Вид на жительство

...Во время учебы в Афинах приходилось каждый год посещать высотное здание в стиле брутальной неоклассики, с зарешеченными окнами, на проспекте Александры. Там находилось Управление по делам иностранцев, выдававшее и продлевавшее виды на жительство.

...Из каморки с грязно-желтыми стенами, по которой - на столе, на полу - разбросаны скоросшиватели с документами, выходит чиновник неопределенного возраста в белой сорочке. Он несет с собой два десятка разноцветных картонных папок, кладет их на столик в коридоре и выкрикивает имена и фамилии, коверкая их. Оглашенные забирают свои документы и направляются к окошкам напротив, у которых уже очереди. Пока он занят выяснением правильного произношения отчества какого-то албанца, можно подойти к столику и, покопавшись, забрать свое "дело". Однажды я так и поступил, но в этот раз повезло - мою фамилию назвали чуть ли не четвертой.

Хотя на дворе - конец двадцатого столетия, терминалов для выдачи талонов на очередь в Управлении по делам иностранцев нет. Информационных табло - тоже. Нет даже кресел, чтобы не толпиться, а проводить томительное время ожидания с минимальным комфортом. Все эти удобства уже имеются в греческих банках, но государственные учреждения тогда еще не считают необходимыми подобные новшества.

...Вот, прорезая ряды низкорослых, изможденных выходцев с Востока и худых, с дикими, горящими взглядами представителей Балканского полуострова и Восточной Европы, высоко подняв синий паспорт с орлом и молниями, тараном движется адвокат одного американца. Тот, в темно-синем костюме, белой сорочке и голубом галстуке, шагает следом. И у адвоката, и у его клиента на лице - отблески торжества демократии. Грек-полицейский за окошком резким окриком разгоняет ратующих за соблюдение порядка в очереди арабов и жестом приглашает выкрикивающего "Юнайтид Стейтс!", "Юнайтид Стейтс!" адвоката пройти вне очереди.

На секунду помещение погружается во тьму - не хватает даже встроенных в потолок квадратных светильников с люминесцентными лампами. Абрикосово-голубой цвет стен превращается в нечто хаки-болотное. Это облако застлало солнце, и тухнут  оконца позади полицейских, выдающих справки. Наступила темень.

Передо мной - эбонитовая африканка, высокая, стройная. Ей едва минуло восемнадцать. Толстяк в полицейской форме с обвислыми жирными щеками - настоящий бульдог, принимает стойку при виде такой красавицы ("мужчины влюбляются, а не любят").

Начинается разговор на английском. Разительный контраст между диалогом, который происходил ранее, когда на месте африканки находился бледный, небритый курд.

- Ты откуда?

- Из Курдистана.

- Разве есть такое государство?

- Есть.

- Где же твой паспорт?

- У меня его нет, есть карта беженца.

- Ты говоришь: государство Курдистан, а у тебя нет паспорта. Что это за государство, которое не выдает паспорта?

Унизительная сцена с участием курда заканчивается тем, что ему приходится отправляться восвояси - за новыми свидетельствами, которые требовались для предоставления вида на жительство.

Совсем по-другому протекает беседа бульдога с африканкой.

Она четко и лаконично отвечает на все вопросы. Все нужные справки она предоставила. А какой у нее грамотный, чистый язык! Чего не скажешь о полицейском - он общается на ломаном английском, спрягая падежи и склоняя глаголы.

Мне становится стыдно - в моем понимании представитель государства обязан служить ориентиром и быть на несколько уровней выше рядовых граждан. Да, следует признать, что в ранней молодости я был идеалистом....

После африканки приходит моя очередь. По тону, манере выражения понимаю, что бульдог - ревностный приверженец греческих правых, шовинист, пренебрежительно относящихся к иноземцам и представителям нацменьшинств, для которого не имеющий определенной профессии, готовый на все ради денег мигрант и студент-иностранец, получающий стипендию и знающий историю конкретной страны лучше многих аборигенов - все одно. Вспоминаю, что буквально на днях один молодой афинянин, ранним утром, без причины подстрелил со спины одного пакистанца - тот, семейный человек, направлялся на работу. Не знаю, как для других, но для меня - удар без причины, да еще со спины, есть признак наличия психических отклонений у наносящего его.

Итак, ясно осознаю, что, несмотря на наличие всех необходимых справок, свидетельств и прочих документов, бульдог, будучи ленивым южанином и примерным националистом, отправит меня на поиски новых, ненужных бумажек. А учеба в греческом университете мне важнее и дороже, чем бессмысленная трата времени на путешествия по тупиковым закоулкам греческого бюрократического аппарата.

И я, внезапно для самого себя, начинаю восхвалять бульдога, пока он просматривает мою папку.

- Как вы говорите по-английски! Я уже второй год в Греции, а так по-гречески не говорю, как вы - по-английски.

- Да, да, - он удостаивает меня взглядом, - греческий - язык трудный.

И, спохватываясь, добавляет:

- Но и английский язык - не из легких.

- Верно, - поддакиваю я этому сомнительному высказыванию, - а все же, как вы бегло на нем говорили. Она за вами не поспевала.

- Да куда ей. Кто их там, в Африке, будет учить английскому?

- Вот, вот.

- А ты из Армении?

- Да.

- Вы на каком языке говорите? Не на английском? На армянском?

- На армянском (приходилось видеть тупых людей, но не было еще предела совершенству).

- Вы тоже древняя нация. У вас же это... Геноцид.

Ну, положим, среди моих предков никто шею под нож не подставлял, ибо не страдал от страха брать в руки оружие. Поэтому тема Геноцида меня эмоционально не задевает. И я отвечаю разъевшемуся чиновнику в форме:

- О нас еще Ксенофонт писал, Геродот и Страбон тоже.  Арам Хачатурян, композитор, дирижировал в в Одеоне Ирода Аттического.

Человек за стеклом замирает. Опа! В школе они проходили и Ксенофонта, и Геродота, и Страбона. Но что он о них сейчас помнит из школьного курса? Да ничего. Когда в последний раз он был на Акрополе, с которого можно видеть Одеон? Разве ему это нужно? Что ему надо? Отдохнуть после работы, попить пиво вечером, переспать, а потом поссориться с подружкой, а утром - купив фраппе, снова на работу. А тут чужестранец упоминает такие имена. Стоит напрячься... и побыстрее закончить этот разговор.

В то же время ему лестно, что я упоминаю имена тех его соотечественников, которые жили и творили тогда, когда предки подавляющего большинства существующих ныне наций продолжали заниматься подсечно-огневым земледелием и понятия не имели об алфавите.

Поэтому он не придирается к пакету моих документов, а просто пропечатывает серую книжечку, называемой "разрешением на пребывание", передает ее мне и, небрежно и покровительственно пожелав мне успехов в учебе, зовет следующего.