Неряшливое присутствие Отсутствующего

Январь 2016 год.

Август  был  тёплый  и  ясный,  да  и  в  сентябре  погода  держалась  ещё  почти  летняя;  но  потом,  с  конца  сентября,  зарядили  дожди,  тучи  надолго  обложили  город.  С  крыш  текло,  ветер  усилился,  и  когда  я  однажды  проснулся  ранним  воскресным  утром  и  подошёл  к  окну,  то  увидел,  что  листва  на  деревьях  покрылась  пятнами  охры  и  перепрела  кое-где  так,  что  проступили  голые  ветви.  Я  какое-то  время  постоял  у  окна.  Странное  это  было  состояние  в  последние  месяцы - с  тех  пор  как  мы  вернулись  из  нашей  поездки  к  морю,  я  постоянно,  всякий  час  помнил,  что  осенью  Евгении  надо  возвращаться  домой,  но  помнил  об  этом  так,  как  мы  помним  о  многом:  о  том,  что  годы  проходят,  что  мы  стареем  и  что  мы  не  будем  жить  вечно.  Настоящее  всегда  оказывалось  сильнее,  оно  поглощало  все  мысли,  и  пока  Женя  была  здесь,  а  деревья  вовсю  зеленели,  такие  слова,  как  "осень",  и  "отъезд",  и  "прощание",  были  не  более  чем  бледные  тени  на  горизонте,  которые  лишь  подчёркивали  счастье  близости  и  пока  ещё  длящейся  совместной  жизни.

Я  смотрел  на  мокрое,  залитые  дождём  улицы,  на  покрытые  опавшими  тёмными  листьями  лавочки.  Туман,  как  бледный  вампир,  высосал  за  ночь  всю  зелень  из  листьев;  пожухлые  и  безжизненные,  они  бессильно  повисли  на  ветках,  и  каждый  порыв  то  и  дело  набегавшего  ветра  срывал  всё  новые  и  новые  листья  и  гнал  их  перед  собой, - и,  как  острая,  режущая  боль,  накатило  на  меня  внезапное  чувство  предстоящей  разлуки,  которая  была  близка,  которая  была  реальна,  так  же  реальна,  как  эта  вот  осень,  дохнувшая  на  деревья  и  оставившая  на  них  свои  охряные  следы.

-  Милая, - сказал  я  и  крепко  обнял  свою  подругу, - какое  это  чудо - прийти  домой  и  найти  там  тебя.  Для  меня  это  всякий  раз  как  приятная  неожиданность.  Когда  я  преодолеваю  последние  ступеньки  и  открываю  дверь,  я  с  ужасом  думаю:  а  вдруг  это  всё  неправда  и  тебя  нет?
Она  с  улыбкой  смотрела  на  меня.  Она  почти  некогда  не  отвечала,  когда  я  говорил  ей  что-нибудь  в  этом  роде.  Я  и  представит  себе  не  мог,  чтобы  это  было  иначе,  да  я  бы  и  не  вынес  этого - я  считал,  что  женщина  не  должна  говорить  мужчине,  что  любит  его.  У  неё  в  таких  случаях  становились  сияющие,  счастливые  глаза,  и  это  было  лучшим  ответом,  чем  любые  слова.

-  Мы  куда-нибудь  пойдём? - спросила  она,  прижавшись  лицом  к  моему  лицу.
-  Конечно, - ответил  я. - Сегодня  воскресенье,  мои  друзья  нас  пригласили  в  гости.
-  Во  сколько?
-  Через  два  часа.
-  Ну,  тогда  мне  пора  начинать  одеваться,  а  то  не  успею.  Ты  переоденешься?
-  Потом, - сказал  я, - я  ведь  делаю  это  быстро.  Посижу  пока  здесь.  И  я  уселся  в  кресле  у  окна.

Я  любил  потихоньку  сидеть  здесь,  наблюдая,  как  она  одевается.  Никогда  не  ощущал  я  всей  тайны  вечно  чуждой  нам  женской  природы  острее,  чем  в  такие  минуты  бесшумного  скольжения  её  перед  зеркалом,  когда,    священнодействуя  пред  ним,  она  впадала  в  эту  особенную  пристальную  задумчивость  и  самозабвенную  отрешённость,  когда  она  вся  отдавала  бессознательному  самоощущению  пола.  Невозможно  было  себе  представить,  чтобы  женщина  могла  одеваться,  смеясь,  и  болтая,  а  если  такое  бывало,  значит,  этой  женщине  недоставало  какого-то  тайного  и  невнятного,  вечно  ускользающего  обаяния.  Я  люблю  её  мягкие  и  в  то  же  время  ловкие  движения  перед  зеркалом;  до  дрожи  умиления  любил  наблюдать,  как  касается  она  волос  или  как  осторожно  и  чутко,  будто  копьё,  нацеливает  на  свои  брови  карандаш.  В  такие  минуты  в  ней  было  что-то  от  лани  и  гибкой  пантеры  и  что-то  от  амазонки  перед  битвой.  Она  переставала  замечать  что-либо  вокруг  себя,  её  лицо,  когда  она  внимательно  и  спокойно  подносила  его  к  зеркалу,  делалось  серьёзным  и  собранным,  и  казалось,  что  это  не  отражение  смотрит  на  него  оттуда,  что  это  две  живые,  настоящие  женщины  из  тьмы  тысячелетий  отважно  и  испытующе  вглядываются  друг  в  друга  своими  древними  и  всеведающими  очами.

Через  открытое  окно  вливалось  свежее  дыхание  вечера.  Я  сидел,  как  любил,  очень  тихо;  нет,  я  не  забыл  о  том,  что  было  под  вечер,  я  всё  помнил  точно,  но  когда  я  смотрел  на  Женю,  я  чувствовал,  что  тупая  печаль,  камнем  во  мне  осевшая,  вновь  и  вновь  захлёстывается  какой-то  дикой  надеждой,  как  они  сменяют  друг  друга  наподобие  странного  хоровода - то  печаль,  то  надежда,  то  ветер,  то  вечер,  то  красивая  девушка  среди  помноженных  зеркалом  светильников;  и  внезапно  меня  охватило  мгновенное  и  странное  ощущение,  что  это  и  есть  жизнь,  жизнь  настоящая  и  глубокая,  а  может  быть,  даже  и  счастье - то  есть  любовь  с  изрядной  примесью  горькой  печали,  страха  и  немного  прозрения.

-  Я  кое-что  переделала,  милый. Тебе  нравится  это  платье? -  она  покрутилась  около  зеркала.
-  Не  платье,  а  верх  совершенства, - сказал  я.
-  Но  ведь  ты  даже  не  взглянул  на  него?
-  Всё  я  вижу, - сказал  я,  зарываясь  лицом  в  её  волосы. - Платье  такое,  что  парижские  модельеры  умерли  бы  от  зависти,  если  б  могли  его  видеть.
-  Ах,  ты! - Она,  смеясь,  отодвинула  меня  своим  затылком. - Ты  в  этом  ничего  не  смыслишь!  Ты  хоть  замечаешь  вообще,  как  я  одета?
-  Я  замечаю  каждую  мелочь, - заявил  я,  устраиваюсь  к  ней  поближе.
-  Вот  как?  Тогда  скажи,  в  чём  я  была  вчера  вечером?
-  Вчера? - Я  задумался.  Я  и  в  самом  деле  не  помнил.
-  Так  я  и  думала!  Ты  вообще  почти  ничего  не  знаешь  обо  мне.
-  Это  верно, - сказал  я. - Но  ведь  в  этом  вся  прелесть.  Чем  больше  люди  знают  друг  друга,  тем  меньше  они  друг  друга  понимают.  И  чем  ближе  они  знакомятся  друг  с  другом,  тем  более  чужими  они  становятся.
-  Всё  это  верно  только  наполовину, - сказала  она.
-  Ну,  это  касается  любой  истины, - возразил  я. - Дальше  половины  нам  никогда  не  удаётся  продвинуться.  На  то  мы  и  люди.  Мы  и  с  половинными-то  истинами  умудряемся  делать  столько  глупостей.  А  знай  мы  истину  целиком,  мы  вообще  не  могли  бы  жить.

-  Что  это  с  тобой? - спросила  Женя. - Что-то  случилось?  Ты  ведь  никогда  ничего  не  рассказываешь  мне.  Я  о  тебе  знаю  так  же  мало,  как  и  ты  обо  мне.
-  Оно  и  к  лучшему, - сказал  я.
-  У  нас  всё  хорошо,  не  правда  ли? - спросила  она.
-  На  мой  взгляд,  просто  чудесно.
-  Как  хорошо,  что  ты  это  говоришь.  Я  тогда  в  это  верю.  Говори  это  чаще, - её  лицо  прояснилось.

Я  внимательно  посмотрел  на  неё.  Вид  у  неё  был  усталый,  под  глазами - тени.
-  Ты  грустишь?
-  Немного.  Ты  уже  заметил,  что  на  дворе  осень?  Мне  скоро  уезжать.
-  Но  ты  же  вернёшься?
-  Обязательно!  Ты  даже  не  успеешь  соскучиться.  Когда  я  вернусь,  мы  ещё  купим  чемоданы,  зайдём  в  бюро  путешествий,  а  потом  уложим  вещи  и  уедем  подальше  из  этого  холодного  города,  от  этой  осени,  от  этого  дождя.
-  Куда  же  отправимся? - спросил  я. - В  Египет?  Или  ещё  дальше?
-  К  солнцу,  милый,  куда-нибудь  к  солнцу,  на  юг,  к  теплу.  Где  растут  пальмы,  где  скалы,  и  белые  домики  у  самого  моря, и  агавы.  Но  может,  и  там  идёт  дождь.  Может  быть,  дождь  всюду.
-  Тогда  мы  просто  поедем  дальше, - сказал  я. - Туда,  где  нет  дождей.  В  тропики,  в  южные  моря.

Мы  никуда  не  поехали.  Потому  что  она  ко  мне  уже  не  вернулась.  Через  месяц  после  её  отъезда  меня  разбудил  телефонный  звонок.  Посреди  ночи  такой  всегда  неистов.  Воспринимается  так,  будто  некто,  схватил  арматуру,  крушит  весь  окружающий  мир.  И  я  как  представитель  цивилизации  должен  это  пресечь.  Низкий  мужской  голос  сообщил,  что  Женя  навеки  покинула  этот  мир.  Обладатель  голоса - её  муж.  По  крайней  мере,  так  он  назвался.  И  сказал,  что  жена  покончила  с  собой  в  прошлую  среду.  Затем  добавил:
-  Вот  я  и  подумал,  нужно  сообщить...так  или  иначе. - Так  или  иначе.  Я  не  услышал  в  его  голосе  ни  капли  сожаления.  Будто  он  зачитывал  текст  телеграммы:  между  словами  почти  нет  интервалов.  Чистое  уведомление.  Голые,  без  прикрас,  факты.  Точка.  Что  я  ему  ответил?  Что-то,  конечно,  говорил,  но  теперь  уже  не  припомню.  Затем  повисла  тишина - с  чем  её  сравнить?  Представьте  посреди  дороги  глубокую  яму,  и  с  обеих  сторон  двое  всматриваются  в  её  глубь.  После  неё  муж,  не  проронив  ни  слова,  выключил  телефон,  будто  заботливо  опустил  на  пол  хрупкую  вазу.  А  я,  как  был  в  белой  майке  и  синих  трусах,  так  и  остался  стоять,  бессмысленно  сжимая  свою.  Всё,  что  сообщил  её  муж,  я  принял  за  чистую  монету.  Усомниться  в  его  словах  у  меня  желания  не  возникло.  Я  не  знаю,  ни  почему  она  покончила  с  собой,  ни  каким  способом  оборвала  свою  жизнь?  При  всём  желании  выяснить  это  невозможно:  я  не  знал,  где  она  жила,  более  того - даже  не  знал  о  её  замужестве.  Как  долго  она  была  замужем?  И  вот,  в  завершение  всего  она  умерла.  О  чём  я  узнал  из  ночного  звонка  её  мужа.  Я  не  знаю  ни  место,  ни  способ,  ни  цель,  ни  причину.  Женя  просто  решилась,  и  рука  её  не  дрогнула.  Она  ушла;  и  никто  не  знает,  как  я  страдал  в  те  дни,  в  какой  глубокий  омут  погрузился.  Да  и  откуда  их  знать?  Я  и  сам  едва  припоминаю.


P.S.  Увидев  её,  он  сразу  же  отметил  не  свойственную  ей  прическу  и  две  новые  морщинки  в  уголках  нервных  губ.  Хотел  окликнуть,  но  мелькнула  мысль  -  не  стоит.  Странно,  всего  несколько  месяцев  назад,  ради  встречи  с   ней,  он  отдал  бы  всё.
Два  автобусных  сиденья,  полтора  метра  -  вселенная  -  и  совершенно  чужое  существо  на  другом  конце.  Умершее  чувство  подарило  новое  ощущение  -  полнейшее  безразличие. Он  отвёл  взгляд  и  стал  смотреть  на  убегающие  во  вчера  деревья.

Январь 2016 год.