Зелёная тетрадь N28. 1

Часть двадцать восьмая
Исповедь

Марина Васильевна пригласила её на кофе. Регина смотрела на неё снизу вверх, как на икону. В её взгляде был восторг, смешанный с завистью. Они пили кофе, сидя за журнальным столиком, и Регина, как всегда, восхищалась её безупречным вкусом, карьерой, силой воли.

Комната Марины была такой же безупречной, как и её пиджаки. Белые стены, японская графика в тонких рамах, диван цвета слоновой кости. Регина, сидя в кресле, чувствовала себя неуместно, как ученица,  вызванная в кабинет директора. Она видела не только лоск, но и его цену: каждую вещь в этой комнате, каждую складку на диване будто мерили по линейке. И в этой безупречности таилась та же одинокая строгость, что и в её собственной, отвоёванной у хаоса квартире. Только здесь хаос был не в вещах, а спрятан где-то внутри.

— Регина Витальевна, вы просто невероятная, — сказала Марина, наливая кофе в фарфоровые чашки. Голос её звучал тепло, но в глазах, за стёклами очков, мелькал привычный, отточенный аналитический блеск. — Всегда такая… собранная. Всё у вас получается. И выглядите — сорок не дашь.

Регина почувствовала, как натягивается улыбка на её лице. Эта похвала была частью ритуала. Она взглянула на свои руки — не такие ухоженные, с короткими ногтями, приспособленными для работы, а не для красоты.
— Спасибо, Марина Васильевна. Но это только со стороны кажется. Жизнь у каждого со своей изнанкой.

— О, вы правы, — Марина отхлебнула кофе и поставила чашку ровно на блюдце, без единого звука. — Всё кажется гладким только издалека. Выскочила замуж на третьем курсе, блестящее будущее, сын профессора… На фотографиях он, правда, Аполлон. А жизнь в четырех стенах — это совсем другое дело.

«Остроумный и едкий одновременно. Эрудированный. И такой же холодный, как мраморная статуя», — мысленно добавила Марина. А вслух сказала:

— Да, был момент. И Агнесса родилась быстро. Через девять месяцев

Регина молча кивнула. Она не стала бы рассказывать о Михаиле, о его предательстве. Но в её памяти всплыл запах чужих духов на его пиджаке и то самое, банальное, унизительное прозрение. Да, подумала она. Мы все смотрим на чужие фотографии. И скрываем свои раны под одеждой.