Зимний поезд

Фируз Мустафа


ЗИМНИЙ ПОЕЗД
(рассказ)

  Хотя морозы северных степей пробирали до костей, вагоны пассажирского поезда, а вместе с ними и уютные купе, были натоплены так хорошо, что многим отправившимся в путь приходилось менять зимнюю одежду на более лёгкую. Пассажиры, выходившие в узкий коридор вагона, чтобы взглянуть наружу сквозь разрисованные инеем стёкла, тут же закуривали, щёлкали семечки, перебирали чётки, прохаживались взад-вперёд, мешая бегающему туда-сюда проводнику со стаканами, тарелками и блюдцами в руках и выслушивая его сдержанные замечания. Проводник был мужчиной средних лет — худощавым, с волнистыми седеющими волосами, падавшими на лоб, и слегка хмурым выражением лица. Почему-то его движения, да и весь внешний облик, манеры поведения напоминали многим пассажирам актёра, добросовестно исполняющего свою роль — скорее всего трагическую, — чьи жесты и интонации невольно вызывают у зрителей улыбку. Почему? Отчего? Вероятно, объяснить это было непросто. Ясно было одно: в отличие от привычных для пассажиров нахальных, болтливых и грубых проводников, он говорил со всеми в одном тоне — на «вы», сдержанно и твёрдо, отличался опрятностью и, возможно, именно поэтому казался человеком сцены.
  В первые часы пути некоторые избалованные пассажиры, стараясь подчеркнуть своё превосходство, громко выкрикивали требования. Однако, столкнувшись с деловым и серьёзным отношением проводника, вскоре меняли тон и переходили от приказов к просьбам, а то и к мольбам.
  За окнами вагонов, между свисающими сосульками, стремительно мелькали заснеженные степи, серые леса, небольшие деревни и посёлки. Всё это больше напоминало театральные декорации, чем живые пейзажи: будто по ту сторону стекла поля, леса и дома были временно расставлены вдоль пути и вот-вот эти «игрушки» уберут.
  Поезд, словно стрела, рассекал суровый северный мороз, а пассажиры в тёплых, мягких купе вели счёт минутам, превращавшимся в часы, снова и снова прикидывали расстояние до пункта назначения, изредка спрашивали у проводника с волнистыми седеющими волосами, название очередной станции и, словно тем самым укорачивая путь, обретали внутреннее равновесие.
…Он уже давно — очень давно — ездил по этим дорогам туда и обратно, так и эдак, на поездах; врезал в память названия станций, «сломал спину» на тысячах и сотнях тысяч километров пути, проводя месяцы и годы на колёсах. Поначалу он ненавидел свою профессию: что может быть хуже, чем делить дорогу с пьяницами, драчунами и бродягами? Но со временем привык к своему ремеслу — ведь не все пассажиры были случайными людьми. Сколько знаменитостей перебывало в его вагоне! От певцов с мировым именем до министров. Люди, к которым другие годами не могли пробиться, пили его чай, пожимали ему руку, расспрашивали о жизни. Конечно, хватало и высокомерных чиновников, мчащихся на своём служебном «коне», но что поделаешь — жизнь есть жизнь… Как и в жизни, в поезде встречались разные люди: и хорошие, и плохие.
  Все купе были заняты. По его расчётам, в вагоне оставалось лишь одно свободное место, да и на него билет был продан заранее. Нет, никакой новый пассажир на это место прийти не должен был: в купе, где был оформлен один билет, находилась всего одна женщина. Эта пассажирка за час-два до отправления поднялась в вагон в сопровождении двух мужчин и прошла в своё купе. В этот момент в коридоре появился начальник поезда, привёл себя в порядок, осторожно постучал и, попросив разрешения, вошёл внутрь. Выйдя вскоре, он подошёл к проводнику и тихо предупредил:”Будь внимателен к даме. Человек она непростой, занимает большую должность”.  Выходило, что два билета в купе были взяты специально для неё. Значит, до конца пути она будет одна. Что ж, хорошо. Обязанность проводника — служить пассажирам, а тут ещё и пассажирка с положением, к тому же женщина. Лица её он толком так и не разглядел. Провожавшие — двое молодых мужчин — занесли в купе пакеты, пожали ему руку у двери, затем вышли на перрон и помахали вслед через окно вагона.
  Вообще-то для проводника не имело большого значения, кто именно его пассажиры и каковы они. Главное — чтобы человек был воспитанным и порядочным. За годы службы ему доводилось видеть всякое: и драки, и пьяных, вытаскивавших ножи и пистолеты, и тех, кто приставал к женщинам и детям. Чего уж там — попадались и настоящие бандиты…
  В прежние годы, в молодости, на этих колёсах ему не раз признавались в любви… Эх, да что говорить. Видно, жизнь и впрямь похожа на поезд: чем быстрее крутятся колёса времени, тем ближе человек к конечной станции. Поезд, дойдя до вокзала, может отправиться обратно, а жизнь — от последней станции, от последнего вокзала — уже не возвращается…
  Почтенная пассажирка дорогого купе ни о чём проводника не просила и, по всей видимости, вовсе не собиралась этого делать. Может, ему самому постучать и осведомиться, не желает ли чего-нибудь уважаемая дама? А вдруг это будет некстати? Вполне возможно, что та самая женщина — с головой и лицом, плотно укутанными пёстрым платком, в дорогой меховой шубе, статная, полная, — уже спала на своей мягкой постели. Не ровён час: хотел как лучше — а выйдет как хуже, навлечёт на себя её гнев.    Нет, стучаться в дверь незнакомого человека — да не просто человека, а высокопоставленного, к тому же женщины, — было слишком рискованно.
  Он не был трусом. Но за долгие годы службы повидал всякое и немало шишек набил. Недавняя сцена, когда начальник поезда, словно ребёнок, робко входил и выходил из купе, а затем предупреждал его, говорила о многом. Дело было не только в должности дамы: она могла оказаться и злопамятной, и вспыльчивой. Одним её словом сколько таких, как он, мужчин могли лишиться работы и куска хлеба…
  Проводник не собирался навлекать на себя гнев женщины, чьё лицо он толком не разглядел и чьего характера не знал. Его окликнули: это был лысый мужчина, давно расхаживавший взад-вперёд по узкому коридору, — он просил чаю.
  Проводник подал пассажиру чай и прошёл в свою маленькую служебную каморку. Он накинул висевший на стене розовый халат, взял большой совок с короткой ручкой и принялся «кормить» огромную печь, отапливавшую вагон. Брошенные в топку глыбы каменного угля с треском вспыхивали и краснели, словно раскалённые монеты; вокруг заплясали искры.
  Вернувшись в комнату, он снял халат, взглянул в зеркало, стоявшее на металлическом шкафу, пригладил расчёской взъерошенные седеющие волосы и вышел в коридор.
  Большинство пассажиров уже забралось в свои «гнёзда». Из одних купе доносился сухой стук костяшек домино, из других — звонкий смех.
  Дверь того самого купе, которое не давало проводнику покоя, теперь была приоткрыта: видно, пока он «кормил» печь, дама либо выходила в коридор, либо просто решила впустить свежий воздух.
  А может, она хотела о чём-то его спросить? Или почувствовала недомогание и пожелала чаю?
  Проводник, словно его начальник, на цыпочках, робко, с колотящимся сердцем подошёл к полуоткрытой двери, тихо прочистил горло и, наклонившись вперёд, заглянул внутрь. Женщина включила ночник и просматривала стопку газет, разложенных на столике. В молочно-прозрачном свете лампы стёкла её очков поблёскивали, словно осколки льда; в этом блеске было что-то по-настоящему холодное. Может, так ему лишь показалось, но по телу проводника пробежала волна озноба.
  — Добрый вечер… Простите… может быть, вам что-нибудь нужно… Чай, например…
  Ответ был кратким:
  — Спасибо… Нет, необходимости нет… Впрочем, да, хорошо. Минут через пять-десять можно будет выпить чашку чая.
  — Хорошо… Будет сделано…
  Женщина взглянула на мужчину поверх очков, прищурилась. Силуэт его она различала отчётливо, но лицо разглядеть толком не смогла. Затем вновь углубилась в газеты. Её густые каштановые волосы спадали на плечи.
  Мужчина словно окаменел у порога: ноги не слушались, он не мог сдвинуться с места.
  Женщина сквозь ледяное стекло очков бросила на его затенённое, мрачное лицо острый, властный взгляд и сухо добавила:
  — Можете идти. Больше ничего не нужно.
  Проводник слегка наклонил голову, повернулся и, шаркая ногами, направился к своей комнате.
  «Это она… это она…»
  Чувства, словно ледяной ветер, пронзили его изнутри и, постепенно превращаясь в бурю, эхом отозвались в его мозгу и сердце:
  «Это она!»
  Он и сам не заметил, как добрался до своей каморки, опустился на мягкое сиденье, обхватил голову руками и погрузился в снежно-ледяные воспоминания…
  Нет, теперь он ехал по этому пути уже не поездом. Его словно заковали в кандалы и везли куда-то далеко, очень далеко — в неизвестный мир, которого он сам ещё не видел; в мир, где нет разницы между человеком и насекомым, между живым и мёртвым…
  Позже, много-много позже, проводник не раз будет вспоминать этот день, эту ночь, эти заснеженные степи. И всякий раз, подъезжая к той станции, на которой ему вскоре предстояло сойти, ему будет казаться, что он едет не поездом, не в тёплом вагоне, а в кузове тюремной машины, где внутри бушует буря и везут его в неизвестность — возможно, в путь без возврата…
  Когда поезд подходил к очередной станции, он, обессиленный, поднялся со своего места. Выглянул из дверей вагона на маленькое здание станции — ни души вокруг. Впереди горел зелёный сигнал.
  Сколько времени прошло? Пять-десять минут, час, а может, целый день? Наверное, женщина ждала чаю.
  Похоже, она его не узнала. Узнай — это непременно проявилось бы в её поведении, в манере, хотя бы в тоне голоса. Нет, не узнала. Да и как могла? Прошли годы, долгие-долгие годы.
  «Чаю хочет… Чаю… А ведь почти не изменилась. Лицо всё то же. Кажется, немного пополнела… И на старую вовсе не похожа. А вдруг узнала меня? Нет, не может быть…»
  …Тогда они оба учились на первом курсе, в одной группе. Готовились стать юристами. С самого первого дня между ними завязались разговоры. Они вместе выходили с занятий, ходили в кино, театр, библиотеку, спорили на самые разные темы, а порой, не сойдясь во мнениях, обижались друг на друга. Но эти обиды длились недолго — они снова мирились, снова сближались…
  Он был старше девушки на три-четыре года. До поступления в университет успел пройти немалый жизненный путь: работал рабочим, служил в армии. Уже учась, подрабатывал сторожем, сам себя содержал и даже помогал другим. Своей элегантной одеждой и приятными манерами он покорил сердца многих факультетских девушек. У него была небольшая однокомнатная квартира на окраине города. Студенческие друзья часто собирались в этой «берлоге»: делились заботами, отмечали праздники и дни рождения.
  Видно, не зря говорят, что дружба между юношей и девушкой не бывает вечной. Их первые дружеские отношения, тёплое общение вскоре… Нет, не разрушились — они превратились в бурную, безудержную страсть. Возможно, это и любовью трудно было назвать. Они безумно влюбились друг в друга, и их странное поведение вызывало у однокурсников и преподавателей то удивление, то насмешки. Девушка была для него живой богиней, ангелом, сошедшим с небес…
  Потом между ними возникла прохлада. Время от времени случались размолвки; казалось, всё уладится, они снова помирятся. Но однажды весть, которую девушка сама сообщила ему, ударила по сознанию, как молния, и в одно мгновение разрушила мир, который он так долго выстраивал в своих мечтах. “Я помолвлена…” Это означало: между нами всё кончено, больше не следуй за мной тенью. В одно мгновение её божественный облик исказился и превратился в образ ведьмы…
  Он два дня и две ночи пролежал ничком в своей каморке. Не мог принять никакого решения: бросить учёбу или попытаться уговорить девушку? А может, пригрозить ей? Или разыскать жениха, открыть ему сердце, сказать правду? Поймёт ли он? Или самым верным выходом было отказаться от этой любви, прекратить эту страшную игру?
  Он не мог совладать с собой… Как он подошёл к девушке, выходившей с занятий, он и сам толком не осознал.
  Позже он долго не мог вспомнить, что именно сказал ей и о чём спросил подошедший к ней кудрявый, среднего роста, широкоплечий парень. Смутно помнил и то, как схватил того за плечо и ударил головой о стену… Всё это ему напомнили уже после — когда его задержали, посадили в камеру и начали допрашивать. А вот одну картину, врезавшуюся в память, он вспоминал потом всё чаще: девушка в суде выступила против него свидетелем, и прямо из зала суда его посадили в тяжёлый, грубый тюремный фургон и повезли куда-то в неизвестность. Внутри машины бушевала буря. Мрачные лица солдат с автоматами время от времени выхватывались полосой света, падавшей в кузов, а вокруг не было ничего, кроме тьмы и холода.
  Он начал писать своей богине письма из тюрьмы, всё ещё веря в существование таинственного мира, называемого любовью… Но письма, остававшиеся без ответа, постепенно перечеркнули эту веру невидимой чёрной линией, и однажды он написал своё последнее письмо. Оно было каким-то по-деловому сдержанным, без стонов и жалоб и — странно — заканчивалось неожиданно оптимистично:  «Я желаю тебе счастья…»
  Когда он вышел из тюрьмы, его волосы уже тронула седина. Его однокурсники давно окончили учёбу и обзавелись работой…
  Проработав два-три года сторожем, с помощью одного старого знакомого он устроился проводником на поезд, ходивший в северном направлении. Он создал семью, у него родились две дочери.
  Иногда, отправляясь в дальние рейсы, он с иронией, смешанной со страхом, вспоминал свои юношеские приключения и тихо усмехался прошлому — собственным поступкам, своей горячности. В такие минуты он внутренне корил себя за ту безумную любовь, порой даже оправдывал девушку. Жалел избитого жениха: «Виноват был я… В чём он был виноват?..»
  Отовсюду до него доходили слухи, что та недосягаемая, изменчивая богиня, отравившая его прошлое, но которую он в глубине души часто прощал, стремительно поднялась по служебной лестнице, заняла высокий пост и, говорят, время от времени даже избиралась депутатом.
  И вот теперь… Если бы он, перешагнув через годы, разделявшие их, сделал всего пять-шесть шагов, то мог бы снова оказаться рядом со своей богиней. Но — трудно, слишком трудно… Из зеркала на него смотрел пожилой человек с глубокими морщинами на лбу, с взъерошенными седыми волосами, растрёпанными, как стог соломы, с усталыми глазами. Всё осталось позади: слёзы, безумные поцелуи, отчаянные поступки… письма из тюрьмы, годы, прожитые в муках, пожелания «счастья»… Всё прошло. Прошло ли? Тогда почему она вдруг появилась именно сейчас?
  В эту ночь, когда мороз бросал вызов степям, в мягком купе тёплого вагона могла ли та женщина хотя бы представить, с кем она отправилась в путь? Вряд ли… очень вряд ли…
  Самовар тихо пыхтел. Проводник дрожащими руками налил чай в чашку. Он и сам не знал, что ему делать.
  Может, отправить чай в то купе с кем-нибудь другим — с одним из пассажиров? Разве так не было бы лучше? Зачем ворошить прошлое, зачем снова тревожить погасший очаг сердца, когда-то пылавшего огнём?..
  Маленькое тесное служебное купе наполнилось приятным ароматом: словно на крыльях морозной зимней ночи внезапно влетел весенний ветерок. Проводник услышал таинственный шорох душистого женского платья и поднял голову: это была она…
  — Братец, я ведь сказала тебе: через десять минут принеси чашку чая… А посмотри, сколько времени прошло. Ты что, уснул?..
  Властный, раздражённый голос женщины словно схватил его за воротник и вырвал из мира воспоминаний, в который он незаметно погрузился.
  Он растерялся, сглотнул и, наконец, заикаясь, пробормотал:
  — Сейчас принесу…
  Внутри было полутемно; должно быть, женщина его не узнала…
  По её манере говорить сразу было ясно: человек при должности. По приблизительным соображениям проводника, сейчас она была либо прокурором какого-нибудь района, либо судьёй. Интересно, каким был бы её приговор, окажись его дело на её столе? Ведь когда-то эта гневная «богиня» сыграла немалую роль в том, что его осудили: тогда от её показаний зависело очень многое… Эх, какой теперь смысл ворошить старое?..
  «Вставай, подай людям чай…»
  Женщина ушла в своё купе и ждала. Казалось, раздражение её лишь усилилось — это проводник почувствовал сразу, тихо входя внутрь.
  Поставив чашку на маленький металлический столик, он уже собирался уйти и не забыл, опустив голову, вполголоса извиниться:
  — Простите… Чай немного задержался…
  Женщина подняла голову и внимательно посмотрела на него. Сняв очки, она удивлённым, полным изумления взглядом оглядела лицо проводника, его растрёпанные седые волосы, одежду, пустой поднос в руках, дрожащие от волнения пальцы — и дрожащим, но сдержанным, явно взволнованным голосом произнесла:
  — Добрый вечер.
  — И вам доброго вечера… — с трудом выговорил проводник и почему-то отвёл взгляд.
  Она его узнала. А может быть, приняла за кого-то другого — но пока не могла понять, за кого именно…
  Он повернулся и, шаркая ногами, вернулся в свою маленькую, полутёмную каморку.
  Сколько времени прошло — определить он не мог…
  В полуоткрытую дверь тихо постучали. Проводник поднял голову.
  Хотя в тесном коридоре горел яркий свет, лицо человека, стоявшего в дверях, различить было трудно.
  — Можно?
  — Пожалуйста…
  Это была женщина.
  — Непрошеный гость…
  Её слегка напряжённый голос внезапно осёкся.
  — Вам, может быть, что-нибудь нужно?
  Похоже, его уклончивый вопрос задел её, и она, изменив тон, раздражённо спросила:
  — Не узнал?
  Проводник опустил голову.
  — Узнал…
  — Зайдёшь ко мне в купе, поговорим… Хорошо?
  Он промолчал. Видимо, женщина приняла его молчание за согласие.
  Она, слегка шаркая, направилась к своему купе…
  Проводник остался стоять на месте, словно окаменев. Слёзы подступили к горлу; ему вдруг захотелось разрыдаться, как ребёнку…
  Наверное, теперь она сидела в своём купе и ждала его…
  Проводник один-два раза прошёл мимо двери, но так и не решился войти.  Нет, он не боялся — просто не находил в себе сил. Сесть лицом к лицу с человеком, который когда-то был ему так близок, а потом выступил против него в суде, оказалось слишком тяжело.
  Теперь эта женщина была для него чужой и далёкой — как само прошедшее время…
  Поезд протяжно дал гудок.
  Кажется, они прибыли на очередную станцию…

Перевод с азербайджанского
Гюнтекин Фируз