Путешествие библиотекаря Томаша 1 - Две коробки

Как обычно в среду, Томаш инвентаризировал долги читателей по абонементам (синяя коробка) и по разовым запросам (желтая и гораздо меньшая).

Только что закончился учебный год, поэтому в синей коробке еще месяца четыре будет полно непогашенных талонов «программной» классики, удобного для рефератов нон-фикшн и школьных справочников – пока ученики ни получат новые задания и им ни придется возвращаться в библиотеку, выменивая утаенное на необходимое.

Желтая, вечно почти пустая, на этот раз вовсе содержала один листок с недописанным названием на немецком: «Вновь наилучшим образом упорядоченный и повсюду многажды исправленный затейливый Симплициус Симплициссимус [троеточие, троеточие] // Гриммельсгаузен Г.Я.К.», выдано Эльжбете Быстронь дня двенадцатого месяца мая сего года по запросу номер такой-то.

Томаш сразу вспомнил ее лицо – вытянутый бледный овал с посаженными к носу глазами, прячущимися за толстенными линзами в металлической оправе.

Рот пани Быстронь присутствовал на ее лице в сугубо анатомическом плане, стиснутый в полоску и практически незаметный беглому взгляду. Не исключено, что она была инопланетянкой – и, в добавок к этому, служила в каком-то научно-популярном журнале, занимаясь исследованиями, род которых ускользал из памяти Томаша подобно перепуганному ужу. Он не удивился бы, если ее специализация была тесно связана с черным юмором как разделом прикладной евгеники. Наверняка, существует фонд, выдающий гранты на это дело – с резиденцией в старом сытом городе менял в Альпах.

Последнее, что она предложила Томашу для рекламы библиотеки, когда тот пожаловался на спад интереса к чтению – это проводить на ее крыльце публичные казни с потрошением и прочим необходимым для подготовки интересных докладов по биологии. Трудно было не согласиться с тем, что как способ привлечь внимание… При этом пани Быстронь имела зловеще-серьезный вид, так что холодок пробирал. Ее легко было представить участницей состязаний «Вскрытие на время» или «Наведи ужас».

Несколько раз в год эта колоритная дама заказывала в библиотеке что-то необычное, на ожидание чего уходили месяцы, и что неизменно ею возвращалось в срок обернутым в целлофан и с бумажными закладками в нескольких местах. Данный факт заставлял подозревать, что заказанное действительно прочитывалось. Как библиотекарь со стажем, Томаш отрицал то, что люди вообще способны читать, если их не заставляют учителя. Пани Быстронь лишала его этой уютной иллюзии.

Еще некоторое время Томаш сидел за своим столом почти неподвижно, глядя в открытое окно одноэтажного похожего на приплюснутый амбар здания муниципальной библиотеки города Жданц (12 тысяч 854 жителя вида homo sapience, Эльжбета Быстронь, не менее 50 тысяч кошачьих, плюс неопределенное число белок).

Первая неделя июня выдалась солнечной и жаркой. За окном над зеленью барражировали глянцевые жуки, суетились пчелы. Шелестели кронами липы. Невидимый за домами, с железнодорожной станции с шумом начинал движение соловый от полуденного зноя поезд – один из полудюжины, проходивших днями сквозь городок. С севера на юг… С юга на север…

Тут Томашу подумалось, а он был весьма склонен к размышлениям, что у библиотекарей должно быть какое-то коллективное alter ego – не исключено, прописанное в неких залежалых инструкциях времен Наполеоновских войн, которые ему по какой-то причине не довели для ознакомления.

В этот сонный тягучий полдень ему остро захотелось превратиться во что-то новое, при этом не утратив связь с настоящим; пробежаться вдоль листа Мёбиуса, чтобы посмотреть на мир с другой стороны зеркала, а затем вновь вернуться в привычное обжитое – обновленным, богатым впечатлениями и бодрым…

В памяти ни к месту возникла иллюстрация повести Франца Кафки, в которой несчастный коммивояжер оборачивается вдруг насекомым – и все расстроила: становиться членистоногим Томаш не желал совершенно, и пока такая вероятность не исключалась, решил ни во что не превращаться.

После этого бездвижного путешествия он глянул на роскошные старинные часы на стене, вечно вравшие, но от этого не менее ценные, затем громко хлопнул в ладоши, словно беря точку отсчета, и поднялся из-за стола.

Таким образом, по прошествии неполного часа обе коробки были возвращены в стеллаж – и так мы с Томашем Завадски от начала и до конца прошли путь Инвентаризации Долгов, поскольку с содержимым синей коробки буквально ничего невозможно было поделать, кроме того, чтобы запастись терпением, а квиток пани Быстронь в желтую попал по ошибке все на свете путающей помощницы Хельми Куаксон.

Последняя, будь она допущена к Мирозданию, легко бы поменяла местами людей и головоногих, скрепы и скрепки, чистоту и частоту и вообще все, что как-либо могло быть перепутано или переставлено. Просто по рассеянности.

Такова была пани Куаксон – «пятидесятипроцентная» девушка Томаша, поскольку об этом знал только он, тогда как сама Хельми не имела ни малейшего понятия о его любовных притязаниях и уже более года жила с неким торговавшим велосипедами господином Ф. на соседней улице.

Господин этот, к слову скажем, был весьма под стать подруге в плане созидания беспорядка в предметах, казалось бы, вакцинированных от хаоса своей сутью. Например, два термометра никогда не показывали температуру тела господина Ф. с разницей менее полградуса. Страшно было представить, что он мог устроить на космической станции одним лишь своим присутствием.

Томаш вышел из библиотеки, оставив ее на попечение верной и недосягаемой Хельми, и пройдя сквозь заросший сад, скоро оказался на длинной набережной, тянувшейся вдоль реки через весь город и даже чуть за его границы к югу от теплиц пана Одышека, доходя до безымянного дачного поселка.

Несмотря на зной, идти было легко. Томаш любил лето и любил летнюю одежду – тонкую, просторную и слегка бесформенную. На нем были парусиновые тенниски, замечательные льняные брюки и приличная официальному лицу тонкая хлопковая сорочка, не обремененная галстуком, зато с платком в нагрудном кармане. Платок этот очень скоро перекочевал на голову, защищая Томаша от солнца.

Надо не забыть зайти за продуктами, напомнил он себе, миновав пешеходный мост возле станции, когда его взгляд нечаянно упал на ряд лавок и павильончиков, торговавших съестным.

С ним действительно такое случалось: когда уже было поздно что-то предпринимать, он нередко обнаруживал, что его холодильник пуст и остается только два варианта – вдруг набиться к кому-то в гости (но к кому?!) или поискать что-то завалявшееся на кухне. Поскольку завалявшемуся тоже нужно было откуда-то появляться, то шансы его найти экспоненциально угасали от раза к разу. Если бы после восьми вечера в этом городке работало хоть одно заведение…

Так он шел и шел, погруженный в мысли и созерцания, и сам того не заметив вышел к берегу океана.

Конечно, никакой набережной уже не было в помине; большую часть пути он преодолел по каким-то лесистым дебрям и по камням, иной раз теряя реку из вида, ориентируясь только на шум воды. Его туфли пришли в негодность, нижняя часть брюк была перепачкана, а платок вовсе испарился. Сколько времени прошло, неизвестно; ему казалось, не больше часа, от силы двух.

Он не чувствовал усталости или неудобства. Не исключено, что Томаш прошел бы и по водной глади залива, если бы его не вывело из задумчивости шумное столпотворение, происходившее на отлогом галечном берегу.

Весь он был покрыт ящиками, баулами, канатами, сходнями и людьми самых разных типов – от надменных принципалов до суетящихся коротышек в цветных жилетах, от которых, судя по всему, и происходила большая часть шума. Какие-то здоровяки несли и тащили волоком груз. Кто-то забирался по сходням в шлюпы.

Возле мыса в рейде ожидало несколько кораблей самого престранного вида, каких-то бочкообразных дощатых парусников, которые не имели много общего с виденными Томашем судами, но, очевидно, выполняли ту же функцию, то есть неким образом держались на воде и могли преодолевать расстояния.

Один из коротышек окликнул его:

– Эй, чудило! Ищешь кого?

Создание было ростом в половину взрослого человека и сидело на большом деревянном ящике, пахнувшем смолой. Его ноги в грубых башмаках не доставали до земли. Рядом на тряпице был разложен его обед, что-то вроде маленьких круглых пирожков, фиолетовая луковица и стоял глиняный кувшин, из которого поднимался пар.

– Нет, – ответил Томаш.

– Тогда чо тут делаешь? – прищурился коротышка. – Не в курсах, что происходит?

– А что происходит?

– А на что похоже? Грядет воздаяние, типа того. Швах. Все спасаются.

Коротышка отправил в рот пирожок из запил его из кувшина.

– Хочешь? – протянул он Томашу луковицу.

– Нет, спасибо.

– Как хочешь. Не люблю их.

– Что за день воздаяния?

– Не день, а просто – воздаяние. Говорю, швах, кирдык, надо уходить. Ты вообще откуда взялся такой? На вид какой-то мозгляк.

– Давай луковицу, – раздраженно ответил Томаш. – Я расскажу тебе, а ты мне, идет?

– Лады, – откликнулся коротышка. – Ты первый.


Далее http://proza.ru/2026/08/09/1002