Запрос 7 462 133

1

  Кабинет пах деньгами. Не бумажными — не теми, что уже лет сто как пылятся в музеях, а деньгами-состоянием. Запах чистого кислорода, ионизированного воздуха и абсолюта.

  Седой, как лунь, но с лицом, подтянутым нано-лифтингом, мужчина сидел в кресле, которое стоило дороже, чем квартал в его родном спальном районе, который снесли ещё в двадцатых. За широким панорамным окном простирался город-пирамида, переливающийся голограммами, но Дмитрий Сергеевич смотрел не туда. Он смотрел в пустоту перед собой. Туда, где висел интерфейс «Желатель-Про».

  Он родился в 1973. Когда пахло дешевым бензином А-76, «Примой» и потом. Сейчас пахло стерильностью. Технологии позволяли всё. Абсолютно всё. Хочешь стать богом — пожалуйста, только выбери пантеон и пакет услуг. Хочешь любовь — закажи био-синтез идеального партнера с памятью всех твоих бывших, только без их недостатков. Хочешь власть — купи акции планетарного совета.

  И вот он сидел, владелец этой корпорации, этот «удачливый бизнесмен» (как окрестили его в жёлтых таблоидах), и не знал, чего хотеть. Это было похоже на публичный дом, куда он ходил в лихие девяностые. Тогда это было круто — выбирать девушку по каталогу, чувствовать себя на коне. Теперь это было не круто. Теперь круто было, чтобы желание исполнялось сейчас. Мгновенно. Без этой томной прелюдии ожидания.

  Он почесал переносицу. Список желаний был пуст. И это пугало больше, чем дефолт 98-го.

2

  Искин скучающе мерцал. «Желатель-Про» мог сгенерировать тысячу вариантов на основе его биоритмов, но Дмитрий Сергеевич блокировал этот функционал. Он хотел придумать сам. Это был его последний оплот человечности — право на спонтанный каприз.

  Он перебирал в голове глобальное: завоевать Марс? Скучно, уже все тропы протоптаны. Стать бессмертным? Да он уже, по сути, бессмертный, каждые десять лет меняет тело, как перчатки. Отменить смерть как явление? Бюрократическая волокита, протоколы OОН.

  Мысли текли вязко, как старый мёд. И вдруг, среди этого информационного шума, что-то щелкнуло. Нейрон, который не использовали лет пятьдесят, вдруг ожил и выдал образ. Зеленое платье. Ветка сирени у школы. И улыбка.

  Он даже зажмурился. Вот же наваждение.

  Он не помнил её лица четко. Только глаза. И запах духов «Красная Москва» — дешевых, но тогда казавшихся вершиной парфюмерии. Света. Или Лена? Черт, он забыл имя. Он помнил только ощущение: унизительная, сладкая боль первой влюбленности. Он, красавчик-десятиклассник, стройный, с шевелюрой, был влюблён по уши. Она была из параллельного класса. Чуть старше. Или младше? Неважно.

  Он тогда был нищим сорванцом. Отец пил, мать выбивалась из сил. Он носил штопаный свитер и воровал яблоки в соседском саду, чтобы угостить её. Она смеялась. Но смотрела на старшаков — на тех, у кого были «джинсы» и магнитофон «Весна». Они курили за школой и говорили о жизни. А он, Димка, был просто красивым мальчиком. Подарок, но не серьёзно.

3

  Почему она не дала ему? Этот вопрос, сформулированный сейчас с грубой прямотой старика, эхом отдался в сознании. Тогда он не задавался им так цинично. Тогда это была Тайна. Не космическая, а земная, с кровью и слезами. Она водила его за нос всё лето. Они целовались в подъезде, она позволяла ему трогать себя через тонкую ткань платья, но всякий раз, когда дело доходило до главного, она отстранялась. «Ты ещё маленький», — шептала она, глядя на него сверху вниз. — «Ты красивее их, но с тобой нельзя».

  И вот он — Дмитрий Сергеевич. Его состояние измеряется в квинтиллионах кредитов. Он купил и «Красную Москву», и фабрику, где её делали, и, наверное, мог купить ту планету, где росла та самая сирень. Но он так и не знал ответа.

  Почему?

  Или он знал? Всю жизнь он доказывал, что ему «можно». Он строил империю, долбил конкурентов, покупал судей, женщин, политиков. Каждая его сделка была криком: «Я могу! Я достану!». И вот он достал всё. Кроме того лета.

  Он хмыкнул. В базе данных «Абсолют-Архив» есть всё. Любой гражданин, прошедший хоть раз цифровую паспортизацию, оставил след. Он щелкнул пальцами: Искин ожил.

— Запрос: личное дело гражданки, моя одноклассница, школа № 33, 1990 год. Город Н. Хроники. — голос его сел.

  Искин мигнул. Тысячи совпадений. Он уточнил параметры: «Зеленое платье, сирень, имя Света или Лена».

  Машина выдала единственный результат. Фотография. Мгновение — и он увидел её. Старую, седую, с обвисшей кожей, в инвалидном кресле (старые хроники показывали, что она отказалась от модернизации организма, так, чудачка). Она жила где-то в глухой провинции, в заповеднике «старой России».

  И тут его осенило.

4

— Искин, включи режим «Виртуальное Путешествие в Прошлое». Мне нужен прямой контакт с её аватар-копией в момент времени: май 1990 года, двор школы.

  Он не хотел идти к ней сейчас, в её дряхлость. Он хотел вернуться туда, где он был красивым, но нищим. Где он был тем Димкой. Он хотел спросить у той Светы/Лены. Сейчас, когда у него есть сила, власть, статус — что она скажет сейчас, глядя в глаза тому мальчику, если он войдет в её воспоминания, как цифровой призрак?

  Он надел шлем. Система вывела настройки. Он выбрал образ себя — молодого, статного, с копной темных волос, в мятой рубашке. В руке — букет сирени, который он нарвал в том самом палисаднике.

— Имитация запахов включена, — проговорил искин. — Тактильная обратная связь — 100%.

  Он зажмурился. Открыл глаза.

  Он стоял в школьном дворе. Пахло асфальтом, нагретым на майском солнце, и той самой сиренью. Сердце его — старое, пересаженное, кибернетическое — вдруг сделало кульбит, которого не должно было делать по инструкции.

  Она стояла у входа. Молодая. Смешная. В том самом сарафане.

— Привет, Димон, — сказала она, улыбнувшись той же ямочкой на щеке. — Опять с цветами? Ты как неандерталец, честное слово.

  Он подошел. Сейчас, будучи Дмитрием Сергеевичем, он мог сорвать голос, приказать, потребовать. Но он увидел её глаза. Такие же, как вчера, как пятьдесят лет назад. И спросил, глотая комок:

— Света… Лена… Неважно. Почему тогда? Я ведь любил тебя. Ты ведь знаешь. И ты хотела меня. Но ты ушла к этому Виталику из 11-го «Б». Он был дурак и наглый. Почему ты не дала мне шанса?

  Девушка, призрак, модель нейросети, основанная на её юной личности, удивленно наклонила голову. Она не помнила этого разговора в оригинале, но система достраивала логику.

  Она вздохнула, как настоящая.

— Дим, ну что ты глупости спрашиваешь? Ты… — она замялась, теребя ленту в волосах. — Ты был слишком хороший. Красивый. Как ангел. А с тобой не построишь жизнь.

— Это чушь! — рявкнул он, чувствуя, как в висках стучит программа «Адреналин». — Я теперь богаче всей этой школы!

— А ты тот же Димка? — вдруг тихо спросила она, прищурившись. — Ты всё такой же? Романтичный?

  Он замер. Этот вопрос поймал его врасплох. Он хотел сказать «да», но вспомнил контракты, залоговые квартиры и трупы конкурентов, которые он заказывал в 2000-х.

— Я… я добился. Я доказал, — прошептал он.

— Ты не понял, — покачала она головой. — Виталик взял меня силой. Нагло. Грубо. И я пошла за ним, потому что он был уверен. Мне было с ним не страшно потеряться в этой жизни, потому что там и терять-то нечего. А с тобой, Дим… ты бы всё по полочкам разложил. Ты бы любил меня так, что задохнуться можно. А я хотела просто жить. Ты слишком сильно хотел. Ты пугал меня своей одержимостью. Поэтому я не дала.

  Система подала предупреждение: «Эмоциональная нагрузка критическая».

5

  Дмитрий Сергеевич отключил шлем. Он выпал из кресла на пол, хватая ртом воздух, снял с себя нанопленку, сдирающую иллюзию молодости.

  Он был старым. Он был седым. Он был богатым, как фараон.

  Всё, что он делал последние сорок лет — покупал дома, женщин, лоббировал законы, строил небоскребы, — всё это было одним гигантским «НЕТ» на тот вопрос, который она задала ему сейчас в симуляции.

  «Ты пугаешь».

  Он не доказывал ей, что он «можно». Он пытался уничтожить в себе того мальчика, который любил слишком сильно. Потому что, если бы он признал, что тот мальчик прав, ему пришлось бы признать, что вся его империя — это туалетная бумага. Что он всю жизнь выстраивал стены, чтобы спрятать внутри ту самую ранимую душу, которую отвергли в школьном дворе.

  Он встал, тяжело дыша, и подошел к окну. Город-пирамида простирался перед ним, как на ладони. Он купил этот город. Он купил этот мир.

  И тут, глядя на отражение в стекле, он понял, что на самом деле хочет.

  Не власти. Не женщины. Не денег.

  Он хочет переписать историю. Он хочет, чтобы технологии исправили ту единственную ошибку, которую допустил Бог или эволюция в 1988 году. Он хочет, чтобы она дала.

  Но в отражении, поверх его седой головы, вдруг проявилась гравировка на стекле. Строчка, которую он не замечал раньше. Там, где лазер вырезал номер офиса, кто-то (или что-то) дописал маркером, старым, деревянным, как в школе:

«Димка, ты дурак. Она была моя сестра. Мы хотели тебя проверить. Ты пришёл к ней с цветами, а я смотрела из-за угла и ждала, пока ты начнешь настаивать. Я хотела, чтобы ты взял её силой. Тогда бы я поняла, что ты мужик. Но ты стоял, как столб, и читал ей стихи. Ты не смог взять. Поэтому мы выбрали Виталика — он хотя бы не рефлексировал. Это была жестокость, но это была школа жизни. Ты её не прошел.

P.S. Это была не Света. Это была я. Лена. А ты даже имя перепутал в своем запросе».

  Дмитрий Сергеевич медленно повернул голову. В углу кабинета, где раньше стояла пустая стойка для голограмм, сидела пожилая женщина. Не та, которую он искал. Другая. Та, что сидела в инвалидном кресле в глубинке, была подставной базой данных, которую он создал сам, когда искал, на всякий случай, чтоб не вычислили.

  А здесь, в его самом охраняемом офисе, стояла живая Лена. Она проникла сюда не через технологии, а через черный ход, который знала только она. Потому что она была его первым инвестором в 90-х. Она не выходила из тени.

— Ты хотел спросить, почему не дала? — хрипло прошептала она. — А ты попроси сейчас. Я — здесь. Я пришла. Только я уже старая, и мне не нужны твои корабли и миллионы.

  Он сглотнул. Циничная реальность ударила по мозгам. Он не искал правду. Он искал оправдание. А правда была проще: она дала ему шанс быть мужиком тогда, но он выбрал роль поэта. И теперь он богат, но в своем же офисе он — тот же испуганный мальчик.

— Хочешь свой ответ? — спросила она, подходя ближе. — Не «почему», а «зачем» я променяла тебя? Затем, чтобы ты стал тем, кем стал. Если бы я дала тебе тогда, ты бы успокоился. Ты бы стал дворником и стихи писал. А так — ты бежал сорок лет. Спасибо мне.

  Он не выдержал, рассмеялся. Сухо, каркающе.

— То есть ты намекаешь, что я всё это построил из-за того, что мне не дала какая-то школьница? Это смешно.

— Это трагедия, Дим, — ответила она, глядя ему в глаза. — Но теперь, когда ты всё знаешь… загадай желание. Твое последнее, настоящее.

  Он посмотрел на интерфейс «Желатель-Про». Там все еще горел пустой экран. Все технологии мира были в его руках.

  Он медленно, с наслаждением, стер свой профиль. Удалил доступ. Империя рухнула в ту же секунду, отключилась подача кислорода, завыли сирены. Но он взял её за руку, старую, морщинистую.

— Моё желание, — сказал он, улыбаясь. — Я хочу узнать, какого это — проиграть. Прямо сейчас. И я хочу, чтобы ты была рядом, как тогда, в подъезде.

— Поздно, — усмехнулась она. — Но мы можем попробовать. Хотя бы до прихода охраны.

  Он, великий бизнесмен, седой, как лунь, прижал её к себе и прошептал:

— А ты дашь мне умереть красивым?

— Нет, — ответила она, гладя его по голове. — Ты умрёшь счастливым. И это единственное, что нельзя купить.

  Они стояли среди рушащегося технологичного рая, и впервые за пятьдесят лет он смотрел не на экран, а в глаза.

  И в этом было исполнено главное желание, которое не подвластно ни одному алгоритму — желание быть собой. Настоящим. Пусть и всего на пять минут…