страшная догадка, превратилась в осязаемую, грязную реальность прямо здесь, в сточной канаве Ловиндейла. Стаффорда действительно подставили. Его гербами просто прикрылись, чтобы столкнуть лбами защитников Унии и руками обезумевшего от горя Адемара уничтожить единственного сильного союзника короны. Филипп не был предателем — его сделали им. Людовик Бурше просчитал каждый их шаг, превратив благородных мужей в послушные марионетки.
«Я был прав... я был прав во всем», — мысленно закричал Цезарио, сжав кулаки до хруста в суставах, но этот торжествующий крик разума отозвался в его душе невыносимой, удушающей болью. Бернард осторожно коснулся его локтя, возвращая из бездны к жестокой реальности. Каждая минута пребывания в этих стенах теперь была смертельно опасна.
— Их слишком много для тихого прохода, мой принц, — одними губами выдохнул Бернард. Кортик в его руке тускло блеснул, отражая маслянистый свет портового фонаря. — Вся набережная кишит стражей Совета. Законным путем нам на борт не подняться.
— Значит, мы возьмем его силой, — в голосе Цезарио звенела решимость прирожденного корсара, загнанного в угол. От прежней меланхолии не осталось и следа; перед Бернардом снова стоял волевой командир, чья стихия — шторм и пороховой дым. — Нам ни к чему играть в прятки, Бернард. Время уходит. Матросы на борту томятся под замком, им нужен лишь сигнал, чтобы разразиться бурей. Устроим им славную потасовку!
Начальник разведки бесшумно скользнул в портовую хмарь, растворившись в ней с ловкостью опытного бретёра. Цезарио выждал долю секунды, покрепче перехватил верную каперскую саблю и широким шагом ринулся вперед. Дальнейшее напоминало лихую абордажную схватку, где исход решают секунды. Первого часового, Бернард снял с безупречным изяществом — сталь скользнула под горжет, и наемник без единого звука повалился на склизкие доски настила. Однако второй стражник оказался более бдительным. Заметив стремительное движение, он с проклятием вскинул тяжелый арбалет. Сухой щелчок спускового механизма разорвал тишину гавани. Болт с противным свистом пропел у самого уха Цезарио и с треском вонзился в портовую тумбу. Смерть прошла мимо, но капер уже не дал стрелку второго шанса. Молниеносным, яростным выпадом Цезарио обрушил саблю на голову врага, намертво оборвав его крик.
— К оружию! Тревога! — истошно завопил караульный у самых сходней, но Бернард корти ком уже пресек этот бесполезный призыв.
Дюжина наемников, услышав шум, с обнаженными мечами ринулась к пирсу, пытаясь отрезать беглецов от корабля. Цезарио, мгновенно оценив угрозу, с кошачьей ловкостью прыгнул навстречу их командиру. Клинки скрестились с яростным звоном. Офицер нанес тяжелый рубящий удар, но Цезарио изящным финтом принял чужую сталь на сильную часть своей сабли, крутанул кисть и скользящим движением рассек противнику предплечье. Офицер взвыл, роняя оружие, а Цезарио, не теряя инерции, крутанулся на каблуке и точным ударом эфеса в челюсть опрокинул следующего нападавшего прямо в темную воду залива. Бернард в это время орудовал вторым клинком, прикрывая спину своего принца и связывая боем оставшихся гвардейцев. Они прорубали себе дорогу шаг за шагом, пробиваясь к трапу через кольцо опомнившейся портовой стражи. На палубе «Алканоста» мгновенно оценили ситуацию. Услышав знакомый, заливистый звон клинков и завидев сквозь туман гордую осанку своего капитана, запертая команда взорвалась ответным бунтом. Старый боцман Монц, чье лицо хранило шрамы десятка морских баталий, с громовым хохотом опустил тяжелый топор на голову портового надзирателя. Задраенные люки трюмов полетели к чертям, и разъяренные каперы лавиной высыпали на бак, потрясая пиками и мушкетонами.
— Руби канаты! По местам, вы, сухопутные крысы! Живее, или нас вздернут на реях этой проклятой гавани! — зычно скомандовал Цезарио, одним махом взлетая по окровавленному трапу на ют своего корабля, пока Бернард точным броском ножа укладывал последнего преследователя на пирсе.
Тяжелые топоры с размаху обрушились на просмоленный швартов линь. Причальные цепи скрежетали и выли, высекая из чугунных кнехтов багровый сноп искр. Вырвавшись из плена, «Алканост», точно благородный скакун, почуявший волю, круто развернулся. Матросы с корсарской удалью взлетели на ванты, брасопя реи. Фрегат поймал парусами шквалистый ветер и начал стремительно отходить от причала, забирая круто к ветру.
В этот момент заговорили береговые форты, спешно занятые пушкарями. Оглушительный залп потряс портовые предместья. Тяжелые чугунные ядра взрывали гладь залива, поднимая в воздух исполинские фонтаны пены. Одно из ядер с сухим треском разнесло кусок фальшборта, осыпав палубу колючим градом щепок.
— Канониры, к бою! Встречный залп по батарее правого мыса! — громовым голосом скомандовал Цезарио, намертво перехватывая штурвал корабля. Он хладнокровно вел фрегат сквозь падающие снаряды, удерживая курс на узкий выход из бухты. — Покажем этим тыловым крысам, как звучит корсарский ответ!
Ответный удар «Алканоста» пришелся точно в амбразуры: над фортом взметнулся столб из каменного крошева, известки и обломков орудийных лафетов. Одно из вражеских орудий, сорванное с талей, с грохотом рухнуло вниз, погребая под собой пушкарей. На мгновение береговая батарея захлебнулась собственной кровью и дымом.
— Хорош отлуп! — рявкнул старый Монц, вытирая окровавленный лоб тыльной стороной ладони. — Но с левого мыса наводят мортиры, капитан! Нас накроют навесным!
Цезарио не оборачивался. Его пальцы намертво въелись в спицы штурвала, а взгляд хищно мерил расстояние до узкого горла бухты. Вода вокруг фрегата кипела. Слева, взламывая свинцовые волны, к «Алканосту» уже спешили два портовых корвета — маневренные, легкие корабли, забитые до отказа стрелками. Они явно шли на перехват, намереваясь зажать беглецов в клещи и взять на абордаж до того, как фрегат наберет полный ход.
— Бернард! Бери парней с мушкетами на ют! — скомандовал Цезарио, резко перекладывая руль. — Не давайте им подойти к фальшборту! Норман, заряжай левый борт цепными книппелями! Мы перебьем им крылья!
Корветы приближались с наветренной стороны, их палубы пестрели серыми плащами наемников. Затрещали вражеские мушкетные залпы. Пули с противным свистом вонзались в дубовую обшивку «Алканоста», рвали бегучий такелаж и щепили мачты. Бернард, опустившись на одно колено у решеток юта, хладнокровно вскинул длинноствольный штуцер. Сухой выстрел — и рулевой ведущего корвета, взмахнув руками, рухнул за борт. Среди преследователей началась сумятица, их нос опасно вильнул.
— Теперь! Левый борт, пли! — крикнул Цезарио.
Земля и вода снова содрогнулись. Вместо сплошных ядер орудия «Алканоста» выплюнули тяжелые железные стержни, скованные цепями. С жутким, воющим воем книппели пронеслись над водой и обрушились на рангоут нападавших. Раздался оглушительный треск ломающегося дерева: фок-мачта головного корвета переломилась как сухая соломинка, увлекая за собой мешанину из парусины, вантов и кричащих матросов. Второй корвет, пытаясь избежать столкновения с поврежденным флагманом, резко отвернул, подставив корму под косые волны. Путь к выходу из гавани был расчищен, но береговые мортиры все же успели сделать свой ход. Тяжелая бомба с горящим фитилем с грохотом обрушилась на бак «Алканоста», пробив настил.
— Пожар на баке! — донесся панический крик из дыма.
— Без паники! Залить огонь, рубить обломки! — Цезарио рванул штурвал на себя, выводя корабль на чистый ветер.
Фрегат сильно накренился, черпая бортом пенную воду, но устоял. Каперы действовали со сноровкой дьяволов: штормовые паруса вздулись, принимая всю ярость морского шквала, и «Алканост», оставляя за кормой тонущие щепки вражеских корветов и бессильно плюющие огнем форты, стремительно вылетел на простор открытого моря.
Штормовой береговой грохот мало-помалу сменился мерным, тяжелым рокотом открытой воды. Наступила глубокая, глухая ночь. Бешеная погоня осталась позади, и теперь «Алканост» резал форштевнем черные ночные волны, неуклонно держа курс на юг. Проклятый, объятый безумием Ловиндейла берег медленно растворялся в непроглядной прибрежной мгле. Цезарио стоял на баке у самого носового орудия, крепко сжав онемевшими пальцами влажный, пахнущий порохом металл пушки. Ледяной морской ветер швырял ему в лицо соленые брызги, но принц не замечал их. Его взгляд был неотрывно устремлен вперед, в бездонную черноту бушующего моря. Судьба выжгла в его душе всё, оставив лишь холодное, звенящее средоточие воли.
Чуть позади него, у фок-мачты, безмолвным хранителем замер Бернард. Под его промокшей курткой, бережно скрытый от штормовой влаги, лежал плотный сверток — зловещий ключ к грядущему континента, скрывающий тайны проклятого Люцифаса. Они увозили с собой знание о великом обмане, инструмент спасения и разрушения одновременно, еще не зная, как им распорядиться. Позади них остывал труп Эдварда, преданный и растерзанный, позади рушился старый мир. А впереди, за пеленой южного горизонта, ждала Кремона.
Маленькие марионетки, которые слишком долго и беспечно плясали на нитях великих манипуляторов, в одночасье лишились своего уютного кукольного театра. Потеряв всё, что им было дорого, истекая кровью на ледяном ветру истории, они сами подобрали со сцены острые кортики.
Тени над Кремоной
«Алканост» уходил все дальше на юг, безжалостно разрезая форштевнем тяжелые, свинцовые волны. Шум погони, яростный грохот береговых пушек и крики наемников постепенно растаяли в тумане, превратившись в еще один призрак прошлого. На третьи сутки пути вветер, уносивший фрегат, прочь от разоренного города, окончательно выдохлась. Море притихло, словно утомленное собственной яростью, и над безбрежной водной пустыней воцарился глухой, непроглядный туман.
Весь путь до Кремоны при хорошем ветре занимал чуть меньше недели, и сейчас корабль находился на самом экваторе своего похода. На шканцах царило напряженное молчание. Цезарио подолгу стоял у нактоуза, вглядываясь в серую пелену. Лазурное море всегда было сердцем торговли; здесь должны были лениво скользить пузатые купеческие караваны, оглашая окрестности звонкими окриками матросов. Но вместо этого их окружала лишь зловещая, пустота. Вскоре легкий ветер, лениво шевеливший паруса, донес до палубы, удушливый запах. Тянуло едкой гарью, обугленной древесиной.
— Вижу в переди обломки! — испуганный голос дозорного заставил Цезарио вздрогнуть.
Цезарио быстро подошел к деревянному борту, вглядываясь в серый туман, который нехотя расступался, обнажая жуткую картину, словно сошедшую с полотен о морских сражениях прошлого. «Алканост» медленно входил на территорию огромного кладбища на воде. Море на мили вокруг было усеяно обломками. Из воды торчали расщепленные, похожие на обглоданные ребра мачты; волны лениво перекатывали клочья дорогих шелковых парусов, принадлежавших Фьёрентине. И повсюду, точно тряпичные куклы с обрезанными нитями, покачивались безжизненные тела. Рваные, черные дыры в плавающих кусках обшивки, раздробленные ядрами шпангоуты и перерубленные снасти, выдавали последствия безжалостного морского сражения, которое перемололо целую эскадру, не оставив ей ни единого шанса на спасение.
— Смотрите! Правее! Кто-то уцелел! — крикнул боцман, указывая на крупный обломок кормы, сиротливо дрейфующий в тумане.
На потемневшем от копоти дереве транца все еще угадывался золотой лев — символ Фьёрэнтины. На этих скользких досках, едва удерживаясь над холодной бездной, лежал человек.
— Лечь в дрейф! Спустить шлюпку! — скомандовал Цезарио, чувствуя, как ледяные тиски дурного предчувствия сжимают грудь. — Живее, достаньте его!
Матросы работали быстро и умело. Спустя несколько томительных минут полуживое тело перевалили через фальшборт на палубу. Спасенный юноша выглядел плачевно. Его камзол висел грязными, пропитанными солью лохмотьями, лицо было покрыто коркой копоти и запекшейся крови. Бернард осторожно опустился рядом с ним на колени, откинув назад мокрые, облепленные водорослями волосы несчастного. Цезарио сделал шаг вперед и замер. Сквозь маску ужаса и истощения на него смотрело знакомое лицо. Перед ним, хрипя и судорожно хватая ртом воздух, лежал Люциус.
— Люциус... — Цезарио опустился на колени прямо в лужу грязной пены у фальшборта, бережно приподнимая голову друга. — Люциус, во имя всех чертей, что здесь произошло?
Юноша приоткрыл воспаленные, налитые кровью глаза. На мгновение в его замутненном взоре мелькнула искра растерености, но тут же угасла, сменившись судорожным, животным страхом. Из его разбитых, покрытых соляной коркой губ вырвался лишь глухой, клокочущий стон. Матросы бережно перенесли выжившего в полутемную капитанскую каюту. Под ногами у Цезарио тускло поблескивали мокрые следы от сапог команды, за запертой дверью глухо шептались матросы, переминаясь с ноги на ногу — новость о расстреле Фьёрентийского флота мгновенно облетела «Алканост». Цезарио сам уложил принца на узкую койку в углу, застеленную жестким сукном. Подвешенные к низкому потолку масляные лампы лениво покачивались, из-за чего тени шпангоутов на дубовых стенах каюты кривились и вытягивались, точно живые черные карлики, подслушивающие у изголовья. Бернард ловко орудовал тяжелыми ножницами, прилипшие к телу лохмотья одежды. Каждый щелчок стальных лезвий звучал в тишине зловеще. Люциус то и дело вздрагивал от лихорадочного озноба. Его кожа покрылась мертвенной бледностью, сквозь которую неестественно ярко проступали замерзшие вены — они походили на тонкие синие нити. Дыхание с присвистом и сухим хрипом вырывалось из его истерзанной груди, напоминая прерывистую работу сломанного кузнечного меха.
Цезарио плеснул в серебряный кубок густого темного рома. Приподняв тяжелую, безвольную голову друга, он осторожно прижал холодный металл к его окровавленным губам. Серебро тускло блеснуло в колеблющемся свете ламп.
Юноша приоткрыл воспаленные, налитые кровью глаза. На он замер, но тут же, начал метаться с судорожным, животным страхом. Люциус метался по жесткой койке, словно пытаясь вырваться из невидимых пут. Его пальцы судорожно скребли сукно, а на губах выступала розовая пена. Бернард быстрым, точным движением прижал к его лбу влажную ткань, пытаясь унять бьющую тело дрожь, пока Цезарио удерживал друга за плечи, не давая ему упасть на палубу.
— Спокойно, Люциус. Ты в безопасности. «Здесь безопасно», —негромко произнес Цезарио, вглядываясь в искаженное лихорадкой лицо. — Сделай глоток.
Он поднес кубок к его губам. Сделав еще несколько судорожных глотков, Люциус немного затих. Обжигающий напиток сделал свое дело — он словно завел заржавевшую внутреннюю пружину в груди умирающего. Безумный страх в глазах юноши уступил место тяжелой, обреченной ясности. Внезапно Люциус с силой выбросил вперед руку. Его пальцы, онемевшие от холода и похожие на костлявые лапы хищной птицы, мертвой хваткой вцепились в запястье Цезарио. И он заговорил, глотая слова:
— Они... они не дали нам даже поднять сигнальные вымпелы — его голос походил на сухой шелест разрываемых ветром снастей. — Это была бойня.
— Кто, Люциус? — Цезарио наклонился ниже, перехватывая его скрюченные пальцы, чтобы унять дрожь в чужой руке, и ловя каждое слово.
— Флот… — Люциус хрипло, болезненно закашлялся, выплевывая на палубу темную, солоноватую воду. На его губах выступила свежая кровь. — Эскдра Бингао. Их было больше двадцати. Огромные, линейные корабли. Мы шли под флагами Фьёрэнтины, везли полный трюм шелка и пряностей. Без предупреждения... Они просто выросли из тумана и открыли шквальный огонь в упор. Океан загорелся за минуту. Мой корвет разнесло в щепки третьим же залпом.
Он судорожно выдохнул, и по его грязной, покрытой копотью щеке покатилась одинокая слеза, смывая серый налет гари и оставляя светлую полосу.
— Когда на «Золотом льве» занялся пожар, Мой отец приказал готовить абордажные крючья. Но его собственные офицеры... его старшие помощники, с которыми он делил хлеб и ром десятки лет... Они скрутили его прямо на мостике! На глазах у команды!
Люциус зашелся в лающем, надрывном кашле. Бернард быстро вытер выступившую пену чистым платком, осторожно приподняв раненого, чтобы помочь ему откашляться.
— Я слышал... я сам, находясь в воде на обломках кормы, слышал, как капитан авангарда зачитывал указ, — прохрипел юноша, из последних сил удерживая ускользающее сознание и сильнее сжимая руку Цезарио. — Он кричал, что принц Домецио отныне низложен и арестован по обвинению в измене. Отца заковали в кандалы и увели в трюм, а «Золотой лев» сдался врагу без единого выстрела... Нас предали.
Люциус бессильно откинулся назад на жесткую подушку. Хватка его пальцев ослабла, костлявая ладонь соскользнула на постель, и он погрузился в тяжелое, прерывистое забытье, тихо и хрипло дыша.
Цезарио медленно поднялся во весь рост, чувствуя, как затекли колени. В каюте снова воцарился давящий полумрак, прерывающийся лишь тихим скрипом обшивки и монотонным шуршанием волн за бортом. Он посмотрел на Бернарда, безмолвно стоявшего у переборки с окровавленными ножницами в руках. Его лицо не выдало и молейшего удивления — наконец он увидел, как последняя деталь смертоносного механизма встала на свое место. Вся картина заговора теперь лежала перед ними. Предательство, разыгранное в Унии с подставленными гербами Стаффорда, с зеркальной точностью повторилось и здесь, на южных рубежах Валлингтона. Сильные фигуры безжалостно убирались с доски, а флот и земли переходили под контроль послушных марионеток. И эта черная волна теперь катилась прямо на Кремону.
В каюте надолго воцарилось тяжелое, молчание. Бернард медленно, без единого слова отложил ножницы и принялся вытирать пальцы сухой ветошью. За тонкими переборками каюты шла обычная корабельная жизнь: где-то наверху глухо стучали по доскам сапоги вахтенного, трещал натяжитель каната, шуршала за бортом пена. Цезарио не произнеся ни слова, медленно подошел к кормовому окну и уперся лбом в холодное, запотевшее стекло. За окном, в серой мути морской глади, все так же неспешно проплывали молчаливые свидетели катастрофы: расщепленный рек с обрывком каната, потемневший обломок весла и чье-то тело, плавающее ничком в темной воде.
— Еще несколько часов назад они шли под торговыми флагами... — глухо произнес Цезарио, не поворачивая головы смотря на последствия боя. Его горячее дыхание осело на стекле мутным, медленно тающим пятном. — А теперь море медлено забирает их в свои обьтья, преданных и одиноких.
Бернард на секунду замер, взглянув на запятнанную ветошь в своих руках, затем спокойно ответил:
— Страшнее всего, ваше высочество, когда человек начинает бояться товарища, стоящего рядом. После этого море уже ничего не решает...
Цезарио молчал, провожая взглядом темное тело в воде, пока его не поглотила серая морская пена.
— Адемар сейчас ведет людей на север, — тихо произнес он. — Поведет их через дымящиеся деревни, поднимет лестницы к чужим стенам, станет исполнять долг так же честно, как исполнял его всю жизнь. Только ныне он марионетка, послушный, слепой пес на поводке у Бурше, который даже не представляет, о том, что сражается с ветряными мельницами. А мы, Бернард... мы бежим. Бежим из одного захлопнувшегося капкана в другой, имея при себе лишь проклятую рукопись.
Бернард аккуратно сложил ветошь вчетверо и положил на край стола рядом с ножницами:
— Старине Адемару нужна лишь мишень, а не правда, ваше высочество, потому что так легче принять, то что произошло. Но правду на копье не насадишь. У нас есть кое-что получше: мы знаем, чья рука держит этот поводок.
— И эта рука уже тянется к Воллантису, — Цезарио оттолкнулся от окна и повернулся к Люциусу. В его взгляде больше не было растерянности — Передай рулевому: выжать из «Алканоста» все до последнего узла. Если Йоуда приготовил своё представление и для Кремоны — мы должны успеть к началу пьесы.
Прошло несколько суток. «Алканост» шел на юг сквозь тишину. Океан был спокоен, за все дни пути им не встретилось ни единого вражеского паруса, ни одного попутного купца. На исходе четвертого дня фрегат наконец вошел в территориальные воды Кремоны. Берег выступил из утренней дымки медленно, не желая приветствовать своего Принца. Белые каменные стены форта Дос-Эрманиас сохраняли прежнее величественное очертание, а золоченые купола храмов по-прежнему ловили первые лучи восходящего солнца. Однако вся эта величественная картина производила странное, леденящее душу впечатление тщательно расписанной театральной декорации. Казалось, невидимый режиссер приказал всем актерам покинуть сцену задолго до того, как был поднят занавес.
Кораблей на рейде было слишком мало — лишь несколько одиноких фелюг сиротливо покачивались у пустующих каменных причалов. На деревянных мостках грузчики переносили тяжелые тюки. Никто не ругался из-за места у кран-балки, никто не затягивал привычных портовых песен. Прибрежные рыбные рынки хоть и были открыты, тем немение ряды торговцев пустовали, а редкие покупатели передвигались вдоль лавок, не поднимая глаз и жавшись к стенам. Город словно замер, выжидая и тревожно прислушиваясь к самому себе.
Цезарио стоял у фальшборта, и его взгляд, знавший Кремону с самого детства, жадно ловил каждую выпадающую из жизни деталь. Чужак увидел бы просто сонный прибрежный город в ранний час. Но Цезарио рос на этих улицах. Он помнил, как Кремона просыпается по утрам — с разноголосицей портовых зазывал, шумным рыбным аукционом и пьяным хохотом, доносящимся из кабаков. Сейчас же над водой висела неестественная, мёртвая тишина. На пристанях — ни души. Половина таверн стояла с наглухо заколоченными ставнями, и — что казалось самым тревожным — у причалов не было видно вездесущих мальчишек, обычно снующих между бочками. Сейчас перед ними лежал город-призрак.
— Они нас видят? — глухо бросил принц, не отрывая взгляда от слепяще-белых бастионов форта Дос-Эрманиас. — Трехмачтовый фрегат на траверзе, погода ясна, как хрусталь. Однако ж на сигнальной мачте форта — ни единого вымпела. Даже захудалый патрульный катер не соизволил выйти навстречу. К чему эта гробовая тишина?
Бернард, скользнул цепким взором по мертвому рейду.
— Должно полагать, дурные вести о фьёрэнтинском флоте оказались проворнее нас, ваше высочество, — произнес он с невозмутимой размеренностью. — Торговые шхуны и легкие каперские корветы, подгоняемые страхом, бегают по волнам куда резвее нашего тяжелого фрегата.
— Значит, Кремона знает о гибели Домецио, — закончил за него Цезарио.
— А следовательно, знает и о предательстве Йоуды, — хладнокровно припечатал Бернард, поворачиваясь к принцу. — Взгляните на причалы, сударь. Ни одно судно не ставит парусов, ни один патентованный корвет не покидает гавани. Каперы — народ в высшей степени прагматичный. В городе царит паника. Они забились в свои норы и со страхом вглядываются в горизонт, ожидая увидеть там мачты неприятеля.
Принц снова приложил к глазу подзорную трубу. На миг ему почудилось движение на крепостной стене, но это был лишь одинокий часовой, который тут же трусливо юркнул за зубец парапета.
— Моя мать сейчас во дворце совсем одна, — процедил Цезарио сквозь стиснутые зубы; грудь его тяжело вздымалась. — Одному дьяволу известно, что за комедия разыгрывается сейчас в тронном зале. Если Йоуда уже прислал своих герольдов с ультиматумом... Вся эта свора дворян, советников и капитанов — они же сейчас мечутся, как крысы в трюме. Одни, сотрясая воздух, вопят о чести, в то время как другие уже втайне прикидывают, сколько золота и привилегий им удастся спасти, если они вовремя откроют ворота изменнику.
— Именно поэтому, ваше высочество, мы не станем швартоваться у Главного причала, — жестко, отчеканивая каждый слог, возразил Бернард. — Забудьте о парадном входе.
— Вы хотите сказать, что мне откажут в праве ступить на камни моего собственного города? — вскинулся принц.
— Я хочу сказать, что страх ослепляет! — Бернард, едва ли не впервые, позволил себе возвысить голос. — Вообразите только: Кремона в ужасе ждет вражеского удара, нервы натянуты, как ванты в шторм. И в этот самый миг в центре бухты объявляется «Алканост». Что, по-вашему, придет в голову канонирам на батареях? Что вы привели за собой погоню? Что в кильватере у вас идет сам Йоуда? Достаточно у одного перепуганного болвана с фитилем сдать нервам, чтобы в наш борт влетело каленое ядро.
Старый воин подался вперед, понизив голос до зловещего полушепота:
— А если нас и пустят — где порука, что портовая стража всё еще хранит верность? Кто будет встречать вас на моле: преданная гвардия или наемники тех господ, что уже сторговали Кремону за собственные шкуры? Стоит нам войти в гавань и бросить якорь, как мы окажемся в мышеловке. И вы, и раненый фьёрэнтинский наследник. Вы станете поистине королевским подарком для Йоуды от тех, кто возжелает купить его милость.
Слова Бернарда повисли в тяжелом, застывшем над палубой воздухе. Матросы неподалеку тревожно перешептывались, бросая хмурые взгляды на пугающе безмолвный берег.
— Твоя взяла, — Цезарио резко отвернулся от борта; лицо его окаменело. — Мы не доставим им удовольствия ударить нам в спину. Уводим «Алканост» в Скалистый ковш. Под сенью утесов с берега нас не разглядеть.
— Как быть с раненым принцем?
— Люциус останется на борту. Заприте каюту, а у дверей поставьте Мартинса, Анри и Питера — с мушкетами наизготовку. На берег его не сносить, местных лекарей не искать: любой, кто ступит на эту палубу со стороны, может оказаться соглядатаем. А мы с тобой, Бернард, нанесем визит в замок через грязные задворки Нижнего города. Я желаю собственными глазами узреть, кто в Кремоне еще не забыл, как держать шпагу, а кто уже покорно ждет часа поднять новые флаги. Эй, на руле!
Матрос у штурвала вытянулся в струну:
— Слушаю, капитан!
— Право на борт! Круче к ветру! — голос Цезарио звенел металлом, властно рассекая тишину. — Ложимся на левый галс, уходим в тень мыса. И передайте канонирам — пусть держат фитили зажженными. Если с берега дернутся, клянусь честью, мы разнесем их батарею ко всем чертям!
Оставив фрегат надежно укрытым, под сенью угрюмых прибрежных скал, Цезарио и Бернард под покровом тумана ступили на твердую землю. Тщательно скрыв лица в тенях глубоких капюшонов, они бесшумно, заскользили в лабиринт узких, извилистых улочек Нижнего города, змеившихся меж слепых каменных фасадов пакгаузов и убогих жилищ. Для принца каждый булыжник на этой мостовой отзывался воспоминаниями. Вот мимо проплыла старая оружейная лавка, над чьей дверью жалобно поскрипывала ржавая вывеска со скрещенными клинками — именно здесь, будучи несносным шестилетним сорванцом, он из одного лишь дерзкого озорства стянул свой самый первый охотничий кинжал. Вот остался позади и каменный фонтан, увенчанный высеченным из туфа дельфином: ныне из разверстой пасти морского зверя сочилась лишь жалкая, прерывистая струйка, словно у источника совершенно иссякла воля к жизни. Они стремительно пересекли крошечную мощеную площадь, миновав старую пекарню. Оттуда, как и в былые дни, тянуло горьковатым духом паленого ржаного хлеба, однако наглухо запертые тяжелые дубовые двери и отсутствие привычной шумной утренней толпы придавали ей зловещее сходство с заброшенным склепом.
Каждое место, столь милое его сердцу с младых ногтей, казалось теперь пораженным мертвенным оцепенением, словно весь этот некогда кипящий жизнью город был скован ледяным дыханием надвигающейся беды. Чем дальше они углублялись в сырой лабиринт Корабельной Слободы, тем гуще становились тени, укрывавшие их путь. Внезапно Бернард, скользивший впереди с бесшумностью рыси, предостерегающе вскинул руку. В ту же секунду он железной хваткой вцепился в локоть Цезарио и властно увлек его в непроглядный мрак под своды старого, наполовину обвалившегося акведука. Принц инстинктивно опустил ладонь на эфес шпаги, затаив дыхание.
До их слуха донесся ритмичный, тяжелый стук подкованных железом сапог по мостовой. Из-за угла, скудно освещенные чахоточным светом одинокого фонаря, вынырнули полдюжины вооруженных людей. Однако то были не славные гвардейцы, облаченные в пурпур и серебро, а угрюмые наемники в разномастных кожаных колетах — закоренелые головорезы, какими обыкновенно окружали себя портовые бароны в смутные времена. Они прошли столь близко, что Цезарио без труда уловил исходивший от них кислый дух дешевого вина и оружейной смазки.
— Граф Ринальди нынче не скупится на серебро, — прохрипел один из них, дюжий детина с лицом, пересеченным уродливым багровым шрамом, любовно похлопывая себя по туго набитому кошелю. — Но старая львица наглухо заперлась в цитадели и грозит вздернуть всякого, кто заикнется о сдаче.
— Пусть себе грозит, — кровожадно хмыкнул его товарищ, бряцая тяжелой алебардой. — Ринальди и барон Фоскари уже обо всем сговорились. Если до полудня принцесса не примет условия Йоуды и не сложит полномочия, наши благородные наниматели сами опустят цепи у Главных ворот.
— Верно сказано! Клянусь дьяволом, сегодня в Кремоне прольется благородная кровь, и я намерен быть там, когда граф прикажет нам перерезать глотки дворцовой страже!
Их грубый смех и тяжелые шаги постепенно стихли вдали, растворившись в утренней мгле. Цезарио и Бернард медленно выступили из своего укрытия. Лицо принца под тенью капюшона оставалось бледным, как мрамор, но в глазах его зажегся темный, неукротимый огонь — гнев человека, обнаружившего самую черную измену в собственном доме.
— Ринальди и Фоскари... — едва слышно процедил Цезарио. — Те самые люди, что клялись в верности и пили вино за моим столом. Какая гнусная, бесчестная низость! Полдень, Бернард... У нас осталось не более двух часов, прежде чем эти гиены бросятся на замок.
— Тем более нам не пристало мешкать, сударь, — невозмутимо отозвался начальник разведки, хотя в его ровном тоне теперь явственно звенела разящая сталь. — Старый дренажный ход под руинами аббатства выведет нас прямиком к винным погребам дворца. Если фортуна не отвернулась от нас окончательно, мы предстанем перед вашей матушкой задолго до того, как эти предатели осмелятся обнажить шпаги.
Принц не ответил, лишь крепче перехватил рукоять клинка под плащом, и они, подобно мстительным духам, вновь растворились в лабиринте спящего города, устремившись навстречу неизбежной буре.
Руины древнего аббатства, окутанные ползучим прибрежным туманом, казались застывшим скелетом давно забытого прошлого. Каменные арки, поросшие мхом и диким плющом, глухо вторили шагам. Бернард без малейших колебаний направился к разрушенной крипте, где среди обломков резных надгробий скрывалась неприметная решетка, покрытая вековой ржавчиной. С огромным усилием, опасаясь издать ничтожнейший шум, они сдвинули въевшуюся в камень задвижку. Перед ними разверзлась черная пасть подземного лаза, откуда повеяло могильным холодом и тяжелым зловонием сырости.
— Вход свободен, мой принц — едва слышно шепнул Бернард, извлекая из-под полы огниво и небольшой масляный слепец. — В былые времена этим путем предобрые монахи сбывали портовым контрабандистам церковное вино. Ныне же ему предстоит сослужить службу спасению престола.
Тусклый язычок пламени выхватывал из непроглядного мрака низкие, осклизлые своды. Вода со скребущим звуком монотонно капала с потолка, а под сапогами чавкала жирная глина. С каждым шагом воздух становился всё более удушливым, но Цезарио не замечал этих тягостных неудобств: его мысли летели далеко вперед, в парадные залы замка, где ничего не подозревавшая принцеса Луиза лицом к лицу встречала роковой час.
— Ринальди всегда был тщеславен, но что бы трусость... — сквозь зубы шептал принц, пока они спешно продвигались вглубь подземного лабиринта. — Как смели они дойти до столь открытого, бесчестного предательства?
— Когда рушится привычный порядок, сударь, честность всегда становится первой жертвой, — с печальной иронией отозвался начальник разведки, балансируя на скользких камнях. — Граф Ринальди свято убежден, что с падением эскадры Домецио судьба Воллантиса предрешена. Он торопится продать город Йоуде до того, как сюда войдет его флот, дабы выторговать себе сохранение земель и титулов. А барон Фоскари — лишь послушная собачонка, бегущая за хозяином в надежде на жирный кусок.
Подъем становился всё круче. Вскоре кирпичная кладка туннеля сменилась массивными, идеально отесанными блоками, составлявшими фундамент дворца. Бернард приложил ухо к дубовым доскам, выждал короткую паузу и с предельной осторожностью надавил на потайную пружину, скрытую в стенной нише. Дверь подалась без единого скрипа — щедро смазанные петли исправно исполняли свою роль. Оказавшись в прохладных винных погребах, принц и Бернард не стали мешкать и устремились к узкой винтовой лестнице, скрытой в толще стены. Этот потайной ход вел прямиком в личные покои принцесы Луизы. В тот самый миг, когда они поднимались по скользким каменным ступеням, башенные часы над цитаделью отозвались глухим, медным гулом. Мерный бой одиннадцать раз проплыл над замком. До рокового полудня оставался ровно час.
Осторожно сдвинув потайную панель, скрытую за тяжелой шпалерой со сценами королевской охоты, Цезарио вступил в покои своей матери. Однако вопреки его надеждам, в просторной, залитой утренним светом зале царствовала тревожная, гнетущая пустота. На письменном столе царил беспорядок, резное кресло с высокой спинкой было суетливо отодвинуто, словно его венценосная хозяйка покинула комнату в величайшей спешке.
Вдруг из смежной гардеробной донесся тихий шорох, и на пороге показался старый, седовласый камердинер герцогини — верный Клод. Увидев двух мужчин в глубоких капюшонах, старик испуганно ойкнул и чуть не выронил серебряный поднос. Но стоило Цезарио скинуть накидку, как глаза слуги расширились от изумления и неописуемого восторга.
— Слава Единому! Ваше высочество! — молитвенно сложив дрожащие ладони, зашептал старик, едва не падая на колени. — Вы живы! О, заступник небесный, услышал мои молитвы!
— Где моя мать, Клод? — сжимая плечо слуги, быстро перебил его Цезарио. — Почему покои пусты?
— Ее высочество на Совете, сударь! В Главном зале! — задыхаясь от волнения, заговорил камердинер. — Граф Ринальди и барон Фоскари созвали всю знатность города. Они обступили принцесу, точно стая голодных волков, и принуждают ее подписать бумагу о сдаче! Они кричат, если до полудня она не покорится и не сложит полномочия, они сами опустят подъемный мост перед людьми Йоуды!
— Стало быть, они собрались в Главном зале? — тихо, с леденящей душу интонацией произнес принц. — Что ж, господам изменникам, полагаю, не хватает лишь одного голоса для полного согласия. Бернард, за мной! Мы нанесем визит этим почтенным дворянам прямо в разгар их предательского Совета.
Тяжелые дубовые двери Главного зала распахнулись от резгоко удара ноги. В залу, где над резным столом кипели яростные споры, а над бледной, но непоколебимой принцесой Луизой сжималось кольцо распаленных страхом дворян, ступил Цезарио. В его облике не было ни спешки, ни.
Шум споров мгновенно оборвался. В наступившей звенящей тишине слышался лишь мерный, гулкий стук сапог принца. Игнорируя потрясенные взгляды знати и вскрик матери, Цезарио приблизился к огромному полированному столу из черного дуба. Не произнеся ни слова, он легко ступил на резной стул, а затем взошел прямо на середину стола, возвышаясь над замершей в оцепенении палатой. Каждый его шаг по гладкой древесине отзывался эхом под готическими сводами. Он шел медленно, чеканя движения, и голос его, зазвучавший над головами вельмож, был подобен ударам колокола:
— Я вижу, господа, вы возомнили, будто смерть принца Домецио лишившая Фьёрентину хозяина хозяина, лешила его и Кремону? — произнес Цезарио, в его тоне звучала властная, непреклонная сила, что верные гвардейцы у дверей расправили плечи, а дворяне инстинктивно втянули головы. — Вы собрались здесь, словно воронье над раненой львицей, дабы выторговать себе жизнь ценой чести нашего государства. Вы шепчетесь об ультиматуме Йоуды, вы дрожите за свои кошельки и имения, забыв, чья кровь цементировала эти стены! Но пока я дышу, Кремона не станет ничьей добычей.
Принц остановился прямо напротив графа Ринальди. Встретившись взглядом с изменником, в чьих глазах застыл немой ужас, Цезарио леденяще улыбнулся.
— Вы искали лидера, граф? — тихо спросил принц. — Вы его нашли.
Движение его руки было столь молниеносным, что никто не успел даже охнуть. Сабля Цезарио выскользнула из ножен с хищным свистом, очертив в воздухе слепящую дугу. Тяжелое лезвие с легкостью рассекло плоть и кость — голова графа Ринальди слетела с плеч и с глухим стуком покатилась по дубовой столешнице, запятнав разложенные карты и бумаги алой кровью. Не успело обезглавленное тело графа обрушиться на паркет, как барон Фоскари с диким воплем судорожно дернулся к эфесу своего шпаги. Но Цезарио даже не изменил позы: его левая рука с невиданной ловкостью метнулась к поясу, и короткий охотничий кинжал по самую рукоять вонзился точно в кадык барона. Фоскари захлебнулся собственным криком и кулем рухнул навзничь. Даже не взглянув на умирающих, Цезарио плавно опустил окровавленный клинок и, как ни в чем небывало, продолжить речь, шаг за шагом двигаясь дальше по столу:
— И всякий, кто помыслит о предательстве, последует за ними.
В этот миг створки дверей с грохотом распахнулись. В зал во главе с Бернардом ворвалась гвардейцы и городской гарнизон. Закованные в сталь солдаты, с алебардами и мушкетонами наперевес, мгновенно взяли в полукольцо ошарашенную, смертельно напуганную знать. Цезарио окинул взглядом дрожащих вельмож, а затем перевел свой взор на застывших в строю простых воинов.
— Взгляните на этих господ! — громко, рассекая душный воздух зала, провозгласил принц, указывая саблей на бледных дворян. — Они полагают, что гербы и титулы дают им право продавать город, пока настоящие мужчины стоят на стенах под вражескими ядрами! Они забыли, что титулы завоевываются не в трусливых торгах за закрытыми дверями, а на поле боя!
Принц спрыгнул со стола прямо перед строем гвардейцев, и клинок его указал в грудь ближайшим баронам:
— Запомните мои слова: мне ничего не стоит лишить вас ваших имений и родов за эту измену. Мне ничего не стоит прямо сегодня сорвать с вас плащи и возвести на ваши места вот этих простых солдат — тех, кто до последнего патрона держит оборону на бастионах и не знает слова «капитуляция»!
По залу пронесся единый, громоподобный выдох. Стражники и гвардейцы, пораженные до глубины души этими словами, единым порывом ударили прикладными и древками алебард о каменный пол.
— Слава принцу Цезарио! Слава правителю! — раздался среди солдат единый, оглушительный клич, от которого задрожали хрустальные люстры.
Цезарио вложил саблю в ножны, окинув холодным взором сжавшуюся от страха знать. Отголоски солдатского клича еще вибрировали в высоких сводах зала, когда принц, не теряя ни мгновения, приступил к обустройству порядка.
— Наш совет окончен, господа, — произнес принц, и голос его, звучавший леденящим хладнокровием, не допускал возражений. — Никто из присутствующих здесь дворян не покинет замка. Гвардии — взять всю знатность под строгий надзор и препроводить в восточную галерею. Содержать со всем почтением, но не спускать глаз. Всякий, кто попытается шагнуть за пределы отведенных покоев без моего личного повеления, будет заколот на месте без суда и следствия.
Бледные, как полотно, бароны и графы, всё еще не смевшие отвести взоров от тела обезглавленного Ринальди, покорно, точно стадо овец, двинулись под конвоем гвардейцев к выходу. Когда зже за ними знатью затворились тяжелые двери, Цезарио повернулся к начальнику разведки.
— Бернард, слушай меня внимательно, — отдал распоряжение принц, вытирая батистовым платком лезвие сабли. — Разошли гонцов по всем подворотням Нижнего города. Через три часа все наемные роты, все каперские команды и свободные капитаны, находящиеся в Кремоне, должны быть выстроены на плацу перед дворцом. Без оружия, но в полном составе. Те, кто не явится, будут объявлены вне закона, а их суда и имущество — конфискованы в пользу казны.
— Будет исполнено, ваше высочество, — беззвучно кивнул Бернард, уже прикидывая в уме наилучшие маршруты для связных.
— И еще, — добавил Цезарио, натягивая перчатку. — Посланнику Йоуды передай: я жду его в этом зале ровно через час. Пусть явится за ответом на свой ультиматум. Я лично вручу ему наше решение.
Отдав последние приказания, принц подошел к принцесе Луизе. Гордая правительница Кремоны, сохранявшая доселе непреклонное достоинство перед лицом предателей, теперь смотрела на сына с нескрываемой тревогой и материнской гордостью. Цезарио преклонил колено, поцеловал тонкую, холодную руку матери, а затем бережно подставил ей локоть.
— Пойдемте, матушка. Нам нужно поговорить без посторонних ушей.
Они поднялись в личные покои принцесы, где витал умиротворяющий аромат сушеной лаванды, резко контрастировавший с кровавой развязкой, только что состоявшейся в Главном зале. Едва затворилась дубовая дверь, Луиза бессильно опустилась в высокое резное кресло.
— Ты появился словно из самой бездны, Цезарио... — тихо произнесла она, глядя на сына с гордой улыбкой. — Живой и невредимый.
— Рано меня хоронили, матушка, — ответил Цезарио, опершись о спинку соседнего кресла. — Но расскажите мне всё. Как эти гиены осмелились поднять голову? С флотом Кремоны всё в порядке, наши корабли стоят в гавани! Из-за чего в замке началась эта позорная паника?
Принцеса Луиза тяжело вздохнула, взгляд ее стальных глаз стал томным:
— Всё началось три дня назад, когда в гавань на рассвете прорвалась полузатопленная каперская шхуна. Её капитан принес страшную весть: что флот Фьерентины уничтожен, а сам Домецио погиб в бою из-за подлого предательства Йоуды, город содрогнулся.
Принц сжал кулаки, слушая мать:
— Йоуда ударил в спину Домецио, но наши эскадры целы! С каперангами и кремонскими корветами можно держать всю акваторию!
— Разве трусам нужна логика? — с глубоким презрением произнесла Луиза. — С кремонским флотом всё в порядке, но Ринальди и Фоскари решили, что с падением Домецио весь Воллантис обречен. Они решили, что если Йоуда повернет свои силы на нас, то никакой кремонский флот нас не спасет. Взамен того чтобы отдать приказ нашим кораблям выходить на рейд и готовиться к битве, эти гиены втайне списались с гонцами Йоуды.
— Что потребовал Йоуда?
— Йоуда требует полного подчинения, — принцеса с презрением сжала губы. — До заката сегодняшнего дня мы должны были сложить оружие, впустить его передовой гарнизон в форт Дос-Эрманиас, а меня... меня отправить в монастырь в качестве почетной пленницы. Ринальди убеждал Совет, что это единственная цена за то, чтобы город не сожгли дотла. Они уже составили грамоту о капитуляции и пришли сюда, чтобы силой принудить меня приложить печать. Если бы ты опоздал хотя бы на полчаса...
Он решительно шагнул к двери, на ходу поправляя перевязь:
— Отдыхайте, матушка. Наш флот, наш главный союзник. А сейчас мне надо передат ответ предателю.
Цезарио отвесил матери короткий поклон и шагнул за порог покоев. Едва тяжелая дверь закрылась за его спиной, выразительное лицо принца вновь стало суровым и властным. В галерее его уже дожидался Бернард. Начальник разведки успел сменить запыленный в подземном лазе плащ и теперь выглядел собранным и подтянутым, точно перед смотром.
— Посланник Йоуды прибыл, ваше высочество, — беззвучно доложил Бернард, подстраиваясь под стремительный шаг принца. — Поднялся к Главным воротам в сопровождении двух панцирных свитских и трубача. Держится с откровенным высокомерием — убежден, что шагает в город, готовый выкинуть белый флаг.
— Вполне естественная спесь для гиены, которая уверовала, будто лев уже мертв, — отрывисто отозвался Цезарио, сбегая по широкой каменной лестнице. — Из зала тела изменников убрали?
— Слуги вынесли останки, сударь. Но кровь... — Бернард на мгновение позволил себе едва заметную тень улыбки. — Кровь с дубовой столешницы полностью оттереть не успели.
— Напротив, Бернард, — в глазах Цезарио блеснуло холодное веселье. — Это как раз то самое «украшение», которое должно встретить нашего дорогого гостя.
Главный зал замка встретил их торжественной и зловещей тишиной. Вдоль высоких каменных стен единым молчаливым строем застыли гвардейцы, крепко сжимая древки алебард. Цезарио неторопливо прошел к резному столу из черного дуба, на котором все еще алело свежее, невысыхающее пятно, и с ледяным спокойствием занял кресло во главе. Едва принц поправил перевязь, тяжелые дубовые двери распахнулись. В зал вальяжной, откровенно дерзкой поступью вошел посланник Бингао — рыжебородый посол в роскошном, шитом золотом колете поверх вороненой кирасы. За его спиной маячили двое панцирных оруженосцев. В руке дипломата с небрежной грацией держал свиток пергамента, скрепленный тяжелой печатью Йоуды. Посланник сделал несколько шагов, готовый зачитать волю своих хозяев бледной Принцессе-матери, но внезапно осекся. Вместо женщины на главном судейском месте восседал молодой мужчина в скромном камзоле, из-под которого хищно выглядывал эфес сабли.
— Позвольте узнать, с кем я имею честь?.. — процедил дипломат, смерив Цезарио надменным взглядом, хотя в его тоне проскользнула первая фальшивая нота. — Я прибыл за ответом на ультиматум Бингао и адмирала Йоуды.
— Вы говорите с Цезарио XII Кремонским, одним из семи принцев Валингтона, — голос его прозвучал мягко, почти ласково, но от этой ласки у оруженосцев за спиной посла поползли мурашки по коже. — Моя матушка передала мне последние вести. Извольте изложить ваше дело, сударь.
Посланник замешкался, но, пересилив смущение, горделиво вскинул подбородок и развернул свиток.
— Шести принцев, сударь, — громко, чеканя слова, поправил посланник. — Но я полагаю, вы уже в курсе происходящего и должны понимать всю безнадежность вашего положения. Флот Фьёрэнтины разбит, Тарнезия и Риалто присягнули Бингао, Мареска падет в ближайшие часы, а Кастилия ничего не может противопоставить объединенному флоту. Мой господин Йоуда и правители Бингао предлагают вам милость: передать корабли Кремоны под наш флаг, сложить оружие и впустить гарнизон в форт Дос-Эрманиас. В противном случае до заката...
— Подойдите ближе, сударь, — тихо перебил его Цезарио.
Дипломат поперхнулся несказанным словом, но под гипнотическим взглядом принца сделал несколько шагов вперед, остановившись у самого края дубового стола. И лишь тут его взгляд упал на густую, темную лужу крови, въевшуюся в древнюю древесину.
— Что... что это? — невольно вырвалось у гостя.
— Почему же вы решили, что принцев шесть? — с легкой, леденящей ухмылкой ответил Цезарио, игнорируя вопрос гостя. — Нас по-прежнему семеро. А это, сударь, следы намерений графа Ринальди и барона Фоскари. Еще час назад они намеревались уговорить Совет принять ваши условия и сдать Кремону. Теперь оба пребывают в преисподней.
Посланник заметно побледнел. Позади него судорожно звякнули доспехи оруженосцев.
— Но позвольте, седьмой принц, Домецио, сегодня утром вздернут на виселице в Бингао! — парировал дипломат, изо всех сил пытаясь скрыть трепет и волнение от услышаного.
— Пусть так, но как же его сын Люциус? Который сейчас в полном здравии гостит в моем дворце, — отрезал Цезарио. — Что же касается ответа для Йоуды...
Принц сделал легкий жест рукой Бернарду. И тот шагнул из тени, держа в руках тяжелый мешок из грубой рогожи, насквозь пропитанный темно-бурыми пятнами. С глухим, жутковатым звуком Бернард швырнул его прямо на стол перед онемевшим послом. Мешок развязался, и из него выкатились отрубленные головы графа Ринальди и барона Фоскари с застывшим на мертвых лицах немым ужасом. Посол отшатнулся, судорожно схватившись за рукоять шпаги, но гвардейцы у стен одновременно ударили древками алебард о каменные плиты, заставив гостя замереть.
— Вот наш ответ, — Цезарио поднялся, и в его облике больше не осталось ни капли прежнего обманчивого расположения. — Заберите этот трофей и отвезите его Йоуде. Передайте ему и его покровителям из Унии — о да, я всё знаю: флот Кремоны на рейде, канониры стоят у заряженных орудий, а на наших стенах нет больше ни одного предателя, способного поднять белый флаг. И я напомню, что в отличие от Бингао, Кремона издавна славится своими каперами и безудержной храбростью в сражениях, а мы уже слишком давно не развлекались хорошим, славным боем!
Принц шагнул вплотную к послу, заставив того отступить и втянуть шею поглубже:
— Передайте этот «ответ» лично в руки Йоуде. Пусть смотрит на головы предателей и знает: если его эскадра дерзнет подойти к нашему рейду, его собственная голова будет следующей. А теперь — прочь из моего замка! У вас есть полчаса, чтобы убраться из города, прежде чем батареи форта открыли огонь на поражение.
Дипломат, судорожно подхватив мешок с жутковатыми трофеями, отступил назад, едва не споткнувшись о собственные шпоры. В его глазах больше не было ни капли спеси — лишь животный страх. Вместе со своей свитой он стремительно выскочил из зала.
Солнце взошло к зениту, над дворцовой площадью висело тяжелое напряжение. На широком плацу, вымощенном грубым гранитом, выстроились сотни суровых, заветренных людей. Здесь собрался весь цвет и гниль портового люда: лихие каперские капитаны, вольные наемники в потемневших от порохового дыма колетах, арбалетчики, канониры и заросшие бородами авантюристы со всех концов моря. По приказу Бернарда все они явились без оружия, и теперь вокруг них глухой стеной стояла Кремонская гвардия — с взведенными мушкетонами и обнаженными шпагами. В толпе нарастал глухой, недовольный ропот. Корсары и наемники не привыкли, чтобы с ними обращались как с арестантами, и в воздухе явственно пахло бунтом. Цезарио не стал делать обращение с королевского балкона, как поступали все его предки. Не обращая внимания на предостерегающий жест Бернарда, Принц сошел по широким каменным ступеням прямо на плац — один, без эскорта из щитоносцев, являя собой пример дерзкого бесстрашия, перед которым невольно склоняется любая грубая сила. Он вошел в самую гущу беспокойного, колышущегося моря людей. Корсары и наемники расступались перед ним, пораженные его ледяным спокойствием. Цезарио неторопливо шел сквозь строй, всматриваясь в суровые, заветренные лица, и голос его, разносился над плотной тишиной:
— Капитаны и вольные наемники! — провозгласил Принц. — Еще три часа назад среди вас ходили слухи, будто Воллантис пал, а Кремона готова выкинуть белый флаг перед Бингао и предателем Йоудой. Некоторые из ваших щедрых нанимателей — граф Ринальди и барон Фоскари — уже успели расплатиться за эту ложь своими собственными головами!
По шеренгам наемников прошел ошеломленный, изумленный шепот. Капитаны невольно переглянулись.
— Принц Домецио погиб из-за гнусного предательства, — продолжал Цезарио, не задерживая шага и не сводя глаз с толпы. — Но флот Кремоны цел и её принц тоже! Наши корабли стоят в гавани, наши пушки готовы к бою, а на бастионах форта Дос-Эрманиас нет ни одного труса. Йоуда прислал ультиматум, требуя отдать ему город. Я отправил его дипломата обратно с отрубленными головами Ринальди и Фоскари!
Принц резко остановился. Его взгляд зацепился за дюжего детину с багровым шрамом через все лицо и его высокорослого товарища — тех самых наемников, что три часа назад шептались под сводами полуразрушенного акведука, хвастаясь полученным серебром. Цезарио сделал к ним шаг вперед. Шрамолицый заметно дернулся, побледнев под слоем уличной грязи.
— А ведь я узнаю это лицо, — тихо, но с леденящей душу четкостью произнес Принц, и стоящие рядом наемники инстинктивно подались назад, образуя вокруг них свободный круг. — Три часа назад в Нижнем городе ты, любезный, хвастался монетами Ринальди и с особым восторгом мечтал о том, как будешь проливать благородную кровь за его кошелек.
— Ваше высочество... я.… — замялся детина, судорожно попытавшись отступить в глубину строя.
Цезарио не стал давать изменнику ни единого шанса. С щегольской грацией его ладони скользнули к поясу, извлекая пару тяжелых седельных пистолей с изящной серебряной чеканкой. Один за другим прогремели два оглушительных выстрела, слившихся почти в единый раскат. Сизый, густой пороховой дым клубами окутал Принца. Первая пуля вошла точно меж глаз шрамолицему, разом оборвав его жалкие оправдания, а вторая — пробила грудь его высокорослому соратнику. Оба тела, точно подкошенные, с глухим стуком рухнули на гранитные плиты. Над плацем повис удушливый запах сгоревшего пороха. Цезарио даже не взглянул на мертвецов. Сдув тонкую струйку дыма с дула еще горячего пистолета, он небрежно вернул оружие за кушак. Едва рассеялся густой пороховой дым, а подкошенные пулями тела упали на гранитные плиты, тишина над плацем взорвалась. По шеренгам обезоруженных наемников и каперов покатилась тяжелая, глухая волна гнева. Инстинктивно сотни рук метнулись к пустым ножнам и опустевшим кушакам. Корсары, люди дикого нрава и болезненного самолюбия, почувствовали себя загнанными в ловушку: их согнали сюда без оружия, окружили взведенными мушкетонами гвардии, а теперь их братьев по оружию прилюдно расстреливают, точно бешеных собак!
— Ты за кого нас держишь, принц?! — из первых рядов выскочил коренастый, заросший густой черной бородой капитан в засаленном кожаном колете. Бывалый солдат, за которым шло не менее трех сотен городских головорезов. — Согнал под стволы своих гвардейцев и палишь без суда?!
— Верно говорит Бартоло! — подхватил второй голос из глубины толпы, и наемники насупились, смыкая ряды. — Ринальди хотя бы платил звонким серебром! А ты явился с пустыми руками, перебил наших людей и думаешь, что мы побежим за тобой под вражеские пушки?!
Шум нарастал с каждой секундой. Наемники подались вперед, нависая над Цезарио. По периметру со звонким, сухим щелчком гвардейцы взвели курки мушкетонов, готовые открыть огонь по первой команде Бернарда. Напряжение достигло той грани, за которой неизбежно начинается кровавая бойня. Но Цезарио даже не потянулся к шпаге. Он оставался неподвижен, лишь в его глазах вспыхнул темный, азартный огонь.
— Без суда, говоришь, Бартоло? — громко и хладнокровно перебил Принц, сделав два шага навстречу разъяренному каперу и остановившись от него в полушаге. — Эти двое продались Ринальди, чтобы открыть ворота врагу. Или ты, братец, тоже берешь серебро за предательство своей гавани?
Бартоло багровел, сжимая кулаки, но под прямым, удушающим взглядом Цезарио не отвел глаз:
— Мне дело до твоих счетов с Ринальди нет! Но ты требуешь, чтобы мы положили головы за Кремону! За что?! Флот Фьёрэнтины уничтожен, Домецио повешен! Бингао приведет со дня на день, под наши стены такой флот, какого эти воды еще не видели! Что нам помешает сейчас забрать свои корабли, поднять якоря и уйти в открытое море, пока эти земли горят синим пламенем?! Зачем нам умирать за твои гербы?!
По толпе прошел одобрительный гул. Капитаны кивали — Бартоло озвучил главную, шкурную мысль каждого присутствующего.
— Уйти в море? — Цезарио внезапно усмехнулся. — И куда же ты уйдешь, Бартоло? В Кастилию? В Мареску? Или, может, попытаешься укрыться в лагунах Риалто?
Принц повернулся к толпе, медленно обводя взглядом сомкнутый строй:
— Вы всё еще не поняли, господа! Бингао пришли сюда не за Кремоной. Они пришли за всем побережьем! Тарнезия уже преклонила колени. Мареска доживает последние часы. Когда эскадра Йоуды закроет проливы, куда вы пойдете со своими корветами?! Без наших патентов вы превратитесь в обычных пиратов. А у Йоуды для пиратов припасена только одна награда — пеньковая петля на первой же рее! Вы думаете уйти? Вас переловят по одиночке и пустят на дно, как бешеных псов, потому что без сильного порта за спиной капер — просто нищий разбойник!
Капитаны переглянулись. В их глазах вспыхнуло явное замешательство.
— Вы говорите про золото Ринальди? — продолжение речи Цезарио прозвучало чеканно. — Ринальди мертв, а его кошели теперь принадлежат казне! Я не прошу вас воевать за даром. За каждый потопленный корабль Бингао казна Кремоны выплатит тысячу волариев! За каждый взятый на абордаж галеон — полная добыча принадлежит экипажу, без королевской пошлины!
Цезарио повернулся к Бернарду и отдал короткое приказание: — Бернард! Вынести сюда сундуки с залоговым золотом гильдии! Спустя мгновение гвардейцы выволокли на ступени два тяжелых, окованных железом сундука и с грохотом откинули крышки. На солнце ярким, слепящим светом засияли россыпи золотых монет.
— Это — ваш аванс! — Цезарио указал саблей на золото. — Каждому капитану — по пятьсот волариев на руки прямо сейчас на снаряжение и двойное жалование командам! Но взамен я требую кроме вашей службы вашу верность!
Принц подошел вплотную к капитану Бартоло, выхватил из-за пояса тяжелый кошель с золотом и с силой впечатал его в грудь онемевшего капера.
— Ну так что, Бартоло? — громко и четко спросил Цезарио. — Ты всё еще хочешь бежать и ждать, пока Йоуда намылит тебе веревку? Или возьмешь золото, вернешься на свой мостик и покажешь этим выскочкам из Бингао, как воюют каперы Кремоны?!
Бартоло посмотрел на тяжелый кошель в своих руках, затем на суровое, непоколебимое лицо молодого Принца, стоящего перед ним без тени страха. На лице капера отразилась тяжелая, сложная работа мысли, пока наконец на нем не расплылась оскаленная, хищная ухмылка.
— Дьявол меня побери, ваше высочество... — прохрипел Бартоло, сжимая золото в кулаке. — У тебя чертовски убедительный язык и чертовски правильное золото!
Капитан круто повернулся к толпе и вскинул кошель над головой, перекрывая гул своим бывалым, громким басом:
— Эй, висельники! Вы слышали Принца?! В море нас ждет петля, а здесь — золото и богатейшие галеоны Бингао! Кто со мной — клянусь дьяволом, мы спустим с Йоуды шкуру!
Напряжение, сковывавшее плац, рухнуло. Наемники, еще минуту назад готовые к бунту, заразились этим диким, азартным порывом. Сначала десятки, а затем сотни глоток взревели, оглушая замковые стены:
— За Принца! За Кремону! Смерть Бингао!
Цезарио осмотрелся, удовлетворенно наблюдая, как наемники толпой устремились к сундукам с золотом и арсеналам. Он повернулся к Бернарду:
— Вот теперь они наши, Бернард. Выдавать оружие, вернуть патенты и готовить эскадру. Время ультиматума истекает.
Шум на плацу постепенно смещался в глубину города — к тяжелым дубовым дверям арсеналов, где со скрежетом раздавались самострелы и пики, и к портняжным мастерским, где каперам возвращали их патенты. Вереница людей, привлеченная блеском золота и железной волей своего Принца, хлынула в гавань, точно паводковая вода. Оставив Бернарда отдавать последние распоряжения канонирам, Цезарио поднялся по крутой винтовой лестнице в свои покои, и вышел на балкон. Сюда, на высоту птичьего полета, доносился лишь смутный, глухой рокот затихающего города. Огненный диск солнца медленно тонул в водах Лазурного моря, отбрасывая на черепичные крыши Дос-Эрминиас длинные, кровоточащие тени. Город казался замершим в суеверном оцепенении — затаившим дыхание предчувствием скорой, неизбежной бури.
Цезарио оперся сжатыми кулаками о прохладный, шероховатый камень парапета. Ветер с рейда приносил запах соли, водорослей и остывающего пороха, но мысли Принца улетали далеко за пределы кремонской гавани. В его голове фрагмент за фрагментом, с леденящей душу отчетливостью, складывалась чудовищная, гигантская мозаика. Всё, что происходило в последние месяцы, не было цепью разрозненных катастроф. Уния пала. Кремона осталась последним утесом в этом океане измены, и прятаться больше было негде. Цезарио тяжело вздохнул, глядя на темнеющий горизонт. Время плакать по Эдварду вышло. Слезы и скорбь — слишком дорогая роскошь для того, чей дом обступили волки. Теперь оставалась лишь тотальная, беспощадная война.
Принц перевел взгляд дальше, за городскую гавань, туда, где в сизом вечернем мареве чернели суровые, изрезанные ветрами очертания Скалистого ковша. Там, надежно укрытый от береговых глаз под сенью высоких утесов, стоял на якоре «Алканост». Там, под прикрытием каперских пушек и верных мушкетов Мартинса, Анри и Питера, сейчас лежал Люциус.
«С наступлением полной темноты я пошлю за тобой Люциус, — твердо решил Принц. — Хватит тебе отлеживаться в запертой каюте. Отныне ты встанешь здесь, со мной — бок о бок. Наследник Фьёрэнтины и принц Кремоны. Мы вместе спасем Валлингтон, чего бы нам это ни стоило».
Эта мысль принесла странное, холодное успокоение. Разрозненная мозаика окончательно сложилась в ясную картину. Над Валлингтоном замер фатальный, невидимый маятник, отсчитывая последние мгновения уходящей эпохи. Цезарио выпрямился, разжимая ладони. В его глазах, отражавших последние багровые сполохи заката, больше не было ни капли сомнений. Маятник качнулся, и теперь ход за ним.
Кремонский рубеж
Прошло двое суток с того кровавова дня, когда головы графа Ринальди и барона Фоскари скатились к подножию трона в Главном зале. Эти дни, Кремона жила в судорожном, неестественном оцепенении. Золото, щедро рассыпанное Цезарио на плацу, на время запечатало рты наемникам и каперам, но настоящий спасением города стала жесткая воля молодого принца. Понимая, что в случае осады и обстрелов тяжелыми пушками Бингао мирные жители превратятся в обузу и источник паники, Цезарио сделал первый решительный шаг.
Под прикрытием ночной тьмы началась тотальная эвакуация. Женщин, детей, стариков и всех неспособных держать оружие тайно выводили из Нижнего города в систему глубоких прибрежных пещер и древних каменоломен за пределами городских стен. Для тех же горожан и ремесленников, чей труд был жизненно необходим армии — кузнецов, пекарей, конопатчиков и канониров, — Цезарио установил жесткий порядок. Они работали посменно: каждое утро потайными подземными ходами под аббатством пробирались в городские арсеналы и мастерские, а с наступлением сумерек тем же путем уходили в безопасные пещеры. Город превратился в выжженную, опустевшую, но идеально отлаженную крепость.
В эти сорок восемь часов цитадель Дос-Эрманиас окончательно стала военным штабом. В личных покоях Цезарио пахло уксусом, жженой полынью и сукровицей — дворцовые лекари пытались вернуть к жизни юношу, вытащенного из морской пучины. Наследник Фьёрэнтины пришел в себя лишь на исход второго дня. Лихорадочный бред, в котором ему снова чудились горящие галеоны, брызги соленой пены и отец, уводимый в трюм «Золотого льва» в тяжелых цепях, наконец уступил место тяжелой реальности.
Цезарио сидел в кресле у окна, медленно бруском правя лезвие своей сабли. Вглядываясь в измученное лицо побратима, он постоянно вспоминал прежнего Люциуса — беспечного корсара с ипподрома Ловиндейла, любителя рома и безумных пари. Какая жестокая ирония: тот дерзкий весельчак остался на дне Лазурного моря, а перед ним лежал человек, у которого отобрали всё. Услышав шорох, Цезарио поднял глаза.
— Цезарио... — хрипло выдохнул Люциус. Его глаза прояснились, сухие губы дрогнули. — Мы... в Кремоне?
— В Кремоне, — Цезарио поднялся, подошел к кровати и помог другу сделать глоток воды. — Ты проспал двое суток, Люциус. Лекари достали из твоей спины два дюйма дубовой щепы.
Люциус судорожно сжал пальцами краешек простыни. Память о пережитом аду накрыла его холодной волной.
— Отец... — с болью прошептал он, глядя в потолок. — Изменники заковали его в кандалы прямо на мостике... Они увезли его в Бингао! Принц Йоуда держит его в цепях... Если он еще жив...
Цезарио на мгновение замер. На дне его глаз промелькнула ледяная, тяжелая тень. Он вспомнил, как рыжебородый посол Бингао, бросил ему в лицо: «Седьмой принц, Домецио, сегодня утром вздернут на виселице в Бингао!»
Цезарио положл руку на плечо друга. Его голос прозвучан ровно с состраданием:
— Его нет, Люциус.
Люциус застыл. Воздух в груди раненого словно завяз.
— Что... ты сказал?..
— Домецио был казнен на центральной площади Бингао, — Цезарио не отвел глаз, давая другу принять эту правду прямо сейчас. — Ты больше не наследник, Люциус. Ты — единственный принц и владыка Фьёрентины.
Люциус замер, уставившись в потолок. Его дыхание стало частым и рваным. Пальцы, сжимавшие простыню, с хрустом побелели. Не было ни слез, ни истошных криков — лишь сухая, иссушающая боль, которая на глазах Цезарио превращалась в ослепляющую ярость.
— Он ответит... — прошипел Люциус через сжатые зубы. Из его груди вырвался тяжелый, рычащий звук. — Йоуда... заплатят за каждую секунду его мучений. Вся их кровь... до капли.
— Мы выбьем из них этот долг, — резко отрезал Цезарио. — За два дня я вычистил Кремону от предателей. Ринальди и его крысы уничтожены. Все мирные жители эвакуированы в каменоломни. В городе остались только те, кто готов встречать армаду Бингао. Через полчаса в Кабинете карт Военный совет. Мы готовим оборону гавани. Ты остаешься здесь.
— Я пойду с тобой, — прорычал Люциус, и на этот раз в его движении не было колебаний. Превозмогая дикую боль в ребрах, он спустил ноги с кровати. — Я не останусь в постели, пока корабли убийц моего отца рядом!
— Лежи! — жестко рука Цезарио уперлась ему в плечо. — На совете мне нужен холодный разум, а не твои рвущиеся бинты. Ты нужен мне живым, Люциус. Для битвы.
Цезарио стремительно вышел, и тяжелая дверь за ним захлопнулась, погрузив спальню в полумрак. Люциус остался один. Он медленно опустил голову обратно на подушки и закрыл глаза. На его лице, застыла невыносимая мука. Он всегда стремился быть идеальным рыцарем — защитником слабых, честным фехтовальщиком, воином чести, для которого слова «благородство» и «милосердие» не были пустым звуком. Отец учил его, что настоящий правитель управляет любовью к своему народу. И Люциус верил в это. Он был тем самым беспечным душой рыцарем, готовым броситься на помощь любому и подать руку даже поверженному врагу. Но сейчас внутри него будто рухнул хрустальный замок.
«Они вздернули его на виселице... Как собаку. На площади Бингао...»
Из его груди вырвался глухой, сдавленный всхлип, который он тут же задушил внутри себя. Слезы обжигали глаза, но он не дал им скатиться по щекам. Рыцарь внутри не умер — его благородство, преданность друзьям и любовь к Фьёрэнтине никуда не исчезли. Но к ним, словно раскаленный клинок, врубилась новая сущность. Месть. Благородная, ледяная, священная ярость воина, у которого отняли самое дорогое. Если раньше он сражался за честь и славу, то теперь каждое движение его клинка будет напитано долгом перед памятью отца. Враги считали, что, убив Домецио и разбив флот, они сломали род Фьёрэнтины? Они ошиблись. Они лишь сковали из добросердечного юноши некрушимый щит и карающий меч. Превозмогая адскую боль, распиравшую грудь при каждом вдохе, Люциус спустил ноги на холодный каменный пол. Собрал волю в кулак, подошел к стене и сжал пальцами тяжелый пехотный эспонтон, стоявший в углу. Опираясь на него, сжав зубы и выпрямив спину — так, как подобает истинному принцу и рыцарю, — он шаг за шагом двинулся к дверям.
А в это самое время в Кабинете карт собрался цвет обороны: Бернард, капитан каперов Бартоло и седые офицеры гвардии. На столе была разложена огромная, исчерченная пометками карта акватории Кремоны и мыса Вдов.
— Обстановка катастрофическая, — угрюмо докладывал Бартоло, крутя усатый кончик. — Шпионы и дозоры подбивают цифры. У принца Йоуды, против нас идет огромная Армада. К тяжелым галеонам Бингао примкнули корабли из провинций присягнувшим предателю. В сумме — свыше пятидесяти вымпелов! Они накроют наш рейд сплошным свинцовым ковром.
— Предлагаю выстроить флот полумесяцем прямо на входе в гавань, — горячо подал голос один из седых капитанов, стукнув кулаком по столу. — Сцепим корабли цепями, сведем бортовой залп в одну точку и встретим их шквальным огнем!
— Глупость! — отрезал Бартоло. — Они просто обойдут нас с флангов и расстреляют как мишени в сарае! Нужно выходить в открытое море, навязывать маневренный бой и пытаться сбить их авангард, пока они не развернулись в строй!
Офицеры начали наперебой спорить, заглушая друг друга. Цезарио же молча стоял во главе стола, опираясь руками о дубовую столешницу, и гипнотизировал взглядом карту.
— Если вы выйдете в открытое море — вас просто раздавят массой, — раздался от дверей слабый, но удивительно твердый голос.
Присутствующие мгновенно смолкли и обернулись. На пороге, тяжело дыша и опираясь на тяжелый пехотный эспонтон вместо костыля, стоял Люциус. На нем был накинут лишь плащ поверх окровавленных бинтов. Он был бледнее савана, но в его осанке вырисовывалось несломленное рыцарское достоинство.
— Люциус... — сурово нахмурился Цезарио, поднимая взгляд. — Я же приказал тебе лежать и копить силы.
— Ты приказал мне жить, Цезарио, — с едва уловимой, дерзкой полуулыбкой перебил его Люциус, проходя в зал и вонзая наконечник эспонтона в деревянный пол для упора. — А жить, пока тут предлагают сжечь наш единственный флот в безнадежной рубке, я не намерен. Так что избавь меня от лекций лекарей.
Цезарио качнул головой, но на его губах проскользнула суровая теплота.
— Двиньте ему кресло, — отдал приказ Цезарио. — Раз уж наш несносный корсар вылез из постели — пусть послушает.
Люциус тяжело опустился в резное кресло, перевел дыхание и окинул взглядом собравшихся обратился к собравшимся:
— Никакого полумесяца и никаких прямых атак в море. Армада Йоуды слишком громоздка, но их адмиралы жадны до побед. Пятидесяти судам тесно в нашей акватории.
— Именно, — наконец подал голос Цезарио. Настоящий план выкристаллизовался в его голове. — Ни один из ваших вариантов не сработает. Лобового боя не будет. Пусть у врага огромные силы, но он не учел очень важное обстоятельство, Кремона это не торговая или фермерская провинция, мы живем морем и морскими сражениями и оплот Валлингтона и его щит. Потому, мы разделим силы и заставим Йоуду совершить фатальную ошибку.
Цезарио склонился над массивной картой. Направив острие стилета в извилистый рисунок побережья, принц очертил им ключевые точки предстоящего сражения.
— Слушайте мой приказ, джентльмены, — голос Цезарио прозвучал резко, не допускавшим ни сомнений, ни возражений. — В акватории у подножия Кремоны останутся наши самые тяжелые линейные корабли. Их задача — выстроиться в глухую линию, встать на шпринг у самого входа в гавань и вместе с дальнобойными батареями форта Дос-Эрманиас принять на себя главный удар этой пестрой, но неповоротливой армады. Вы должны держать рубеж любой ценой. Ни один вражеский бот, ни один десантный баркас не должен коснуться нашего берега.
Цезарио медленно выпрямился и перевел взгляд на раненого принца Фьёрентины, встретившись с ним глазами:
— Командовать обороной форта и всей бухты будешь ты, Люциус.
Люциус резко вскинул голову. По рядам седых гвардейцев и капитанов прошел глухой ропот, офицеры переглянулись, но ни один из них не дерзнул оспорить волю своего правителя.
— Ты знаешь их корабли до последнего шпангоута, Люциус. Ты знаешь спесивый норов их адмиралов, — продолжал Цезарио. — Твое присутствие на батареях поднимет дух канониров лучше любых пышных речей. Форт Дос-Эрманиас должен стать нерушимой стеной, о которую разобьется гордыня Бингао. Что бы ни происходило на внешнем рейде — вы держите их основной кулак.
— А какова же твоя роль в этой смертельной игре, Цезарио? — тихо, подавшись вперед и сжав пальцами резные подлокотники, спросил Люциус.
— Я возьму флагман «Алканост», наши быстрые корветы и брандеры, — на губах Цезарио расцвела дерзкая, хищная улыбка, какая бывает у азартного игрока, ставящего на кон целое королевство. — Когда армада Бингао попытается зажать вас в тиски внутри бухты, я на «Алканосте» пойду в отчаянную, почти безумную атаку прямо на их передовой эшелон. Мы дадим полный бортовой залп, нанесем рассекающий удар, а затем... я сделаю вид, что наш флагман получил тяжелые повреждения, потерял управление и позорно отступает.
Острие стилета в руке Цезарио с тихим шорохом провело глубокую царапину по пергаменту, ведя линию вдоль крутых прибрежных скал:
— Алчность и тщеславие будут нашими союзниками. Желая захватить легендарный «Алканост» и заполучить мою голову на копье, часть их эскадры обязательно бросится в азартную погоню. Я уведу этих гончих за собой — прямо к мысу Вдов. Там, в узких проливах среди коварных мелей и подводных рифов, их подавляющее число превратится в их же смертный приговор. На узком фарватере их громоздкие галеоны застрянут, встанут друг у друга на пути, закрыв себе обзор, — и тогда мы спустим с цепи наши брандеры и сожжем их поодиночке.
Старый капер Бартоло восхищенно хлопнул себя ладонью по колену, и его усы азартно подскочили:
— Тень святого Эльма! А когда мы пустим их авангард на корм крабам у мыса Вдов...
— ...«Алканост» развернется на полном ветру и сокрушительным тараном ударит в тыл и флаг основной армаде Йоуды! — закончил Цезарио, и его глаз вспыхнул ледяным торжеством. — Пока враг будет бесполезно ломать зубы и крошить дерево о неприступный форт, который удержит Люциус, мы зажмем их в смертельную ловушку прямо в нашей бухте!
В замковом кабинете повисла тишина. В этом замысле сплелись отчаянная корсарская дерзость и холодный, математический расчет сумашедшего полководца. Люциус медленно, поднялся с кресла, крепко сжимая эспонтон, служивший ему опорой. На его испитом, бледном от потери крови лице расцвел знакомый, опасный огонь человека, обретающего высшую цель.
— Форт устоит, Цезарио, — чеканно, словно произнося священную клятву перед лицом предков, проговорил Люциус. — Даже если стены Дос-Эрманиас начнут крошиться в пыль под градом ядер, ни один корабль Бингао не осквернит своим присутствием нашу гавань. Веди их к мысу Вдов. А я приготовлю для убийц моего отца такой прием на батареях, от которого содрогнется само море.
— Тогда за дело, джентльмены, — Цезарио обвел присутствующих взглядом и с тихим кликом вогнал стилет в деревянную столешницу. — Готовьте корабли, поднимайте сухари на борт и зажигайте сигнальные горны.
Рассвет над Кремоной занимался в густом, тревожном мареве. Город не спал. Напряжение гудело в воздухе, словно натянутая до предела тетива тяжелого арбалета, готовая вот-вот лопнуть. Все эти дни скрипели лебедки: из глубоких подвалов цитадели на бастионы форта Дос-Эрманиас безостановочно поднимали чугунные ядра и бочонки с порохом. Кузницы изрыгали снопы искр в бледнеющее небо — мастера спешно клепали абордажные крючья и чинили пробитые кирасы. У крепостного вала, тяжело дыша, переговаривались канониры, перекатывая очередное двадцатифунтовое ядро к жерлу пушки.
— Говорят, у этого Йоуды вымпелов больше, чем чаек на рифах Скальогги, — хмуро бросил коренастый ветеран, утирая закопченный лоб тыльной стороной ладони. — Пять десятков, а то и вся сотня. Сомнут они нас массой, помяни мое слово.
— Пусть хоть двести, — огрызнулся его молодой напарник, подтягивая фитиль. — С нами стены, которые строили еще прадеды. А в море — сам принц Цезарио. Ты видел, как он вышвырнул посла с головами предателей? Этот дьявол не сдаст Кремону, даже если само море поднимется до небес. А наше дело — стрелять, пока стволы не расплавятся.
Тем временем на каменной террасе, нависающей прямо над пристанью, стояли двое. Люциус за эти дни заметно окреп. На нем был надет поверх свежих льняных бинтов строгий черный колет без гербов, а в руке он сжимал свою фамильную шпагу с витой гардой, опираясь на нее, как на трость. Лицо его оставалось мертвенно-бледным, но в уголках губ уже угадывалась былая рыцарская твердость.
— Ветер свежеет, Цезарио... — тихим голосом произнес Люциус. Он слегка подался вперед, опираясь на эфес своей шпаги и невольно прижимая ладонь к груди, где под льном бинтов еще пульсировала боль. — К полудню он сменится на зюйд-вест. Для этих надменных гидр из Бингао это станет истинным подарком небес — они войдут в нашу гавань на всех парусах, точно на званый пир.
— Что ж, пусть ветры Лазурного моря побалуют их перед смертью, — с ледяной полуулыбкой отозвался Цезарио. В его голосе звучало грациозное спокойствие, которое ему привил Адемар. — Но тот же самый зюйд-вест мчит и мой «Алканост». Я вырвусь им наперерез прежде, чем их каптенармусы успеют отдать якоря.
Люциус чуть вскинул подбородок, и на его бледном лице вспыхнула дерзкая, исполненная высокого благородства ухмылка истинного кавалера, презирающего опасность:
— Глоавное, чтобы твоя бесстрашная отвага не перешагнула грань разумного, мой друг. А за стены не беспокойся. Я заставлю батареи Дос-Эрманиас изрыгать такой плотный свинцовый град, что ни один вражеский галеон не дерзнет подобраться к бастионам на дистанцию мушкетного выстрела. Я устрою им ад на воде...
Цезарио повернулся к нему лицом, которое на мгновение смягчилась, уступив место искреннему благородному порыву. Он шагнул ближе и положил руку на обтянутое черным бархатом плечо Люциуса:
— Сбереги себя. Я устал терять дорогих мне людей, Люциус. Твое благородное сердце и твой клинок нужны Кремоне не меньше, чем стены этого форта.
— Моя душа не покинет это тело, пока мы не предъявим принцу Йоуде наш общий счет. Мы сполна расплатимся с ним за каждую каплю пролитой крови. И мы сделаем это вместе, Цезарио.
Люциус, опираясь на шпагу, неторопливо отступил к подведенной лошади и направился в прибрежный форт Дос-Эрманиас, где канониры уже замерли у зажженных фитилей.
Цезарио развернулся к каменной лестнице, сбегающей с террасы прямо к пирсу, где швартовался «Алканост». Но в этот момент со стороны Верхнего города донесся дробный цокот подков и перестук колес по брусчатке. Защитники гавани расступились, освобождая дорогу. Прямо к смотровой террасе над пирсом выехала тяжелая карета, запряженная четверкой вороных коней, в сопровождении конной гвардии. Лакей соскочил с запятков и откинул подножку. Из дверцы на каменные плиты террасы ступила Принцесса Луиза.
Она покидала Дворец крайне редко, и ее появление здесь, у самого пирса Нижнего города, заставило замолчать суровых защитников гавани. Ополченцы, ветераны-канониры и матросы у трапа «Алканоста» обнажили головы, выстроившись в молчаливом почтении. Луизу сопровождали две фрейлины, но она остановила их легким, повелительным жестом и двинулась к сыну одна. На ней было простое и при этом сторогое темное платье, а седые волосы убраны под вдовий чепец из черного бархата. В ее прямой осанке читалась несгибаемая воля, достойная древнего рода правителей моря.
— Цезарио, — ее голос прозвучал на удивление звонко над шумящим прибоем.
Принц почтительно преклонил колено прямо на камни террасы, но мать ладонью остановила его, подхватив под локоть и заставив подняться.
— Матушка... Вам следовало оставаться во Дворце или укрыться в каменоломнях еще до восхода солнца.
— Я покину наш город лишь тогда, когда от этих стен не останется ничего, кроме пыли и пепла, — с гордым величием отрезала она. Ее тонкие, дрожащие пальцы легли на грудь сына. — Сегодня ты ведешь наши корабли против непобедимой армады. Твой отец, Сантьяго, никогда не стоял перед столь темной бездной, а вот твой дед, именем которого ты назван, был в подобной ситуации. Когда Волантиса еще небыло, пиратские короли Юга заперли его в этой самой бухте, все советники в один голос умоляли его спустить флаг. Но твой дед ответил им: «Кремонская сталь гнется только в кузнечном горне». Он вывел свой флагман в самое сердце бури и вернулся победителем, а после с побеждеными соперниками создал Волантис.
Она сняла с шеи тяжелую золотую цепь с глубоко вырезанным гербом их дома и накинула ее на плечи Цезарио.
— В твоих жилах течет его кровь, сын мой. Кровь Сантьяго и владык Лазурного моря. Не ищи смерти ради славы, но и не страшись её, если такова воля небес. Пусть твой клинок разит без промаха.
Луиза, ослабила хватку и благословила его оустив на голову свою длань. Цезарио круто развернулся, спустился по лестнице к пирсу и ступил на сходни «Алканоста». На палубе флагмана уже царствовал суровый порядок, присущий флоту: матросы молча крепили снасти, офицеры замерли у штурвала, а канониры внизу проверяли откаты нижних пушечных палуб. Едва сапог принца ступил на борт, как под боцманский свисток отдались последние швартовы. «Алканост», а за ним корветы и темные, начиненные смолой и порохом силуэты брандеров, медленно отвалили от каменных причалов. Набережная Нижнего города гудела от глухого, сдержанного трепета: остававшиеся у берега ополченцы и канониры поднимали треуголки и шпаги, беззвучно прощаясь с теми, кто уходил в море. Корабли Цезарио, ловя первые порывы свежеющего ветра, выстроились в строгий кильватерный строй и покинули бухту, уходя вдоль изрезанной линии берега к мысу Вдов. С берега, казалось, будто маленькая, но гордая эскадра растворяется в синеве Лазурного моря. Когда последний парус эскадры Цезарио скрылся за скалистыми выступами побережья, на Кремону опустилась тяжелая, звенящая тишина.
Наступил вечер, а за ним и бесконечная, полная тревоги ночь. Город замер в мучительном ожидании. На бастионах форта Дос-Эрманиас не гасли костры, освещая водяную гладь. Люциус, затянув поверх бинтов суконный плащ, всю ночь не покидал верхнего бруствера, опираясь на эфес шпаги и всматриваясь в темный горизонт. Канониры спали прямо у пушек, сжимая в руках фитильные пальники. Каждая минута протяжного, тёмного ожидания казалась вечностью; даже волны, бились о прибрежные скалы с тихим, предостерегающим шепотом. Но ночь миновала, и наступило утро. Рассветные лучи только начинали пробивать предрассветную дымку, когда над морем поднялся холодный зюйд-вест. И вместе с этим ветром горизонт на западе начал стремительно темнеть.
С запада, там, где Лазурное море сходилось с нависавшим свинцовым небосводом, надвигалась гроза. Холодный зюйд-вест полнил паруса, и из предрассветного марева на рейд Кремоны выплывал исполинский, зловещий строй Объединенной Армады. Свыше пятидесяти боевых вымпелов — грудастые, тяжелые галеоны Бингао, поджарые фрегаты и хищные шебеки изменивших провинций Тарнезии и Риалто — шли величественным, давящим полумесяцем. На их высоких золоченых гакабортах горели пышные гербы, а с грот-мачт до самой воды спускались тяжелые шелковые вымпелы, разрезали морскую гладь спесивой помпезностью. Принц Йоуда, чье мужество всегда пасовало перед первой же мыслью о пороховом дыме, естественным образом предпочел созерцать эту бойню из безопасной роскоши своего материкового дворца. Свое вероломство он доверил адмиралам — убежденным, что одного лишь театрального блеска их пушек хватит, чтобы заставить Кремону сбросить флаги в морскую пучину. Но древняя гавань встретила эту помпезную процессию глубоким молчанием.
Вход во внутренний рейд перекрывала живая плотина из трех тяжелых кремонских Линейных кораблей. Намертво зафиксированные на шпрингах, они развернулись к морю бортовыми батареями, обратившись в неприступные плавучие форты. А над ними, подобно древнему каменному стражу, возвышался угрюмый массив форта Дос-Эрманиас. На верхнем бруствере бастиона замер Люциус. Запахнув поверх окровавленных бинтов темный плащ тонкого сукна, он всматривался в надвигающийся строй противника. На его бледном, утонченном лице, вымазанном черной пороховой копотью, застыла дерзкая улыбка человека, привыкшего смотреть в глаза смертельной опасности с легким презрением. Люциус оттолкнул испуганного комендора и лично шагнул к чугунному жерлу сорокадвухфунтовой пушки, прозванной солдатами «Старой Дьяволицей». Он прищурил глаз, поводя тяжелым стволом вслед за горделивым флагманом Тарнезии, и взял в пальцы шипящий фитильный пальник.
Вражеский авангард шел с кичливой уверенностью. Капитаны Бингао уже выстраивали на рострах абордажные команды, предвкушая легкую победу и скорую наживу.
— Подходите же ближе, господа... — с ледяным шепотом проговорил Люциус. — мы не хотим заставлять гостей ждать на пороге.
Едва резной бушприт передового галеона пересек невидимую черту на воде, принц выпрямился во весь рост и высоко вздел обнаженную шпагу. Стальной клинок вспыхнул на солнце, словно молния.
— Пора платить по счетам. Начнем наш бал, господа.… ПЛИ! — раскатился над замлевшими скалами его сокрушающий тишину голос.
«Старая Дьяволица» изрыгнула пламя с таким рыком, что содрогнулось само каменное основание форта. В ту же секунду сплошной, огненной вспышкой откликнулись бортовые порты трех фрегатов и вся бастионная линия Дос-Эрманиас. Воздух задрожал от грохота, когда сотни чугунных ядер прорезали предрассветный туман. Когда ветерок чуть разгнал пороховую гарь, перед глазами Объединенной Армады предстала картина дикого, кровавого хаоса. Передовой галеон Бингао, еще минуту назад гордо шедший во главе строя, превратился в дымящуюся плавучую руину. Тяжелые сорокадвухфунтовые ядра Люциуса прошлись по нему, словно исполинская коса: грот-мачта с оглушительным треском рухнула на палубу, похоронив под ворохом окровавленных парусов и снастей три десятка аркебузиров; дубовая обшивка левого борта была сорвана до самой ватерлинии, и из зияющих брешей в море струилась кровь. На капитанском мостике комендор-адмирал Билгауз — суровый, просоленный штормами ветеран в выцветшем от соли камзоле — даже не моргнул, когда отдавшая концы грот-мачта соседнего корабля рухнула в море.
— Заткнуть жерла этой каменной бабе! — хрипло, сквозь зубы рявкнул он, перекрывая рев оседающих волн. — Первой линии — правый борт наветреннее! По береговым батареям... Беглым, ПЛИ!
Ответ Армады был страшным. Сработала профессиональная выучка каперов. Встрепенувшись, словно гигантский стальной еж, тридцать тяжелых галеонов и фрегатов Бингао синхронно повернулись бортами к форту. Залп почти полутысячи орудий слился в единый, сокрушительный удар грома. Воздух над бухтой разорвался в клочья. Тяжелые чугунные ядра весом в тридцать и сорок фунтов с диким, воющим свистом обрушились на форт Дос-Эрманиас и три кремонских фрегата, стоящих на шпринге. Каменная кладка бастионов задрожала; от прямых попаданий на брустверах заплясали фонтаны каменной крошки и осколков. Один из плавучих фрегатов Кремоны содрогнулся до самого киля — чугунный град срезал его бушприт и разнес в щепки каюту правого борта.
Завязалась жестокая, беспощадная артиллерийская дуэль. Море закипело от недолетов, а бухту затянуло густым едким дымом, через который пробивались лишь кроваво-красные вспышки пушечных жерл. И именно в этот момент, когда каперы Бингао уже готовились вмять оборону гавани в море, из этого огненного ада вынырнул «Алканост». Фрегат Цезарио шел как стремительный хищник, ищущий брешь в строю врага. Белоснежные паруса натянулись до предела, на палубах господствовала звенящая, железобетонная дисциплина — кремонские канониры, воспитанные морской школой, замерли у зажженных фитилей. На юте, сжимая эфес шпаги, стоял Цезарио. В его глазах горел расчет азартного и холодного дуэлянта. Он видел, как каперские галеоны Тарнезии и Риалто, увлекшись обстрелом форта, чуть растянули свой авангард.
— Перо руля лево! — отдал чеканный приказ Цезарио. — Пройдем у них под самым носом. Заряжать книппелями и картечью!
«Алканост» совершил невероятный по дерзости маневр. Пользуясь тем, что каперы врага только что разрядили борта по форту и их комендоры банниками очищали стволы, кремонский фрегат прорезал их строй на расстоянии пистолетного выстрела.
— Огонь! — Скомандовал Цезарио.
Бортовой залп «Алканоста» был страшен. Срезанные книппелями реи, мачты и такелаж двух каравелл с оглушительным треском рухнули на палубы, а тучи картечи выкосили каперские абордажные команды, готовые к высадке. Но Цезарио не стал искушать судьбу в бою с превосходящим врагом. Нанеся этот кинжальный удар, «Алканост» круто заложил галс, подставил ветру корму с сияющим золотым фениксом и устремился на восток — к изрезанному рифами Мысу Вдов. За ним, точечным строем, следовали пять корветов и темные силуэты брандеров. Капитан Гибс из Тарнезии, чье судно только что лишилось бушприта и половины абордажной команды от залпа «Алканоста», взревел от ярости. Для бывалого морского волка, привыкшего брасывать на абордаж купеческие галеоны, такой дерзкий удар был вызов его профессиональной гордости.
— Я сдеру с этого щенка шкуру! — выплюнул он вместе с пороховой гарью и кровью из разбитой губы. — Эскадра Тарнезии и второй дивизион — за мной! Зажмем его у скал и пустим на дно!
Жажда возмездия и каперский азарт взяли верх над осторожностью. Решив, что кремонский флагман просто спасается бегством, почти два десятка тяжелых кораблей Бингао и изменников — почти треть всей Армады! — сломали общий строй. Осыпая друг друга бранью и резав воду стальными таранами, они устремились в безумную погоню за уходящим флагманом Цезарио.
Тем временем, гавань Кремоны давно превратилась в разверстый зев вулкана. Очередной удар Армады не заставил себя ждать: пока уходящий «Алканост» увлекал за собой авангард, три десятка тяжелых галеонов и фрегатов Бингао и Риалто уже вовсю утюжили рубежи защитников. Капитаны изменников — зачерствевшие в корсарских набегах морские волки — на ходу перестроили полумесяц в двойную штормовую линию. Со всех трех дек каперских трехпалубников беспрерывно били бортовые батареи. Едкий, соленый, пахнущий серной гари туман заволок акваторию, а воздух над водой непрерывно дрожал и стонал от вопля пролетающего чугуна. Перед входом в бухту творилось поистене страшное зрелище. Один из трех кремонских Линейных кораблей, превращенных в плавучие батареи, уже принял на себя ужасающую тяжесть сосредоточенного огня. Чугунный град весом в сорок фунтов буквально снес его бортовую обшивку, сорвал шпринги и обратил мачты в мешанину из острых щеп и разорванного полотна. Через мгновение огонь добрался до крюйт-камеры: корабль вздулся изнутри, точно глиняный сосуд, и с оглушительным, милосердно за глушившим людские крики грохотом распался на тысячу горящих обломков.
На высоком бруствере форта Дос-Эрманиас прислуга орудий погибала десятками. Каменная крошка, выбиваемая ядрами из парапетов, разила канониров не хуже свинцовой картечи. Но среди этого огненного ада, где даже бывалые солдаты прижимались к раскаленным камням, с невероятным, почти потусторонним спокойствием держался принц Фьёрентины. Люциус, в чьих жилах текла древняя кровь венценосных правителей, являл собой воплощение монаршего хладнокровия. Принц лично подходил к просевшим станинам, направлял чугунные жерла «Старой Дьяволицы». И именно в этот момент — когда битва достигла своего кровавого апогея, а канониры Кремоны держали стену из последних сил — из глубины Нижнего города пришел удар, от которого не защищают каменные брустверы. Из сырого зева винтовой лестницы вывалился офицер кремонской артиллерии. Захлебываясь кровью из пробитого пикой горла, он рухнул прямо к сапогам принца Фьёрентины:
— Ваше... Высочество... — сипя и плечась пеной, выдохнул он. — «Чернопанцирники» ... Вальтер продался Бингао! Они... они смяли нижний ярус и рвутся к пороху!..
Принц повелительным жестом окликнул отряд гвардейцев — полсотни ветеранов в стальных кирасах:
— За мной, господа. Покажем им, как умирают настояшие герои.
С обнаженной шпагой Люциус первым устремился в темный, пахнущий селитрой и железом зев подземелья. Коогда его отряд подоспел к пороховому погребу, наемники уже выбивали тяжелые дубовые затворы с бочек, а сам капитан Вальтер, закованный в вороненую сталь, раздавал приказы, готовясь подорвать галерею при отходе. Люциус ворвался подобно ледяному урагану. Гвардейцы Фьёрентины, сомкнув щиты, врезались в предателей, зажав их в узких коридорах. Пятнадцать минут в тёмных галереях гремела сталь, трещали кости и раздавались проклятия на десятке разных наречий. Вся авангардная рота изменников была изрублена на месте. Собственноручно задвинув тяжелый стальный засов на дубовых дверях крюйт-камеры, Люциус ступил на грудь поверженного Вальтера и с брезгливостью вытер окровавленное лезвие шпаги о его запятнанный казенный шарф. А затем, он вернулся на свой пост, а затем подняв над стеной сорванный со стены выцветший штандарт предавших-наемников, с глубоким презрением швырнул его с бруствера в море и произнес:
— Предатели получили свою плату. Теперь очередь каперов Бингао. Заряжай, господа! Наш бал продолжается!
А в этот самый момент над пенистыми волнами висел пахнущий серой утренний туман. Фрегат «Алканост» с пятью легкими корветами на полной скорости выходил на траверз низкой песчаной косы. Едва миновав изгиб песчаной гряды, Цезарио отдал сухой приказ: сбросить паруса и увести отряд в мертвую зону подветренной стороны. Фрегат и корветы, точно призраки, скользнули за высокие дюны, где молочная дымка сгущалась до состояния непроглядной стены. Там же, в глухой засаде за мысом, замерли основные силы Кремоны — тяжелые линейные корабли под началом капитана Бартало, а еще глубже, в мелководном лимане, стояли на мертвых якорях восемь брандеров. Цезарио жестко проследил за тем, чтобы зажигательные суда и линкоры укрылись в самом надежном месте.
— Смолу и фитили беречь! — тихим, передающимся из уст в уста шепотом пронеслось по палубам.
На «Алканосте» воцарилась тишина. Палубы устлали мокрой рогожей, чтобы глушить любой случайный шаг. Канониры у закрытых орудийных портов стояли в душном полумраке нижней палубы; пот застилал глаза, но никто не смел даже вздохнуть вслух. За дюнами, затаив дыхание, ждали своего часа линкоры. Старый капитан Бартало молча наглаживал рукоять кортика, выжидая, когда Цезарио выманит врага прямо под его заготовленный бортовой залп. На «Алканосте» рулевой судорожно вцепился в посиневшие спицы штурвала, пока матрос на баке с замиранием сердца пересчитывал сажени под килем. Все замерли. И вот, в этой тишине, туманная завеса начала доносить первые вести. наконец донеслись легкие звуки: скрип чужих мачт, далекие окрики офицеров и плеск весел. Враг был близко. Двадцать тяжелых галеонов и фрегатов Тарнезии и Бингао шествовали вдоль косы. Ослепленные жаждой наживы, уверенные, что эскадра Кремоны зажата где-то впереди, каперские капитаны совершили роковую ошибку: они вытянули свои корабли в длинную, беспорядочную вереницу. Имея подавляющий перевес в пушках, они искали «Алканост» в открытом море, совершенно не опасаясь молчаливой песчаной косы по левому борту.
— Глубина? — не поворачивая головы, чеканно спросил Цезарио. — Четыре сажени под килем! — шепотом доложил с бака матрос с лотом, вытирая окровавленную ладонь об штаны. — Перекат совсем близко... Ещё кабельтов, и они пройдут мимо засады, мой принц! — Держать курс. Дать сигнал Бартало. Ждать мой приказ.
Передовой 50-пушечный флагман тарнезианцев, медленно пройдя мимо мыса, подставил свой незащищенный борт. За ним, растянувшись на мили, следовали остальные суматошные галеоны. Единственный, неуловимый миг.
— К БОЮ! — клич Цезарио прорезал рев прибоя, точно стальной клинок. — Нарезать им галс! Выходим!
Быстрый фрегат «Алканост» и пять легких корветов, точно призраки, выскочили прямо перед носом вражеской колонны, срезая им путь и заставляя авангард судорожно тормозить! И в ту же секунду из-за песчаных дюн мыса, поднимая марсели, выдвинулись тяжелые линейные корабли Бартало!
— ПУШКИ К БОЮ! ЗАЛП!
Земля и море содрогнулись. Линейные корабли Бартало, выйдя из засады с идеального угла, обрушили на растянутый строй каперов сплошной ураган из чугуна с дистанции пистолетного выстрела. Дерево трещало, точно сухие спички; бортовые обшивки вражеских галеонов разлетались в щепу, рвались канаты, с грохотом валились стеньги. На каперских палубах заголосили десятки глоток. На вражеских судах вспыхнула дикая паника. Имея двадцатикорабельную армаду, они оказались зажаты между легким отрядом Цезарио спереди и линкорами Бартало с фланга. Капитаны Бингао судорожно пытались развернуть корабли для ответного залпа.
— Руль на борт! Вправо заходить! — отчаянно орал тарнезианский адмирал.
Но было поздно. Пытаясь развернуться на узком пятачке чистой воды и уйти от уничтожающего огня Бартало, передовой галеон потерял управление, завалился на галс и со страшным, душу раздирающим скрежетом рухнул брюхом на подводную песчаную банку. Огромный корабль мгновенно застыл, накренившись на левый борт. Позади него начался ад. Тяжелые фрегаты погони, идущие на всех парусах и не способные мгновенно погасить инерцию, начали врезаться бушпритами в корму своего же флагмана. Древесина трещала, мачты сцеплялись и ломались, сшибаясь в гигантский, неразпутаемый узел из канатов и парусов прямо на мелководье!
— Не давать им опомниться! «Алканост» — книппелями по такелажу, корветам — картечью по палубам! — командовал Цезарио, пока его быстрый фрегат кружил вокруг беспомощного затора, не давая каперам разгрузить мели.
Линкоры Бартало методично и с хладнокровной жестокостью в упор расстреливали неповоротливые туши галеонов. Враг пытался огрызаться. Несколько тарнезианских пушек успели дать слепой залп. Одно из ядер со свистом пробило фальшборт «Алканоста», осыпав юг острыми обломками. Сидевший у штурвала рулевой замертво рухнул на палубу, но его место тут же занял помощник, судорожно вцепившись в посиневшие от напряжения спицы. Дым от пороха затянул пролив так, что солнце превратилось в багровое пятно. Тринадцать кремонских судов — фрегат, корветы и линкоры засады — держали вражескую армаду в железных тисках. Бой продолжался долгой, изнурительной часом кровавой работы. Пороховая гарь забивала легкие, уши закладывало от непрерывного гула тяжелых орудий. Но финал был неизбежен.
Когда дым слегка рассеялся, перед глазами кремонцев предстало жуткое зрелище. Скрытая засада и маневр «Алканоста» принесли полную победу над двадцатикорабельным авангардом Бингао и Тарнезии: Восемь тяжелых галеонов, изрешеченных до состояния решета, накренились и медленно уходили носом в песчаное дно. Шесть судов плотно и безнадежно сели килями на банки, превратившись в немые мишени. Уцелевшие шесть фрегатов, потеряв мачты в свалке и истекая кровью на заваленных трупами палубах, один за другим начали спускать флаги и выбрасывать белые полотнища. А далеко за косой, так и не вступив в бой, абсолютно невредимыми качались на волнах восемь брандеров. Их смола и порох ждали своего часа.
Цезарио тяжело перевел дыхание. Его шелковый казокин был прожжен в двух местах, на лице смешались соленые брызги, сажа и кровь от мелкого пореза на лбу. Он взглянул на дымящийся линкор Бартало, выходящий из-за мыса, где старый капитан поднял треуголку в знаке победного салюта, а затем медленно опустил и вложил в ножны обнаженную шпагу.
— Тринадцать против двадцати... Внезапность, засада и холодный расчет всегда побеждают слепую численность, господа, — произнес Цезарио, и в его уставшем голосе звучала стальная гордость. — Авангард изменников уничтожен. А наши огненные корабли целы. Поворот на оверштаг! Возвращаемся в гавань — принц Люциус ждет нашего салюта!
Но пока «Алканост» с корветами ловил врага в капкан, на самом рейде Кремоны время текло по совсем иным, кровавым законам. Над фортом Дос-Эрманиас висела гробовая, непроглядная гарь, в которой солнце казалось лишь слепым багровым пятном. Каждые десять секунд стены крепости содрагались от ударов сорокафунтовых чугунных чушек. Главные береговые батареи были сбиты с замков. Каменные брустверы превратились в крошево из щебня, сорванных станин и изувеченных тел. Из двухсот канониров в живых оставалась едва ли четверть — оглушенные, контуженные, с лопнувшими барабанными перепонками, они ползали в саже и крови, судорожно пытаясь навести последние целые стволы. Защитники гавани теряли счет времени. Каждая минута казалась вечностью. Но положение самого города было еще страшнее.
Под прикрытием неистовой канонады нескольким десантным баркасам все же удалось прорваться к причалам Нижней гавани. Гвардия Кремоны встретила их залпами аркебуз, свободные каперы дрались на пристанях абордажными саблями, городская стража рубилась среди складов и пакгаузов, превращенных в баррикады. Каждая улица становилась отдельным полем битвы. Двери домов были распахнуты настежь, лавки пустовали, окна чернели выбитыми глазницами. Враги не нашли здесь ни женщин, ни детей, ни стариков — лишь вооруженных людей, оставшихся по собственной воле. Каждый понимал, что отступать ему некуда и спасать уже некого. За их спинами были только пустые кварталы. Бой вспыхивал на каждом перекрестке. Гвардейцы дрались в тяжелых кирасах, сдерживая натиск в тесных проулках; люди Бернарда короткими контратаками отбивали один склад за другим; свободные каперы, привыкшие к абордажу, обрушивались из переулков с дикой яростью на растеряных солдат Бингао. Но неприятель прибывал без конца. Каждый новый баркас привозил свежие десятки мечей, и защитники шаг за шагом отходили к Верхнему городу, заливая каждый локоть мостовой собственной кровью.
Если бы пал Дос-Эрманиас, эти разрозненные схватки тотчас превратились бы в бойню. Вражеский десант соединился бы с моряками Армады, и последние защитники Кремоны оказались бы зажаты между молотом и наковальней. На верхнем бастионе Люциус видел лишь дым, застилавший улицы. Но даже сквозь непрерывный гром пушек до него временами долетал звон стали и глухой рев схватки, разгоравшейся внизу.
— Где «Алканост»?! — прохрипел молодой лейтенант, зажимая руками рваную рану на бедре. — Ваще величество, скажите... Цезарио еще жив?! Или нас просто бросили?!
Люциус не ответил. На нем больше не было щегольского казокина — лишь разорванная батистовая рубаха, вымазанная в пороховой саже и чужой крови. Биты, которыми его плотно обмотали всего пару дней назад, когда он вопреки запретам лекарей поднялся с постели, давно промокли насквозь. Старая, едва затянувшаяся рана на груди и плече снова открылась от дикого напряжения: свежая алая кровь проступала сквозь повязки, смешиваясь с сажей. Каждое движение отзывалось в нем вспышкой адской, мучительной боли, от которой перед глазами плыли кровавые круги. Сцепив зубы до хруста и едва удерживаясь на ногах от потери сил, принц Фьёрентины лично забивал банником пыж в раскаленное, треснувшее жерло «Старой Дьяволицы» — последней 36-пушечной мортиры верхнего яруса. Он тяжело, с хрипом перевел дыхание и повернулся на восток. Океан был пуст. Лишь сизый туман да далекие глухие раскаты взрывов со стороны Мыса Вдов.
«Ты зашел слишком далеко, Цезарио...» — мысленно прошептал Люциус. Руки принца дрожали от слабости, но он снова стиснул раскаленный банник. — «Если ты не придешь через десять минут... спасать будет уже некого. Я просто не удержу шпагу».
Армада изменников перешла в решающее наступление. Видя, что береговые форты почти умолкли, адмиралы Бингао и Риалто пошли на таранный штурм. Два с лишним десятка гигантских трехпалубников с грохотом втягивались в узкое горло гавани. В своей слепой, бычьей ярости они наваливались друг на друга, сближаясь для высадки абордажных команд. С палуб каперских галеонов уже летели чугунные кошки, цеплявшиеся за разрушенные зубцы Дос-Эрманиас. Сотни наемников и аркебузиров Бингао с диким гиканьем готовили мостки.
— К бою на шпагах! — Люциус выхватил из рук убитого гвардейца тяжелый кавалерийский пистоль и обнажил свою изрубленную, темную от запекшейся крови шпагу. — Встретим их на бастионе, господа! Пока жив хоть один защитник кремоны — гавань не падет! Матросы и оставшиеся канониры встали за спиной принца плотной, отчаявшейся стеной. Это был конец. Плавники каперской стаи смыкались вокруг горла Кремоны. В воздухе стоял стойкий запах горелого мяса и сырой земли. Защитники сделали последний вздох, прощаясь с жизнью...
— СМОТРИТЕ! — закричал оглушенный канонир, указывая дрожащей, окровавленной рукой на море. — СМОТРИТЕ ЖЕ! ЭТО ОНИ!
Но это был не «Алканост». Из дымовой завесы со стороны открытого океана, подвязывая утренний ветер и разрезая морскую гладь под всеми лиселями, на полном ходу выкатывалась полным строем эскадра под золотыми драконьими флагами! Белоснежные паруса гигантских трехпалубников горели на солнце, точно крылья ангелов-мстителей. На мостике флагманского кастильского галеона «Сан-Матео», распахнув расшитый золотом камзол и заложив руку за вышитый кушак, стоял сам Капитан Корсидо де Ла Сера — легендарный кастильский корсар, чье имя наводило тихий ужас на все берега Лазурного моря.
— Врезать им под самый ватерпас! — голос Корсидо, густо усеянный кастильскими морскими проклятиями, раскатился над морем. — Смойте эту предательскую грязь с вод наших союзников! Никакой пощады предателям!
Флагман «Сан-Матео» даже не стал перестраиваться в линию баталии — маневр, который сочли бы безумием в любом адмиралтействе мира. Корсидо лишь вскинул руку вперед:
— Прямо на них!
Огромный трехпалубник, не сбавляя хода, врезался тараном в корму ближайшего галеона Бингао, готовегося к высадке на форт. От чудовищного удара толстые дубовые шпангоуты затрещали, словно сухой хворост. Корма неприятельского корабля буквально сложилась внутрь, а бушприт «Сан-Матео», ломая реи и такелаж, прошел через всю палубу. Еще прежде, чем суда успели сцепиться окончательно, кастильцы уже перепрыгивали через разбитые фальшборты:
— Кастилия!
Никто не собирался брать этот корабль призом. Через несколько минут на его крюйт-камеру полетели бочки с горящей смолой, и Корсидо уже отдавал новый приказ:
— Следующий!
Освободившись от тонущего корпуса, «Сан-Матео» снова набрал ход. Второй таран пришелся в борт фрегата Риалто. Удар развернул неприятельское судно поперек фарватера. В него тотчас врезались два собственных союзника, дав задыхающемуся форту Люциуса бесценную передышку.
— Вот теперь стреляйте! — расхохотался Корсидо.
Кастильские трехпалубники будто только этого и ждали. Они один за другим проходили вдоль беспомощно скучившихся кораблей неприятеля, осыпая их убийственными залпами почти в упор. Пятидесятифунтовые ядра пробивали сразу оба борта, вырывая целые проломы в дубовых корпусах. Раскаленные брандскугели влетали в раскрытые пушечные порты, мгновенно обращая батарейные палубы в пылающие печи. Один за другим вспыхивали рангоуты, взлетали на воздух крюйт-камеры, ломались грот-мачты, падая на соседние суда и спутывая их снасти.
Оправившись от первого шока после безумных таранов Корсидо, адмиралы Бингао и Риалто совершили ту самую роковую ошибку, которая навсегда вошла в учебники морского искусства как приговор любому флоту. Опасаясь яростных атак кастильцев на открытой воде и желая укрыться от настильного огня береговых батарей, изменники отдали судорожный приказ отступать глубже в тесную, мелководную акваторию Нижнего рейда. Более двух десятков гигантских трехпалубных галеонов и тяжелых фрегатов втянулись в узкий «карман» бухты, сбившись в сплошную, непроницаемую массу. Желая создать нерушимый деревянный вал, они выстроили корабли в три плотные линии, сцепив их меж собой абордажными баграми и якорными цепями. Но в этой исступленной тесноте они сами лишили себя малейшей возможности к маневру. Корабли второй и третьей линии оказались полностью заблокированы: их нижние батарейные деки не могли вести огонь, не расстреливая борта собственных союзников, стоявших впереди. Огромная Армада, обладательница сотен тяжелых стволов, своими руками превратила себя в неповоротливую, заслепленную мишень.
С востока, перекрывая единственный выход из бухты, из дымовой завесы вынырнул стремительный «Алканост», а за ним плотным строем шли тяжелые линейные корабли капитана Бартало и те самые восемь брандеров, которые Цезарио так бережно сохранил в бою у Мыса Вдов.
— Они сгрудились, точно овцы в загоне! — Цезарио стоял на юте «Алканоста», вцепившись в обгоревший поручень. — Они заперли сами себя! Бартало — встать в линию на выходе! Запереть им путь к бегству!
Эскадра Бартало и кастильцы Корсидо выстроились дугой поперек горла бухты, сомкнув стальные клещи. Единственный путь в открытый океан был запечатан навсегда.
— Приготовить каленые ядра и брандскугели! — раскатился приказ Цезарио по всем палубам. — Стрелять по верхним рангоутам и просмоленным бортам! Пристрелка!
В трюмах линейных кораблей пушкари щипцами вытаскивали из судовых печей чугунные шары, светившиеся в полумраке вишнево-красным, смертоносным огнем. Их с соблюдением страшной предосторожности забивали в жерла орудий поверх мокрых пыжей. Первый калиберный залп кремонцев потряс основание береговых скал. Двухпудовые раскаленные чушки со свистом прорезали сизый дым и с оглушительным треском впились в сухие дубовые борта передовых галеонов Бингао. Во все стороны брызнули снопы искр и горящей щепы. Каленые ядра пробивали обшивку и застревали в глубине деревянных наборов, мгновенно поджигая сухую пеньку, паклю и бочки с сосновой смолой. Уже через десять минут непрерывного обстрела над сгрудившейся Армадой поднялись первые черные султаны дыма. На палубах изменников началась суматоха: матросы с ведрами забортной воды метались между орудиями, пытаясь тушить локальные пожары, но новые залпы каленых брандскугелей сыпались на них непрерывным дождем, зажигая ванты, штаги и белоснежные паруса. Вся бухта превратилась в огромную, гудящую духовую печь.
И именно в этот момент, когда вражеский флот окончательно завяз в огне и дыму собственной беспомощности, Цезарио понял: час искупления настал.
— БРАНДЕРЫ — В БОЙ! — клич Цезарио прорезал рев прибоя и грохот канонады. — ПОДЖИГАЙ!
Из-за спин тяжелых линкоров Бартало вынырнули восемь неприметных, обшарпанных судов. Их трюмы доверху набили мешками с селитрой, сухими смоляными бочками, фашинами и пороховой мякишью. Это были плавучие бомбы, готовые стать погребальным костром для целой империи. Восемь брандеров распустили паруса и под попутным ветром на полной скорости устремились прямо в сердце сгрудившейся Армады.
Корабли Бингао открыли по ним безумный, панический огонь из всех уцелевших стволов. Первый брандер был разнесен в щепы прямым попаданием тяжелого ядра и затонул, не пройдя и половины дистанции; второй сапом наскочил на скрытую прибрежную мель и вспыхнул факелом на виду у форта; третий и четвертый были отклонены плотным картечным залпом вражеских фрегатов. Но оставшиеся четыре брандера шли беззаветно и неотвратимо, словно вестники самой смерти.
Капитан ведущего брандера Мигель Диас — отчаянный капер с обожженным лицом — стоял на штурвале до последнего, пока ядра вырывали куски фальшборта прямо у него из-под ног. Когда до гигантского 80-пушечного флагмана Риалто оставались считанные сажени, он заклинил руль железным шкворнем, лично поднес горящий фитиль к пороховому стопину и вместе с остатками команды спрыгнул в кипящую воду. С оглушительным треском брандер на полном ходу вошел бушпритом прямо в открытый пушечный порт неприятельского флагмана, застряв в его чреве намертво!
В ту же секунду зажигательный состав вспыхнул. Исполинский столп белого, слепящего огня ударил в небо на десятки метров. Смоляной пожар с брандера мгновенно перекинулся на просмоленные борта, сухой рангоут и пеньковый такелаж флагмана Риалто. Армада стояла борт к борту. Это стало для нее смертным приговором. Огонь распространялся со скоростью степного пожара. Пылающая грот-мачта флагмана с оглушительным треском рухнула на палубу соседнего трехпалубника, мгновенно зажигая его сухие паруса. Через минуту горели уже три галеона. Еще через пять — вся первая линия изменников превратилась в единый, непрерывный пылающий вал. А затем наступил абсолютный кошмар. Огонь прожег дубовые переборки и пробрался в глубину трюма флагмана Риалто — прямо к главным запасам пороха.
БА-А-АМ-М-М!
Чистый, громовой взрыв сокрушительной силы разорвал флагманский корабль пополам! Стотонный корпус рассыпался на миллионы пылающих осколков. Гигантская взрывная волна выбила остатки стекол в Верхнем городе, сбила с ног защитников на бастионе Люциуса и подняла в гавани трехметровую волну из кипятка и горящей смолы. Исполинский столб огня, раскаленных чугунных пушек и людских тел взметнулся в неглубокое небо на сотню метров!
Не успел эхо взрыва затихнуть в ущельях Мыса Вдов, как от детонации соседних судов детонировала крюйт-камера второго галеона. За ним — третьего! Четвертого! Пятого! В узкой бухте разверзся ад, какого еще не ведало Лазурное море. Взрывы следовали один за другим без перерыва, превратив рейд Кремоны в огненный котел. Вода кипела от падающих с неба горящих балок и каленых ядер. Воздух стал настолько горячим, что у канониров на форте Дос-Эрманиас загоралась одежда.
Зажатые в огненные клещи с трех сторон — между обгоревшим, но оскалившимся фортом Люциуса, фрегатом «Алканост» Цезарио и «Сан-Матео» Корсидо — капитаны Бингао и Риалто поддались безумной, всепоглощающей панике. Сплошная стена огня и дыма накрыла остатки Армады. Это была грандиозная расправа. Матросы изменников сотнями бросали оружие и в ужасе прыгали с пылающих фальшбортов в кипящую, маслянистую воду, предпочитая утонуть, чем сгореть заживо. Корабли изменников начали массово срезать флагштоки, спускать флаги или в слепом безумии вылетать на прибрежные скалы, разбивая кили в щепы. Ошеломленные капитаны обрубали топорами канаты, пытались разорвать горящую свалку, но лишь тащили пламя за собой, поджигая еще не тронутые огнем суда.
Лишь пять уцелевших трехпалубных галеонов Бингао — перераненных, с обрубленными реями, изрешеченными бортами и обожженными дочерна кормами — в панике обрубали последние застрявшие канаты. Спасаясь от пылающего ада гавани и свежих кастильских батарей, они валились на подветренный галс и беспорядочно уносились в открытый океан. Их капитаны бросили на произвол судьбы всё: горящие корабли соратников, тонущие экипажи и саму мечту о захвате Кремоны.
Когда дым над гаванью начал постепенно рассеиваться, глазам защитников открылась страшная и величавая картина. Великая Армада изменников перестала существовать. На месте гордого флота на волнах качались лишь обугленные, уходящие под воду остовы, обломки гигантских мачт, плавающие рогожи и тысячи каперских стягов, превратившихся в бесполезную, дымящуюся ветошь. Кремона была спасена.
Нижний город пострадал очень сильно. Узкие мощеные улицы были выжжены, фасады старинных купеческих домов изрешечены чугунными ядрами, а у самых пристаней догорали остовы затопленных брандеров и купеческих тартан. Над каменными крышами стоял густой туман из соли, порохового дыма и горелого дуба. Город казался призраком: мирные жители были вовремя и полностью эвакуированы перед началом осады, и теперь на разрушенных мостовых появлялись лишь суровые бойцы ратушной стражи да ополченцы. Они выходили из укрепленных погребов и с молчаливым, невероятным изумлением смотрели на очистившийся от вражеских парусов рейд. На центральном бруствере форта Дос-Эрманиас, среди выбитых каменных плит и остывающих орудий, сошлись двое.
Цезарио, поднявшийся на бастион прямо с палубы оседлавшего мель «Алканоста», ступал по крошеву из щебня. Навстречу ему тяжело, опираясь на эфес изрубленной шпаги, сделал шаг принц Люциус. Принц Фьёрентины был на пределе человеческих сил. Бинты под его разорванной рубахой насквозь пропитались свежей алой кровью, вымазанное порохом лицо пресекали полосы пота, а губы белели от мучительной боли. Но когда Цезарио подскочил, чтобы поддержать его за локоть, Люциус едва заметным, царственным жестом отстранил его руку и выпрямился, сохраняя нечеловеческую аристократическую гордость.
— Ты опоздал ровно на три минуты, Цезарио... — едва слышно, с тихой сардонической улыкой проговорил Люциус, хотя его голос прерывался от слабости. — Я едва не испортил свой лучший камзол, забивая пыж в «Старую Дьяволицу».
— Я рассчитывал каждую секунду, — ответил Цезарио, крепко сжимая окровавленное запястье принца. — Но главное — Кремона жива. А Армады Бингао больше нет.
— Она осталась на дне, — тихо проговорил Люциус, взглянув на очистившийся горизонт. — Благодаря тебе.
В этот момент со стороны причала, куда швартовался кастильский флагман «Сан-Матео», раздались тяжелые шаги и звон кастильских шпор. К защитникам форта поднималась небольшая свита. Во главе шел сам Капитан Корсидо де Ла Сера. Высокий, широкоплечий, в распахнутом бархатном кафтане цвета спелой вишни и глубокой треуголке с белоснежным пером, он ступал по руинам с уверенной грацией морского волка. На его широком кожаной перевязи поблескивали эфесы двух кастильских рапир. Но внимание Цезарио и обессилевшего Люциуса мгновенно приковала та, что шла рука об руку с Корсидо.
Кастильский капитан никогда не расставался со своей спутницей. Это была загадочная женщина родом из далекого, полумифического Люцифаса — края темных легенд и древних тайн. Её звали Лотлауре. Среди кастильских матросов о ней шептались с суеверным трепетом: по слухам, в ее жилах текла магия, способная укрощать штормы и предсказывать смерть. Лотлаура шла среди сажи и разрухи с невероятным, почти потусторонним изяществом. Ее длинные, темные волосы волнами спадали на плечи, контрастируя с алебастрово-бледной, словно выточенной из слоновой кости кожей. Но самыми пугающими и притягивающими были ее глаза — раскосые, с глубоким, фосфоресцирующим зеленым оттенком, напоминающим цвет штормовой бездны. На ней было красное шелковое платье кастильского кроя, глушащее шаги, а на тонких пальцах поблескивали перстни с черным ониксом.
Корсидо остановился перед Люциусом и Цезарио, снял треуголку и размашисто, с истинно кастильским щегольством отсалютовал им:
— Санкт-Иаков! Ну и бал вы здесь устроили, господа! — громко расхохотался Корсидо. — Мы на «Сан-Матео» едва успели к раздаче каленых гостинцев! Принц, ваш форт дрался как дьявол, а маневр «Алканоста» войдет в учебники всех флотских академий отсюда и до самой Кастилии!
Люциус чуть наклонил голову, скрывая тень боли, подступившую к горлу:
— Кастильци пришли вовремя, Корсидо. Фьёрентина умеет помнить долги.
Лотлаура сделала шаг вперед. Ее зеленый, пылающий внутренним светом взгляд скользнул по израненной груди Люциуса, а затем перевелся на Цезарио. В ее молчаливом присутствии воздух вокруг на мгновение показался прохладным и пахнущим озоном, точно перед грозой.
— Запах крови и выжженной соли... — проговорила она. — Вы сегодня сражались за весь Воллантис принц. А вы — она перевела взгляд на Цезарио — сегодня победили судьбу.
С этими словами женщина из Люцифаса подняла тонкую изящную руку и коснулась воздуха в дюйме от окровавленных бинтов Люциуса. На мгновение жгучая, адская боль в груди принца утихла, сменившись спасительным ледяным холодом. Люциус удивленно вскинул брови, но лишь тонко улыбнулся:
— Это Лотлаура, — с гордостью и некоторой предостерегающей теплотой произнес Корсидо, обнимая спутницу за талию. — Мой компас в любых штормах. И если Лотлаура говорит, что вы победили судьбу — значит, так оно и есть.
Цезарио окинул взглядом троих: полуживого, но непокроренного принца Люциуса, кастильского корсара и зеленоглазую чародейку из Люцифаса. Затем он перевел взгляд на море, где над догорающими остовами каперских судов медленно поднималось яркое, чистое солнце.
Но прежде, чем мы, любезный читатель, расстанемся с нашими героями на этом залитом солнцем бастионе, позволь мне удержать твое внимание еще на один краткий миг. Посмотри вместе со мной на этот израненный рейд: над обугленными остовами каперских судов, похожих на скелеты ископаемых чудовищ, медленно поднималось светило. Его лучи — яркие, слепящие, омытые алой пеной — превращали дымящуюся Кремону в призрачный янтарный замок. Но скажи мне, внимательный спутник моих фантазий, что есть сия блестящая победа, как не очередной каприз слепой Судьбы, играющей судьбами смертных, словно ребенок деревянными паяцами? Нас часто обольщает блеск обнаженных шпаг и грохот победных салютов, однако истинно ли окончена пьеса, когда опускается занавес над одним лишь актом?
Сумрак отступал, унося с собой этот кошмар, а море уже смывало пепел с прибрежных скал. В воздухе, густо замешанном на селитре все еще витал тревожный шепот. Ибо там, где человек видит долгожданный финал и торжество разума, невидимый кукловод лишь поправляет нити, готовый вот-вот дать сигнал к началу новой, еще более странной и сумеречной сказке...
Пир на костях
Скажите мне, мой благосклонный читатель, доводилось ли вам наблюдать ту непостижимую, почти пугающую метаморфозу, что происходит с человеческой душой на следующее утро после того, как в лицо ей дышала сама Смерть? Ах, как хрупок смертный разум, который спешит задернуть черный занавес пережитого ужаса! Едва только рассеялся удушливый пороховой туман, как Нижний город Кремоны, еще вчера ожидавшей неминуемой гибели в огне каперских орудий, предался безумному, лихорадочному веселью.
На изувеченных ядрами площадях, прямо среди остывающих обломков и сажи, вспыхнули новые, радостные костры. На вертелах, истекая шипящим жиром, румянились целые бычьи туши, а вино из пузатых подвальных бочек лилось с щедростью, будто было призвано смыть кровь, пролитую на этих самых мостовых. Музыканты, чудом сберегшие свои лютни и скрипки в сырых подземельях, теперь терзали струны с неистовой яростью, извлекая мелодии, а ноги горожан сами пускались в пляс. Уцелевшие солдаты городской стражи и ополченцы, сбросив пробитые кирасы, сидели прямо на выжженных камнях мостовой — они обнимались, хохотали до хрипоты и тут же, не стесняясь друг друга, рыдали от немыслимого счастья быть живыми.
Настоящими же триумфаторами, божествами этого карнавала жизни, стали суровые канониры форта Дос-Эрманиас. Оглушенных, с почерневшими от пороха лицами, их носили на руках над ликующей толпой, словно языческих идолов, заливая их глотки лучшим хересом. Под их ногами, играя в салочки между грубо сколоченными столами, носились дети — невинные создания, для которых война уже превратилась в страшную сказку со счастливым концом.
В самом центре площади, под оглушительный рев толпы, был водружен уцелевший штандарт Кремоны, в то время как захваченное, разорванное в клочья знамя изменников Бингао с гиканьем бросили в самый жаркий костер, где оно скорчилось и исчезло в шипящем пламени, подобно злым чарам разбитого колдуна. Но что за праздник без явления героя из дальних стран?
Толпа расступилась, издав восторженный гул. В окружении своих бравых офицеров на площадь ступил Капитан Корсидо де Ла Сера. Куда девалась вчерашняя пороховая гарь и соленая слизь? С истинно кастильским щегольством корсар успел преобразиться: его высокие сапоги сияли зеркальным блеском, а роскошный вишневый камзол, расшитый серебром, ловил лучи закатного солнца.
— Вива Кастилия! Вива Корсидо! — ревела толпа, подхватывая кастильских моряков в свои горячие объятия.
И поистине, мой читатель, в этом и кроется великая загадка истинных морских волков! Корсидо, еще недавно дирижировавший огненным адом, теперь с такой же легкостью пил неразбавленное вино с простыми пикинерами. Он сгребал в медвежьи объятия глуховатых старых канониров, хлопал по худым плечам безусых ополченцев, и смех его раскатывался над площадью басовым колоколом.
Вдруг его взгляд скользнул вверх. Там, на чудом уцелевшем резном балконе старой таверны, стояла она. Лотлаура. Ее алебастровая кожа таинственно светилась в сумерках, а на губах играла едва уловимая, нездешняя улыбка. Корсидо, забыв на миг о шумной толпе, галантно снял свою треуголку с белым пером и послал даме своего сердца изящный воздушный поцелуй, всем своим видом давая знак ей спуститься. Тем временем пир разгорался все ярче, но вдруг в толпе, словно легкий сквозняк, пронесся шепоток недоумения. Горожане начали озираться.
— А где же наш принц Цезарио? — спрашивали одни. — Где светлейший Люциус? Где лорд Бернард и принцесса Луиза? — вторили им другие, озаряясь по сторонам. — Почему правители не празднуют спасение вместе со своим народом?
Действительно, ни один венценосный лик не омрачил — или не озарил — этого народного праздника. Взгляды людей обратились к верхнему городу, где находился дворец. Разрешил это всеобщее сомнение седой, покрытый шрамами капитан Бартало. Он с трудом поднялся из-за стола, тяжело опершись на стол, поднял свой глиняный кувшин и хрипло, но властно произнес:
— Они там, на самом верху. Заперлись в кабинетах и решают, как нам всем жить завтра. Такая уж у них доля, братцы. Пусть себе решают! А мы здесь — выпьем за их здоровье и за их тяжелую ношу!
Толпа ответила согласным ревом, кубки вновь звонко столкнулись, и карнавал жизни, не желая задумываться о тяготах грядущего дня, продолжил свое триумфальное, гротескное вращение.
А утро, мой проницательный читатель, всегда приносит отрезвление. Если ночь отдана на откуп хмельным духам радости и забвения, то безжалостный утренний свет обнажает истинные лица, стирает румянец и вскрывает тайные раны души. Пока Нижний город, утомленный собственным счастьем, лишь начинал просыпаться среди остывающих костров, во дворцеуже кипела безмолвная работа. Принц Цезарио, чьи глаза покраснели от бессонницы, стоял над расстеленными картами. Тяжелая дубовая дверь скрипнула, и на пороге возник лорд Бернард. Его лицо, изрезанное морщинами и заботами этой долгой ночи, выражало крайнюю степень недоумения.
— Мой принц, — начал он, скрестив руки на груди. — К вам просятся те, кого вы изволили поместить под домашний арест. Вся наша достопочтенная знать. Они умоляют об аудиенции. Все до единого.
Цезарио оторвал взгляд от карты Архипелага:
— Все? Даже старый граф Монтеверди, который еще неделю назад, со слов моей матери, плевался ядом на каждом совете и проклинал мое имя?
— Особенно он, — мрачно кивнул Бернард. — И, признаться, у него... весьма странный вид. Словно старик внезапно прозрел или повстречал привидение.
Цезарио на мгновение задумался, вслушиваясь в далекий крик чаек за окном. Затем коротко кивнул:
— Пусть войдут. Но гвардию оставь у дверей. Звери, загнанные в угол, бывают непредсказуемы.
Когда створки распахнулись, в зал робко, точно стайка озябших птиц, втянулись несколько десятков аристократов. О, что это было за зрелище! Где их парчовые камзолы, где соболиные оторочки и фамильные перстни? Те самые сиятельные господа, что еще недавно высокомерно требовали сдать Кремону Йоуде, теперь предстали в простых, темных одеждах. Бледные, осунувшиеся, они напоминали скорее кающихся грешников, нежели гордую знать.
Впереди, тяжело опираясь на трость, выступал граф Монтеверди. Сгорбленный, с дрожащими руками, он выглядел на десять лет старше. И вдруг, повинуясь какому-то невидимому сигналу, вся эта блестящая некогда толпа рухнула на колени. В каменном зале повисла тишина. Монтеверди поднял голову. Голос его надломился, но старик вложил в него всю ту твердость, что у него осталась:
— Ваше Высочество... мы пришли не о пощаде просить. Мы умоляем о прощении. Мы были слепы. Мы были жалкими трусами. Когда пришла черная весть о гибели лучшнго друга вашего батюшки, принца Домецио, и что главный союник Кремоны Фьёрентина пала, наш разум затмился. А Вас небыло здесь, мы чувствовали себя брошеными, мы думали лишь о своих имениях, о своих ничтожных шкурах... Мы готовы были продать Кремону, отдать ее на растерзание, лишь бы сохранить свои головы.
Старик судорожно вздохнул, его глаза влажно блеснули:
— Но вы... вы не бежали. Вы вернулись из-за моря. Вы сражались. Вы спасли нас, хотя мы предали вас в своих сердцах еще прежде, чем ваш сапог коснулся этого берега. Мы видели из окон своих темниц, как вы сражались на море. Как вы свершили справедливый суд над Ринальди и Фоскари. Мы поняли, сколь чудовищно заблуждались. Мы не достойны вашей милости. Мы не достойны даже смотреть на вас. Но если вы позволите... мы будем служить вам до последней капли крови. Без условий. Без страха.
За спиной старика поднялся молодой граф Фабрицио — тот самый дерзкий юнец, что еще несколко дней назад громче всех кричал о немедленной капитуляции. Он опустил голову, пряча горящие от стыда щеки:
— Я хотел бежать, — глухо произнес он. — Я уже приказал запрягать лошадей. Но когда я увидел, как вы вышли на пирс и благословили идущих на смерть солдат... я понял, что я не мужчина. Что я хуже, чем те, кого я всю жизнь презирал. Простите нас, Ваше Высочество. Клянусь честью моего дома — мы больше никогда не усомнимся в вас и в Кремоне.
В зале послышались сдавленные всхлипы. Эти взрослые, облеченные властью мужи плакали, не скрывая слез, и в этих слезах, мой читатель, очищалась от скверны сама душа Кремоны. Цезарио держал долгую, мучительную паузу. Он смотрел на этих коленопреклоненных людей — тех самых, кто был готов предать его мать и его город. Внутри него боролись духи гнева и милосердия. Затем он медленно вышел из-за стола, подошел к Монтеверди и протянул руку, помогая ошеломленному старику подняться с колен. Голос молодого правителя прозвучал ровно, в нем уже слышалась та пугающая мудрость, что отличает истинных королей:
— Встаньте, господа. Я не казню вас. И я не стану вас наказывать.
Они неуверенно начали подниматься, глядя на него с недоверием.
— Когда я вернулся в Кремону, я был ослеплен гневом, — продолжил Цезарио. — Я видел в вас врагов. Но сейчас, глядя на вас... я вижу людей, которые просто боялись за свои жизни и семьи. И это естественно — бояться, когда привычный мир рушится в бездну. Вы были неправы. Но вы нашли в себе силы это признать. И для меня этого достаточно.
Он обвел взглядом побледневшие лица:
— Сегодня Кремона празднует победу. И я хочу, чтобы вы были на этом пиру. Спуститесь вниз. Будьте рядом с народом. Рядом с теми солдатами, которые истекали кровью, защищая город вместо вас, пока вы сидели под арестом. Вы не вернете себе свои титулы сегодня. Но вы вернете их, когда докажете свою преданность Кремоне и Волантису. Идите. Празднуйте. Завтра будет новый день. И, видит Единый, он будет куда более трудным.
Дворяне кланялись, пятясь к дверям. Когда тяжелые двери затворились, в зале остался лишь Бернард. Старый воин скептически покачал головой:
— Ты был слишком мягок с ними, мальчик мой. Я думал, ты хотя бы отберешь у них половину земель в назидание.
Цезарио устало оперся о край стола и посмотрел далеко в даль:
— Если я накажу их за страх, Бернард, — мне придется наказать всех. Мне нужны не запуганные рабы, ждущие удобного часа для удара в спину. Мне нужны люди, которые будут в меня верить. Возможно, что сегодня они поверили, или хотябы об этом задумались. Это куда важнее и надежнее любых конфискованных земель.
Бернард задумчиво потер подбородок.
— Воистину мудро. Твой отец был бы горд тобой сегодня. — Он указал рукой на узкую винтовую лестницу. — А теперь — идем. Нас ждут наверху, в башне. Праздник для толпы, а война для королей еще не окончена.
А в полдень, в строгом Кабинете карт, где еще пару дней назад чертили отчаянные диспозиции обороны, ныне те же мудрые головы ткали нити новых, еще более тревожных замыслов. Никакой дворцовой роскоши, никаких тяжелых гобеленов — лишь голый камень, кувшин с ледяной водой да пробирающий до костей сквозняк. Контраст был поистине разителен: там, далеко внизу, бушевал и переливался огнями костров беспечный карнавал спасенной жизни, а здесь, в звенящей тишине, собрались те, кто оплатил этот праздник собственной кровью, и кому подобная беспечность была уже не по карману.
У стола, опираясь на изящную трость, стоял принц Люциус. Бледность еще не покинула его благородного лица. Рядом с ним, застыв подобно скорбной мраморной статуе, сидела принцесса Луиза; ее строгое темное платье лишь подчеркивало нечеловеческую усталость, залегшую в уголках губ. За спиной Луизы, словно гранитный утес, возвышался Бернард. Цезарио же мерил шагами тесное пространство, то и дело бросая взгляд на дверь. Дверь распахнулась, и на пороге возник Капитан Корсидо де Ла Сера, а вслед за ним бесшумно вошла Лотлаура. Корсар никогда и нигде не расставался со своей загадочной спутницей — будь то суровый мостик корабля во время абордажа или тайный совет. Ее темное шелковое платье скрадывало шаги, а в зеленых, фосфоресцирующих глазах отражался трепетный свет свечей. В её присутствии воздух в комнате мгновенно стал прохладным, напитавшись тонким ароматом озона — точно перед грозой.
— Прошу простить за задержку, господа, — раскатисто пробасил Корсидо, водружая на стол сохраненную бутылку вина и увлекая Лотлауру за собой. Однако, взглянув на суровые лица собравшихся, кастилец тут же вышел из роли беззаботного гуляки. — Я смотрю, здесь праздником и не пахнет. Что ж, оставим вино до лучших времен, — глухо произнес Корсидо. — Когда этот безумец Йоуда начал свое наступление, наша основная эскадра находилась в торговом рейде. Мы вернулись и обнаружили, что столица задыхается в кольце блокады. Флот Риалто и Тарнезии перекрыл все выходы. Я не стал бросать свои лучшие корабли в безнадежную мясорубку. Я взял эскадру и пошел к вам, чтобы просить помощи. Я шел за подкреплением, а нашел войну у ваших берегов. И, клянусь душой, я не смог пройти мимо, когда увидел, как вы жжете этих сукиных детей! Но сейчас в Кастилии осталась лишь горстка защитников. Если мы не снимем осаду — провинция падет, и Йоуда получит в свои руки весь наш флот и порт.
Люциус помрачнел, крепче сжав набалдашник трости. Но прежде, чем он успел вымолвить слово, заговорил Цезарио.
— Йоуда — лишь марионетка, Корсидо, —твёрдо перебил его Цезарио. — Настоящий враг сидит гораздо дальше. В Мадисе я узнал страшное: Людовик Бурше овладел древним артефактом — Амулетом Тени. И теперь он ищет еще два артефакта, спрятанные в песках Люцифаса, чтобы замкнуть круг и обрести абсолютную власть.
Едва это проклятое имя сорвалось с губ Цезарио, Лотлаура вздрогнула. Ее тонкая рука с перстнем из черного оникса сжала плечо Корсидо. Сам кастилец удивленно вскинул брови и перевел взгляд на свою спутницу — он и помыслить не мог, что разговор зайдет о тёмных легендах её далекой родины.
Цезарио достал из сафьянового тубуса и раскатал по столешнице пожелтевший, хрустящий пергамент — мадисский манускрипт.
— В Мадисе мне удалось добыть лишь обрывки сведений, — сказал Цезарио, прижимая края свитка тяжелыми бронзовыми подсвечниками. — Здесь упоминаются артефакты, но текст обрывается. Ученые считали его проклятым и наверное замазали часть строк.
Лотлаура медленно приблизилась к столу. Её зеленые глаза сузились, когда она впилась взглядом в древний пергамент. Вдруг она протянула тонкий палец и провела им вдоль широкого пожелтевшего поля свитка, где, вилась лишь бессмысленная виньетка из засохших чернил.
— Ученые мужи Мадиса были дураками, Цезарио, — тихо, с холодной усмешкой произнесла она. — Они не знали, как писали в древнем Люцифасе.
Она осторожно сняла со свечи каплю горячего воска, нанесла ее на край пожелтевшей кожи и наклонила пергамент под углом к пламени. В рассеянном свете на полях, под слоем старых чернил, проступил вдавленный, едва заметный слепой геометрический орнамент — скрытый шифр, о котором Цезарио даже не подозревал.
— Это палимпсест, — прошептала Лотлаура, всматриваясь в узловатые знаки. — Внешний текст — обычная хроника. Но под ней проштампована «теневая вязь». Её выдавливают на кожаном пергаменте еще до того, как наносят чернила. Смотри...
Она начала медленно переводить скрытые символы, и голос ее отдавался в каменном мешке кабинета сухим, шелестящим эхом:
«Там, где три древние иглы сшивают лазурь небес с золотом песков, ищи меру в языке длинных теней.
В час, когда палящее солнце взойдет в самый зенит небесного ока, отмерь тринадцать стоп от изваяния слепого льва и поверни бронзовое колесо вопреки течению звезд.
И внемли, путник: ищущий могущества обнимет лишь сухой прах, а тот, кто жаждет сорвать покров Истины, — увидит, что за занавесом нет ничего, кроме великой пустоты»
В Кабинете карт воцарилась тишина. Слышно было лишь, как в углу трещит нагар на свече. Цезарио не стал задавать наивных вопросов. Он въелся взглядом в геометрическую вязь, мгновенно сопоставляя строки со старыми морскими картами.
— «Три иглы» ... Это развалины маяков в древнем порту Аль-Махра мне о них расказывал мой отец в детстве. «Слепой лев» — барельеф на руинах таможни. Загадка не в том, как войти, а в том, чтобы успеть вычислить угол тени до того, как прилив зальет подземные галереи.
— Именно, — холодно кивнула Лотлаура, отстраняясь от свитка. — Но помни, Цезарио: Корона и Клинок — это дрянь, разъедающая разум. Те, кто касался Клинка в древности, засыпали и не могли проснуться, или они становились пленниками безумия. Людовик Бурше в уже сошел с ума от Амулета, раз пошел на эту войну. Если ты заберешь остальные части — ты рискуешь привезти в Кремону чуму для самого себя и родных.
Корсидо мрачно посмотрел на карту, затем на Цезарио:
— Дело дрянь, Цезарио. Выходит, ты идешь разгадывать загадки мертвецов в пустыне, а я иду с парнем, который едва держится на ногах, пробивать лобовую осаду в Кастилии.
— Выбора нам не оставили, — начал было Цезарио, всматриваясь в узлы палимпсеста. — Нам нужно...
— У нас нет времени верить в сказки! — резко перебил его Люциус.
Бледный принц Фьёрентины ударил набалдашником трости о каменный пол, в тишине кабинета прокатился звонкий эхо-щелчок.
— На кону сейчас не легенды древней пустыни, Цезарио, а жизни реальных людей! Пока мы здесь гадаем над барельефами львов, Кастилия захлебывается в крови под огнем каперских пушек. Кастильцы пришли к нам на выручку, когда мы нуждались в помощи. Наш долг — ответить им тем же. Мы должны разбить блокаду, спасти Кастилию, а оттуда — с боем вернуть мою родную Фьёрентину!
Корсидо, лениво наматывая на палец темный локон Лотлауры и притягивая чародейку к себе за талию, плутовски заиграл усами. На его лице расплылась хищная, но одобрительная ухмылка. Он легко поцеловал Лотлауру в обнаженное плечо и взглянул на Цезарио:
— А ведь юный принц дело говорит, — с рокочущей смешинкой пробасил кастилец. — При всем уважении к мудрости моей прекрасной дамы, пушки Риалто палят по живой плоти, а не по теням. Моим парням в Кастилии некогда ждать, пока ты будешь вымерять шаги от слепого льва. Нам нужен флот. Здесь и сейчас.
Цезарио молчал, переводя тяжёлый, аналитический взгляд с горящего Люциуса на беззаботного, но смертельно опасного Корсидо. Наконец, он тяжело вздохнул и опустил руки на стол.
— Так тому и быть, — глухо произнес Цезарио. — Вы правы в одном: долг перед союзниками не выплачивают обещаниями. Как бы я ни хотел пойти с вами плечом к плечу — я не могу. Мой путь лежит в Люцифас. Если Бурше опередит меня хотя бы на день, ни спасение Кастилии, ни возвращение Фьёрентины уже ничего не будет иметь значение.
Он резко повернулся к Бернарду:
— Бернард! Мы отдаем Корсидо и Люциусу часть нашего выжившего флота. Все быстрые карветы и боевые линкоры вольных корсаров, но лишь те капитаны кто сам примет решение спасать своих товарищей, уходят к Кастилии.
Старый разведчик нахмурился, готовый возразить, но Цезарио не дал ему вставить слова:
— Для обороны Кремоны ты оставишь лишь три тяжелых галеона. Их брони и орудий Нижнего форта хватит, чтобы прикрыть заново отстраиваемые стены и доки. А я... я забираю «Алканост». Этого быстроходного фрегата мне хватит, чтобы пройти сквозь рифы Аль-Махры незамеченным.
Люциус, молча и с глубоким уважением кивнул Цезарио, сжав его руку в сухом, крепком пожатии. Принцесса Луиза лишь прикрыла глаза, тихо молясь в полутьме, пока Корсидо, подмигнув своей чародейке, поднял кубок:
— Ну что ж, господа... Тогда да пребудет с нами дьявольская удача. За Кастилию, за Кремону, за Валлингтон!
Совет был окончен. Слова иссякли, оставив после себя лишь горькое послевкусие неизбежности. Корсидо подхватил свою даму по руку и направился к выходу.
— А теперь простите меня, — бросил он через плечо. — Меня и мою Лотлауру ждет Нижний город и ваш хваленый бордель. Пью за всех вас, пока вы тут сидите в темноте, как нахохлившиеся сычи!
Шаги кастильца и шуршание тяжелых полов плаща Лотлауры стихли на винтовой лестнице. Вскоре до оставшихся в кабинете донесся бодрый, насвистываемый мотив пиратской песни. Едва они спустились по крутым ступеням и вышли из прохладного сумрака дворца во внутренний двор, Лотлаура с наигранной суровостью перегородила Корсидо дорогу, скрестив руки на груди. В ее зеленых глазах плясали бесовские искры, а на губах змеилась дерзкая, опасная ухмылка.
— «Мою Лотлауру», значит? — протянула она с фальшивым вздохом, наигранно надув губы и ткнув его пальцем в грудь. — И в бордель он собрался! А меня, значит, на пороге оставишь, кастильский ты дьявол? Или думаешь, я не смогу выбрать нам парочку симпатичных девок и пару крепких юнг для разогрева?
Корсидо от такой «наглости» громко, на весь двор расхохотался, резко сгреб её за талию и прижал к каменной арке ворот.
— Ну уж нет, моя дорогая! — прорычал он прямо ей в губы, обжигая хмельным жаром и перехватывая её руку. — Без тебя в этом вертепе будет слишком скучно! Кто же еще покажет этим местным красоткам и парням, как умеют гулять настоящие хозяева морей?
— Вот именно, — Лотлаура, впиваясь пальцами в его густые волосы и с силой притягивая его к себе. — Пошли, корсар! — Она с легкостью выскользнула из его объятий и первой рванула вниз по улице, на ходу срывая с плеч плащ. — Если мы не выпьем всё вино в этом заведении и не перещупаем половину Кремоны до полуночи, я лично выброшу тебя за борт!
— Не играй сомной! — зарычал Корсидо и бросился следом.
Нижний город встретил их шквалом криков, свиста и грохотом кубков. У входа в заведение, над которым раскачивался красный фонарь, уже кипела веселая кутерьма. Лотлаура с ходу влетела в двери, подмигнула обомлевшим девкам у стойки и притянула за подбородок статного молодого канонира, бросив ему в кружку золотую монету. Корсидо, сдвинув треуголку назабор, пнул ногой тяжелый стол, подхватил с подноса сразу два кувшина с мадисским вином и завыл на всю залу:
— Эй, разгульная братия! За счет капитана де Ла Сера и его дамы сердца! Сегодня гуляем так, чтобы на том свете завидовали!
Скрипки затянули бесстыдный, дикий кастильский мотив. Лотлаура, кружась в центре залы между подпившими матросами и местными красотками, дразнила и Корсидо, и всех вокруг, вовлекая весь бордель в неистовый, хмельной карнавал. Они пили прямо из кувшинов, целовались напропалую с теми, кто попадался под руку, и заражали всех вокруг своим безудержным азартом.
— Завтра сожжем флот Риалто, дорогой! — крикнула Лотлаура, забираясь прямо на дубовый стол, притягивая к себе одной рукой юную девушку, а другой — статного корсара, и бросая на Корсидо победный взгляд.
— Завтра мы пустим их на корм акулам, любовь моя! — зарычал Корсидо, пробираясь к ней сквозь пьяную толпу и подхватывая её на руки вместе с уловом. — А сегодня — гуляем!
Прошло пять дней. Пять долгих, шумных дней, за которые Кремона постепенно смывала с себя копоть, гарь и кровь прошедшей осады. Верхний город медленно возвращался к жизни: на стенах кипела работа, строители латали пробитые таранами и канонадой прясла, а над гаванью с утра до ночи стучали топоры конопатчиков и корабелов. Люциус все это время провёл под строгим надзором дворцовых лекарей. Молодой организм и несгибаемая воля взяли свое: глубокие раны затянулись плотной тканью, лихорадка спала, и к принцу Фьёрентины вернулась былая сила. Каждое утро он выходил на крепостной вал, разминая затекшее от бинтов тело, и с суровым азартом вглядывался в море.
В Нижнем же городе все эти пять дней безостановочно гремел безудержный карнавал. Корсидо и Лотлаура превратили местный бордель и прилегающие к нему таверны в свое личное, нерушимое королевство свободы и греха. Они буквально не вылезали на свежий воздух, сотрясая заведение дикими плясками, хмельным разгулом и бешеными ночами. Владелец борделя едва успевал подсчитывать золотые, которые кастильский капитан щедрой рукой швырял на стойку. Корсидо и его чародейка гуляли напропалую — с вином, музыкой, любовными утехами с местными девками и парнями без разбора и утренними выстрелами из пистолей в потолок, чтобы разбудить весь порт.
Рассвет шестого дня окрасил гавань Кремоны в тревожные, кроваво-розовые тона. У причалов, раскачиваясь на спокойной утренней зыби, замер гордый строй кораблей. На рейде дымили кастильские галеоны Корсидо, готовые снять якоря по первому сигналу. Едва Цезарио и Люциус спустились на пирс, прохладный морской бриз ударил им в лица. Из дверей прибрежного борделя, щурясь от яркого солнца и потягиваясь, вывалились Корсидо и Лотлаура. На кастильце треуголка сидела лихо, набакрень, а одежда хранила легкий запах пролитого вина и женских духов. Лотлаура шагала рядом, поправляя растрепанные темные волосы и сверкая зелеными глазами — довольная, хищная и абсолютно готовая к бою.
— Ну что, принцы! — прораскатисто гаркнул Корсидо, хлопая себя по животу. — Мы выпили всё вино в этой дыре и перещупали всех ваших красоток! Пора и дело делать, пока мои канониры окончательно не отлежали бока!
Люциус усмехнулся, но тут же его взгляд помрачнел. Он посмотрел на кастильскую эскадру, а затем — на обгоревшие, полуразрушенные корветы и Кремоны, стоявшие у дальнего мола. Цезарио подал знак рукой. В этот же миг у дальнего края глубоководного пирса загремели цепи, и из-за высокой каменной стены дока медленно выплыл величественный гигант. Это был почти трехдечный трехмачтовый линейный корабль из темного мореного дуба, обшитый двойным слоем кремонской бронзы. На его бортах хищно глядели наружу сто тридцать бронзовых орудий, новенькие белоснежные паруса туго пахли смолой и льном, а на кормовом транце в лучах утреннего солнца горел золоченый барельеф рычащего льва. Люциус замер.
— Что это... — шепотом выдохнул юноша.
Цезарио достал из-за пазухи кожаный тубус, скрепил его печатью и протянул другу:
— Это судовая грамота и чертежи. Его заложили на наших верфях в день моей коронации. Вчера мастера закончили отделку и оснащение. Он полностью готов к бою. И я назвал его «Золотой лев» — в честь павшего флагмана твоего отца Домецио. Отныне этот корабль — твой флагман, Люциус. Иди на нем и верни Фьёрентину!
В глазах гордого принца на мгновение блеснули слезы, но он тут же сжал челюсти и сурово кивнул. Они обнялись — коротко, по-мужски, до хруста сжав друга.
— Ты не пожалеешь об этом подарке, — сдавленно проговорил Люциус. — Когда я вернусь из этой войны, я поставлю тебе бочку лучшего рома из подвалов освобожденной Фьёрентины!
— Я запомню это обещание, — улыбнулся Цезарио.
Корсидо, наблюдававший за этой сценой в обнимку с Лотлаурой, громко свистнул и вскинул треуголку:
— Отличный сундук с пушками! На таком не грех пустить на дно половину флота предателей! Лотлаура, на борт! Нас ждут великие дела!
— Попробуй только отстать, кастильский медвед, — усмехнулась чародейка, взбегая по трапу на «Сан-Матео».
Люциус бережно зажал тубус с грамотой под мышкой и медленно ступил на сосновый трап «Золотого льва». Едва ноги принца касались безупречно отдраянной, пахнущей свежей смолой и стружкой палубы, выстроившийся на шканцах экипаж замлел в строгом приветствии. Это были лучшие ветераны свободных каперов которые оберегали город и опытнейшие канониры Кремоны, собранные для этого корабля. Боцман по имени Хуан— коренастый старик с прорезанным глубоким шрамом лицом — мгновенно вскинул серебряную свисток-дудку. Над гаванью пронесся высокий, пронзительный трель.
— На фланге — адмиральский флаг! — загремел голос боцмана. — Принц Люциус на борту!
Люциус прошел вдоль строя, всматриваясь в суровые, выжженные солнцем лица своих будущих соратников. В их глазах горел дикий азарт. Принц поднялся на ростр, поднял руку в кожаной перчатке и сжал ее в кулак.
— По местам стоять! С якорного сняться! — его голос, перекрыл шумы порта.
Палуба ожила в едином, слаженном порыве. Зазвенели цепи, заскрипели тяжелые шпили, подтягивая гигантские лапы якорей из донного ила. На мачтах, точно по волшебству, один за другим начали расправляться белоснежные гиганты-паруса. Главный грот с грохотом упал вниз, и на нем, расправившись на ветру, явил миру огромный алый щит с золотым рычащим львом — герб дома Домецио.
С соседнго «Сан-Матео» донесся дикий, одобрительный рев кастильцев. Корсидо, стоя у штурвала своего Линкора в обнимку с Лотлаурой, перевалился через фальшборт и заорал:
— Отличный парус, Люциус! Смотри не попорть эту красоту, когда начнем резать снасти Риалто!
Лотлаура лишь усмехнулась, вскинула руку, и лёгкий, послушный её магии порыв ветра подхватил верхушки бизаней «Золотого льва», мгновенно натягивая их как тетиву.
— Отдать швартовы!
Линейный корабль плавно сошел с места. Тяжелый, бронзовый форштевень с треском рассек прибрежную зыбь, и «Золотой лев» выплыл на середину глубоководной акватории. За ним, выстраиваясь в строгую кильватерную колонну, потянулись кастильские корабли Корсидо. И кремонский флот. Экадра медленно двигался к выходу из бухты, проходя мимо исполинских стен форта Дос-Эрманиас. На каменных бастионах форта, где еще хранились следы вражеских ядер, выстроились шеренги гарнизона. Гарнизонные пушки форта одна за другой начали рявкать салютными выстрелами, затягивая пролив густым, сизым пороховым дымом. Со стен доносились оглушительные крики солдат и жителей Нижнего города, высыпавших на молы:
— Слава Кремоне! Слава Кастилии и Фьёрентине! Да здравствует Валлингтон!
На юте «Золотого льва» Люциус стоял прямо у кормового релинга, не шелохнувшись. Ветер трепал его плащ, а взгляд был прикован к фигуре Цезарио, оставшегося на самом краю пирса. Люциус обнажил шпагу и поднял клинок к небу, отдавая высшую воинскую честь своему спасителю. Эскадра миновала волнорезы Дос-Эрманиас, поймала полный, мощный попутный бриз и набрала ход. Морская пена закипела под носом «Золотого льва», и флот, разворачиваясь строем, потянулся на запад — туда, где за горизонтом ждали окровавленные берега Кастилии и захваченная Фьёрентина.
Цезарио долго стоял на краю пирса, провожая взглядом уходящую эскадру. Лишь когда густой пороховой дым от салюта над бастионами Дос-Эрманиас окончательно рассеялся, а паруса уходящей эскадры превратились в едва заметные белые точки на горизонте, он медленно развернулся и зашагал прочь от воды. Путь наверх, по крутым каменным лестницам Верхнего города, давался нелегко — каждый шаг приближал неизбежное. Если внизу, у причалов, все еще гремело эхо праздника и кипела жизнь, то по мере подъема шум порта растворялся в утреннем воздухе. Миновав стражу, принц толкнул тяжелые кованые двери своей резиденции и погрузился в прохладный полумрак. Его одинокие шаги тяжело, с неотвратимым эхом зазвучали под высокими сводами мраморных галерей. Сюда, в покои южного крыла, карнавал не долетал — здесь царствовала давящая, почти склеповая тишина. Двери в комнаты принцессы Луизы были приоткрыты. Она стояла у стрельчатого окна, вцепившись побелевшими пальцами в тяжелую бархатную портьеру. Утренний бриз трепал ее тронутые сединой волосы, но женщина, казалось, даже не замечала холода. Ее взгляд был прикован к пустому горизонту, где только что скрылся флот.
— Люциус ушел, — ее голос прозвучал надтреснуто, разрушая тишину прежде, чем Цезарио успел переступить порог. — Этот мальчишка потерял свой дом и отца, выпил море горя, а теперь ведет наших людей прямо в жерло войны. Вы вместе спасаете Валлингтон проводя его сквозь этот ад... А теперь ты оставляешь Кремону и уходишь еще дальше — в небытие.
Цезарио тяжело выдохнул и подошел ближе. Лицо матери осунулось, в глубоких тенях под глазами читалась вся та невыносимая усталость, которую принесла осада.
— Матушка... — он попытался взять ее за руку, но она резко отстранилась и повернулась к нему. В ее глазах блестели невыплаканные слезы и темный, первобытный страх.
— Кастилия, Фьёрентина... Я могу понять войну с живыми, Цезарио! — её голос сорвался на отчаянный, болезненный шепот. — Вы, принцы Принципата, привыкли решать судьбы континента мечом и порохом! Но ты идешь в Люцифас! В эту проклятую, мертвую пустошь, где кроме песка нет ничего! Оттуда вообще не возвращаются!
Забыв о дворцовом этикете, Цезарио опустился перед ней на одно колено, силой взял ее ледяные, дрожащие ладони и прижал к своему лицу.
— Если я не шагну в этот мрак сейчас, Людовик и Йоуда принесут его сюда. «Прямо в эти залы», —непреклонно произнес он, глядя ей в глаза. — Смерть отца, которого вероломно погубил Йоуда, всё, что держит наш конгломерат и что ты сберегла... станет пеплом. Я должен отправиться в Люцифасе, мама. Больше некому.
Луиза смотрела на него сверху вниз. Губы её задрожали. На секунду сильная женщина, непокалибимая правительница Кремоны впервые дрогнула, и перед ним оказалась просто бесконечно уставшая женщина, рискующая потерять единственного сына. Она судорожно вздохнула, высвободила руку и непослушными пальцами расстегнула на своей шее тяжелую золотую цепь. На ладонь Цезарио лег родовой знак правителей Кремоны — массивная золотая каплица с граненым рубином.
— Говорят, в пустынях Люцифаса люди теряются навсегда, — хрипло, едва сдерживая рыдания, произнесла Луиза, сжимая его пальцы поверх амулета с такой силой, что острые грани камня впились в кожу. — Говорят, пески заставляют опустить руки. Если ты почувствуешь, что сдаешься... если потеряешь надежду — пусть этот камень жжет твою грудь!
Она наклонилась, судорожно обхватив его лицо ладонями, и прижалась лбом к его лбу. Её дыхание сбивалось.
— Пусть он кричит тебе о том, что здесь, в Кремоне, я считаю каждый рассвет. За твоей спиной — твоя земля, твой народ и твой дом. Вернись ко мне, слышишь? Не смей остаться в этом песке. Это мой приказ... приказ твоей матери.
Цезарио закрыл глаза, вбирая в себя её тепло. В горле встал горький, жесткий ком.
— Я вернусь, — выдохнул он. — Клянусь тебе.
Он тяжело поднялся с колен. Луиза отступила на шаг, выпрямила спину и судорожно сглотнула слезы, заставляя себя снова стать правительницей. Она благословила его дрожащей рукой. Цезарио не оборачивался — он знал, что, если посмотрит на нее сейчас, ему не хватит сил перешагнуть порог. Сжимая в кулаке рубин, чьи грани кололи ладонь, он шагнул в коридор. У высоких пролетов его поджидал Бернард. Старый военачальник сидел на каменном подоконнике, угрюмо строгая кинжалом деревянную щепку.
— Ну что, принц, выбил из вас слезу материнский наказ? — не поворачивая головы, буркнул Бернард. Кинжал с треском скользнул по дереву. — Выглядите так, будто вас пропустили через досмотровую команду моего ведомства.
— Заткнись, Бернард, — устало выдохнул Цезарио, подходя и опираясь спиной о холодную колонну. — У меня и без тебя башка трещит.
Бернард вогнал кинжал в подоконник по самую рукоять, встал и уставился на правителя
— Вы сдурели, Цезарио, — без лишних экивоков чесанул старик, понизив голос. — Оставляете город на меня? На главу канцелярии? Кого вы ко мне в советники посадите — этих жирных гильдейских крыс? Я привык вести войну из тени, допрашивать шпионов и брать нападающих в ночных засадах, а не восседать на открытом суде и слушать нытье купцов над казенной книгой! Да я же повешу первого из них через три дня!
— Повесишь — и правильно сделаешь, — отрезал Цезарио, глядя ему прямо в глаза. — Мне здесь не нужен публичный оратор, Бернард. Визг проученных гильдейских крыс я как-нибудь переживу. Мне нужен тот, чья паутина опутала каждую подворотню Кремоны, и кто при этом умеет держать меч. Тот, кто при виде флага Бингао на горизонте не побежит паковать сундуки с серебром, а тихо передушит всех предателей в их постелях и заставит канониров забить стволы картечью под завязку.
— Я умею воевать, мой принц! — Бернард шагнул ближе, и от него пахнуло горьким табаком, застарелым дегтем и оружейной смазкой. — С флотскими, с пехотой, с чьими угодно шпионами! Мы с вами прошли не одну взбудораженную провинцию! Но вы чешете в Люцифас. В проклятую пустыню! Что вы там собираетесь найти, а?
— Ответы, Бернард. Если Людовик доберется до того, что спрятано в этих песках раньше нас, — Цезарио ткнул пальцем в сторону окна, на восстанавливаемый город, — твоя Тайная канцелярия нас не спасет. Твои агенты не перехватят магию, которая способна стереть Кремону в порошок. Без боя.
Бернард долго молчал. Сжал зубы так, что желваки заходили под седой щетиной. Затеи Цезарио ему смертельно не нравились, но логику правителя старый соратник понимал слишком хорошо.
— Послушайте принц, — тихо, проговорил Бернард. — Я обещал вашему отцу и самому себе, что вы не помрете раньше меня. Не заставляйте меня нарушать клятву. Если вы загнетесь в этих песках... я клянусь, я сам приплыву туда, перерою весь Люцифас, найду ваши кости и выбью из них всю дрянь за то, что вы повесили на меня этот долбаный город.
— Договорились, — Цезарио накрыл его ладонь своей и сжал. — Держи Кремону, старый пёс.
— Идите уже. А то я сейчас передумаю и прикажу своим парням запереть вас в трюме, — буркнул Бернард, отпихивая его и возвращаясь к своему кинжалу.
Цезарио не стал возвращаться в покои. Он поднялся на верхний ярус надвратной башни. Отсюда Кремона была видна вся. Город был похож на раненого зверя, который упрямо зализывал раны: у пробитых стен копошились сотни людей, на верфях стучали топоры, а над портом вился сизый дым кузниц. Там, на выходе из гавани, форт Дос-Эрманиас держал мертвую хватку над проливом. Это была его земля. Его люди. И его ответственность. Взглянув в последний раз на солнце, играющее на куполах дворца, Цезарио спустился по крутой каменной лестнице прямо к глубоководному пирсу.
У мола, покачиваясь на темной волне, его ждал «Алканост». Чёрный, подтянутый, с хищным носом и готовыми к бою снастями. На палубе уже замерла молчаливая, проверенная в тяжелейших штормах команда. У грот-мачты корабельный священник в сутане с тихой молитвой окроплял святой водой снасти и брусья, а боцман, старый морской волк с зажатой в зубах глиняной трубкой, отдавал последние распоряжения матросам на вантах.
Цезарио ступил на деревянный трап. Тяжелые сапоги отозвались гулким эхом по сосновым доскам.
— Отдать швартовы! — раздалась сухая, четкая команда старпома.
Тяжелые канаты всплеснули воду. «Алканост», поймав боковой ветер, плавно отошел от каменной пристани Кремоны, разворачиваясь носом на восток — туда, где за дымкой горизонта ждал жуткий, выжигающий разум песок Люцифаса. Фрегат плавно вышел из гавани. Тяжелые канаты всплеснули воду, заскрипели блоки, зашумели расправляющиеся белоснежные паруса, и корабль, поймав свежий бриз, развернулся носом к открытому морю.
Цезарио стоял на юте у самого штурвала, опираясь руками о резной релинг, и с затаенной болью смотрел на удаляющуюся Кремону. Белокаменные стены дворца, золочёные купола, суровые башни с высокими флагштоками и неприступный форт Дос-Эрманиас с каждым всплеском волны растворялись в утреннем золотисто-синем мареве. На пирсах, волнорезах и прибрежных валах высыпали сотни жителей, махавших руками и прощавшихся со своим принцем. Над морской гладью неслись гулкие крики, которые смешивались с шумом прибоя, плеском набегающих волн и скрипом корабельного рангоута.
Глядя на развевающиеся на бастионах знамена, Цезарио невольно вспомнил день своего шестилетия — тот самый выезд в Ловиндейл. Тогда у ворот точно так же скрипели колеса кареты, уносившей его детство, а отец, сжав руки за спиной, долго смотрел вслед уезжающему сыну. В ушах до сих пор отзывался шёпот Сантьяго и глухой стук собственного детского сердца, замиравшего от вопроса: «Папа, я ведь не навсегда?»
Прошло столько лет. Карету сменила палуба боевого фрегата, а дорогу на Ловиндейл — жуткое неизвестное море. Отца нет в живых, но там, на отдаляющихся бастионах Кремоны, всё так же развеваются флаги, и мать провожает взглядом ускользающую на горизонте точку. Точно так же, как когда-то провожал его отец.
«Тогда ты пообещал, что я вернусь, папа, — тихо подумал Цезарио, сжимая в кулаке золотую каплицу с рубином. — Теперь я должен пообещать это себе сам».
Кремона превратилась в тонкую полоску на краю неба. Цезарио заставил себя развернуться и шагнул на бак, всматриваясь вперед — туда, где на востоке Лазурное море постепенно уступал место чужой, давящей мгле. «Алканост» уверенно резал синеву моря, уходя всё дальше от родных берегов. Дни сменялись ночами, сливаясь в единый, монотонный ритм корабельной жизни. Первые сутки пути ветер оставался свежим и попутным, но чем дальше фрегат продвигался на восток, тем заметнее менялся окружающий мир. Цезарио часами простаивал на носу корабля, опираясь на фальшборт и устремив тяжелый взгляд вперед — туда, где за горизонтом таилась легендарная пустыня Люцифаса. В эти тихие, тягучие часы мысли рвали ему душу. Он думал об Эдварде — о его трагической, гибели, которая оставила глубокий шрам в сердце. Думал об Агате, о доме, об Изабелле... О том, как непомерно много он уже потерял в этом бесконечным бремени власти и как много ещё может потерять за один-единственный неверный шаг.
Но больше всего, он обращался мыслями к Адемару. Суровый герцог, выковавший из двух надменных мальчишек стальных воинов, человек, заменивший им отца в самые тяжелые годы... Что с ним стало теперь? Потеряв возлюбленную Кайру и не сумев сберечь Эдварда, непоколебимый наставник сломался. Цезарио с леденящей горечью осознавал, что благородный Адемар, всегда учивший их холодному рассудку в бою, сам пал жертвой безумия. Ослепленный горем, он отверг истину и увел остатки своих верных людей в безнадежную, самоубийственную погоню за ложным виновником. Старый волк ушел сражаться с мельницами, позволив жажде слепой мести сожрать свой блестящий ум, и это бессилие спасти учителя терзало Цезарио не меньше, чем гибель лучшего друга.
Есть особая, ни с чем не сравнимая горечь в одиночестве правителя. Вокруг тебя могут стоять тысячи преданных солдат, готовых умереть по первому взмаху твоей руки, за твоей спиной могут быть грандиозные флоты и нерушимые крепости... Но, когда приходит час шагнуть навстречу неизведному мраку, ты понимаешь: этот путь каждый проходит в абсолютном, леденящем одиночестве. Ответственность за решения, за жизни людей и за судьбу всей земли лежит лишь на твоих плечах, и разделить эту тяжесть не с кем.
Две недели плавания прошли в суровых судовых буднях. Чтобы не дать уму увязнуть в тяжелых раздумьях, Цезарио до седьмого пота тренировался на мечах с офицерами на юте, вместе с навигатором разгребал и изучал старые, покрытые плесенью морские карты, а по вечерам долго засиживался в тесной корабельной часовне под дрожащий свет восковых свечей.
Однажды ночью ему приснился Эдвард. Его побратим стоял на пустынном, затопленном густым туманом береге, в своих привычных, потемневших от времени доспехах. Он молчал, но на его лице застыла светлая, горькая улыбка. Эдвард медленно поднял руку и махнул ему — словно зовя за собой.
Цезарио резко проснулся в холодном поту. Сердце бешено ударялось о рёбра. Шла вторая неделя плавания. На исходе четырнадцатого дня благосклонная фортуна, доселе направлявшая «Алканост», словно отвернула свой лик. Ни одна звезда не дерзала пробить непроницаемый полог небесного марева. Цезарио после кошмара не спалось. Выйдя из каюты, он поднялся на ют. На палубе господствовала тишина, нарушаемая лишь глухим треском судовых шпангоутов да тихим поскрипыванием блочных шкивов. Старый боцман Гаспар, тяжело опираясь на дубовый релинг и зажав в зубах неосвещенную глиняную трубку, тревожно всматривался в тьму за кормой.
— Словно спит, — тихо, с глубокой затаенной угрозой он обратился к принцу, не поворачивая головы. — Это глухая обморочная дрема перед бурей. Думаю нас ждет сегодня страшный шторм.
Цезарио молча затянулся ночным воздухом. В его груди, прямо под колетом, закипело знакомое, калящее тепло — родовой рубин матери, казалось, реагировал на незримое присутствие некоей колоссальной, чужеродной силы. Внезапно штиль прервался. Стихия не давала предупреждений и не вступала в переговоры. Сначала донесся глухой, низкий гул — будто где-то на самом дне океанского жолоба повернулся проснувшийся левиафан. В следующую секунду черный горизонт вспыхнул ослепительной, фосфоресцирующей фиолетовой нитью, на мгновение выхватившей из тьмы исполинскую, дыбящуюся стену туч.
— По местам стоять! — загремел зычный, раскатистый голос боцмана, мгновенно разрывая оцепенение ночи. — На ванты! Зарифурить марсели! Убрать кливера! Живо, морские дьяволы, если не хотите спать на дне!
Палуба «Алканоста» мгновенно превратилась в слаженный, кипящий улей. Матросы с ловкостью обезьян устремились вверх по пеньковым канатам, но не успели их пальцы коснуться туго натянутого льна, как на корабль обрушился первый шквал. Он ударил подобно тарану. Ветер взревел тысячиголосым хором, в котором слышались и неистовый хохот, и смертный стон. Фрегат со страшным, душу раздирающим треском завалился на левый борт. Нок грота-рея погрузился в закипевшую черную пену, и на секунду показалось, что «Алканост» уже никогда не распрямит свой киль.
— Держать штурвал! — перекрывая дьявольский кавардак, рявкнул Цезарио. В три прыжка он оказался подле рулевого, вцепившись вместе с ним в дубовые спицы штурвального колеса, которое судорожно рвалось из рук, точно дикий конь.
Стихия сорвала с себя последнюю благородную маску. Океан превратился в клокочущий, вздыбленный хаос. Гигантские, черные, как смола, валы, венчанные грязно-белыми гребнями пены, рушились на бак один за другим. «Алканост» дрожал всем своим деревянным телом, выныривая из разверзающихся бездн лишь для того, чтобы с оглушительным гулом рухнуть носом в новую водную пропасть. В подобные минуты даже самый искушенный флотоводец сознает цену человеческой гордыни. Море в своем неистовом гневе перестает быть стихией — оно обретает черты древнего, беспощадного божества, чуждого состраданию. Оно не прощает ошибок, не ведает пощады и испытывает на прочность дубовые шпангоуты корабля, оно больше испытывает сам человеческий дух. Цезарио стоял на юте, обдуваемый солеными брызгами, врезавшимися в лицо подобно мелкой дроби. Намокший плащ тяжелым саваном облепил его плечи, но взгляд правителя Кремоны оставался ледяным и собранным. Он видел, как нарастает ярость шторма, видел, как ревет темная пучина, упрямо не желавшая подпустить его к загадкам Люцифаса... и понимал, что эта ночь станет для них всех главным и, возможно, последним испытанием.
Агония «Алканоста» вступала в свой последний, ужасающий акт. Шторм, доселе лишь пробовавший на прочность ребра фрегата, обрушил на него всю накопленную ярость. Из непроглядной ночной тьмы вырос вал, подобный рушащейся крепостной цитадели. Черная, фосфоресцирующая от пены стена воды накрыла корабль с бака до кормы. Раздался удар такой сокрушительной силы, что деревянный корпус застонал, точно живое существо, связки шпангоутов затрещали, а из трюма донесся глухой, страшный гул лопающегося набора. В следующую секунду над палубой пронесся звук, подобный залпу батареи тяжелых орудий. Грот-мачта — гигантский ствол корабельной сосны, устоявшая не в одном шторме, — не выдержала изгибающего напряжения и переломилась у самого партнерса. Огромное дерево вместе с реями, такелажем и запутавшимися в вантах несчастными марсовыми со свистом, и грохотом рухнуло на штирборд. Тяжелые блоки и обломки рангоута дождем сыпались на настил палубы, ломая фальшборты и калеча людей. «Алканост» мгновенно потерял устойчивость и с тяжелым, смертельным креном завалился на бок, черпая открытыми бортами кипящие тонны океанской воды.
— Руби бакштаги! Руби ватер-вулинги! — перекрывая рев стихии, кричал Цезарио. Его голос, разносившийся над зарывающейся в волны палубой, заставлял оцепеневших от ужаса матросов хвататься за топоры.
Принц был повсюду. Сбросив намокший, мешавший движениям плащ, он помогал распутывать снасти, удерживал падающих людей, сам хватался за обломки, пытаясь высвободить прижатых деревянными обломками канониров. Но море уже пробовало вкус крови и не намеревалось выпускать жертву. Новые волны перекатывались через заваленный борт с ужасающей регулярностью. Они смывали за оградку людей одного за другим. Цезарио видел, как юноша-корнет, еще утром мечтавший об офицерских эпитрахилях, исчез во мраке за секунду; видел, как двое опытнейших рулевых были сметены со штурвальной площадки вместе с резным колесом.
Гаспар, уцепившись за остатки бизань-мачты, отчаянно пытался пробиться к нему. Его лицо, залитое соленой водой и кровью из рассеченного лба, было искажено последним, сверхчеловеческим усилием. Он что-то кричал Цезарио, активно указывая рукой на наветренный борт и единственный уцелевший спасательный вельбот, но свистящий ветер, рвавший сам воздух на части, полностью глушил его слова. Внезапно под ногами боцмана просела палуба. Огромный вал, рухнувший на ютерборт, слизал старого моряка, точно сухую щепку. На мгновение его седая голова и поднятая в прощальном жесте рука показались на гребне кипящего вала — и тут же навеки канули в черную, бездонную пучину. «Алканост» совершил свой последний гибельный поворот. Корпус фрегата, не выдержавший колоссального давления воды, с оглушительным, душу раздирающим треском разломился пополам прямо за мидель-шпангоутом. Океан разверзся под кормой. Цезарио, увлекаемый в устремившийся в пролом водоворот, в последний миг успел судорожно обхватить руками проплывавший мимо обломок грот-реда с куском туго закрученного пенькового каната. В следующую секунду исполинский затягивающий каскад ледяной воды сбил его с ног, выбил остатки воздуха из груди и швырнул в клокочущую тьму.
Его выбросило на поверхность лишь на короткое, полубессознательное мгновение. Сквозь слепящую пелену брызг и пелены Цезарио увидел, как корма его флагмана, задрав к черному небу ахтерштевень, стремительно уходит на дно. Вместе с гордым кораблем в ненасытную пасть океана погружалось всё: верная команда, морские карты, бесценный мадисский манускрипт и все надежды на спасение континента. Вокруг не осталось ничего, кроме гула взбесившейся пучины, смертельного холода и непроглядного мрака. Ледяная вода сомкнулась над головой Цезарио, и сознание правителя Кремоны угасло. Окоченевшие, сбитые в кровь пальцы Цезарио свело мертвой хваткой на смолистом обломке грот-реда — сосновое дерево держало его на поверхности клокочущей пучины, не давая кануть на дно, пока сам он медленно погружался в тёмное небытие. Физическая боль от ледяных брызг и сводящего судорогами холода казалась ничем по сравнению с той невыносимой, выжигающей душу мукой, что охватила Цезарио в эти минуты.
«Я не успел... — бредил его засыпающий разум, вспыхивая горьким, болезненным огнем. — Я не сберег вас... Не дошел, не нашел ответов... Я подвел всех, кто верил в меня и вручил мне свои судьбы...»
В этот роковой миг, когда грань между бытием и небытием истончается до предела, раскрывается истинная суть благородной души. Обычный человек перед лицом неизбежной гибели трепещет за собственную жизнь, но настоящий правитель, воспитавший в себе стальной дух и верность долгу, испытывает иную, куда более терзающую страсть. Для него нет укола больнее, чем сознание неисполненного обещания, нет тяжести страшнее, чем груз доверия, которое он не сумел пронести сквозь бурю. Эта ментальная боль оказалась сильнее самого страха смерти. С немым криком, застрявшим в сжатом горле, с именем родного дома на бескровных губах Цезарио позволил тьме застелить разум. Он окончательно потерял сознание. Но его пальцы, сведенные судорогой, продолжали намертво сжимать пропитанное солью дерево. Беснующийся шторм уносил его беспомощное тело прочь на единственном обломке затонувшего «Алканоста», качая на гребнях черных волн посреди бескрайней, ревущей ночи.
Буря, истощив свой сатанинский пыл, утихала так же стремительно, как и началась. К рассвету ревущий океан смирил свой нрав, сменившись тяжелым, размеренным зыбом. На востоке, разрезая дымку горизонта, выплыло холодное, ослепительно-золотое солнце, заигравшее тысячью искр на утихающих волнах.
Мерный, убаюкивающий прибой раз за разом набегал на пустынный песчаный берег незнакомой земли. С очередным приливом океан, словно кающийся исполин, бережно вынес на влажный, искрящийся песок обломок грот-реда и привязанное к нему тело. Цезарио лежал неподвижно, полузатопленный прибрежной пеной. Едва ли в этом растянутом на мокром песке человеке кто-то смог бы признать гордого правителя Кремоны, адмирала и наследника древнего рода. Его изысканный бархатный камзол превратился в жалкое, пропитанное солью и илом рванье, сапоги из мягкой унийской кожи были изрезаны острой галькой, а на левом виске, полускрытая слипшимися от соли темными волосами, чернела рваная рана — немой след от удара обломком мачты. Несколько долгих минут над ним висела лишь звенящая тишина, нарушаемая тихим шелестом прибоя да резкими, печальными криками одиноких чаек, плавно круживших в лазурной вышине. И вдруг — пальцы его левой руки, глубоко увязшие в мокром песке, слабо, судорожно дрогнули.
Цезарио издал мучительный, сиплый стон. Его грудь вздыбилась в судорожном порыве, выталкивая горькую морскую воду и мелкий песок. Каждое движение отзывалось во всем теле дикой, разрывающей болью, словно все его кости были перемолоты в жерновах океана. С невероятным трудом, превозмогая ужасную тяжесть век, он разомкнул глаза.
Слепящий солнечный свет больно ударил по зрачкам. Перед его взором расплывалось бесконечное, пустынное взморье, уходящее вдаль, к гряде суровых, обветренных скал и бескрайним, выжженным солнцем дюнам. Ни единого корабельного остова, ни единого следа человека, ни единого знакомого ориентира. Он был жив. Пораженный, полумертвый, лишенный корабля, верных спутников и даже меча — но жив.
Как хрупко и бессильно человеческое сердце перед темными чарами утраты! Когда беспощадный рок разрушает привычный, размеренный уклад жизни, разум охватывает слепая ярость. Но когда из груди вырывают самое дорогое — тех, кто составлял всю суть и свет существования, — человек неизбежно погружается в ночное беспамятство мести. Взгляните на Адемара. Потеряв Кайру и своего воспитанника, он не вынес тяжести собственной скорби. Его разум, ослепленный призраками прошлого, устремился в безумную погоню за ложным виновником, превратив сурового воина в скитающегося фантома, который ищет в чужой крови лишь одно — возможность не слышать вопля собственной разорванной души. Взгляните на Люциуса. Его пылкое, благородное сердце остыло, превратившись в острую сталь. Он заглушил погребальный плач по убитому отцу чеканным шагом марширующих полков, возведя вокруг своего отчаяния ледяную цитадель из военного долга и неутолимого гнева.
И даже Цезарио, обладавший стальным умом и трезвым расчетом, пытался обмануть судьбу той же иллюзией. Он пытался сбежать от всепоглощающей боли, заполнив всю свою жизнь грохотом пушек, постройкой флота, чертежами и древними манускриптами. Он возводил плотину из великих замыслов и государственной необходимости, надеясь спастись от темной реки горя, затаившеюся в его груди боль. Но стихия оказалась неумолима. Великий шторм слизал его фрегат, развеял по ветру ценные бумаги, потопил спутников и швырнул правителя на холодный, мертвый берег — без венца, без армии, без защиты. И там, в тишине перед лицом слепого океана, все его искусные построения рассыпались в пыль, обнажив ту же самую извечную, кровоточащую человеческую рану.
Ибо такова неизменная тайна смертных: короли и нищие, мудрецы и воины — все они равны перед лицом великой утраты. Наш мир хрупок, словно тонкое стекло, и когда он рушится, человек либо сгорает в пожаре гнева, либо тонет в мрачном омуте мщения, либо с отчаянием запрягает себя в цепь непрестанных трудов, лишь бы не чувствовать, как тишина разъедает душу. И всё же... взгляните на это полуживое тело, растянутое на мокром песке. Когда потеряно абсолютно всё — дом, близкие, соратники и сама вера в завтрашний день, — в глубине израненного естества пробуждается последняя, самая таинственная сила. Это не гордость и не жажда славы. Это темный, неодолимый инстинкт жизни, та сокровенная искра, что заставляет пальцы сжимать песок, а легкие — выкашливать горькую соль.
У Цезарио не осталось ничего. Но пока сердце делает свой тяжелый, болезненный укол, путь не окончен. Ему предстоит подняться и сделать первый шаг по чужой земле , ибо не остается иного выбора, кроме как пройти свой путь до конца.
Рай которого никогда небыло
© Copyright: Эдуард Быков, 2026
Свидетельство о публикации №226080201245
Свидетельство о публикации №226080201245
Рецензии