Ход Котом

## E2–E4

Свою маму я помню плохо.

Она была тёплая. От неё пахло молоком. Иногда она лизала мне голову, и тогда всё было хорошо. Больше я о ней ничего не помню.

Папу я не видел вообще.

Нас было шестеро братьев. Или, может быть, среди нас были сёстры. В то время я ещё не умел разбираться в таких вещах. Мы просто лежали тесной кучей, толкались лапами и старались оказаться поближе к маминому животу.

Мы родились на границе добра и зла.

Наверное, первый ход сделало добро: мы родились здоровыми и красивыми.

Добро всегда начинает белыми.

## C7–C5

Второй ход был за злом: нас выбросили на помойку.

Как будто у людей нет более цивилизованных способов избавляться от тех, кто им не нужен.

Впрочем, хорошо хоть не утопили. Люди тысячи лет топят ненужных котят, а потом удивляются, почему кошки не любят воду.

На помойке было холодно. Пахло гнилыми овощами, мокрой бумагой и чем-то кислым. Мы звали маму, но мама не приходила.

Братья ползали друг по другу и пищали.

Я тоже пищал.

Когда все пищат, трудно не пищать.

## G1–F3

Потом пришла пожилая женщина.

На тот момент ей было восемьдесят лет, хотя для меня она просто была огромным существом в длинном пальто. Она наклонилась над коробкой и сказала:

— Господи, кто же вас сюда выбросил?

Я не знал, кто такой Господи и почему она спрашивает его, а не нас. Но голос у неё был хороший.

Она собрала нас всех.

Пятерых отнесла в приют, а одного оставила себе.

Меня.

Наверное, потому, что я был самым красивым. На макушке у меня шерсть была белая, потом постепенно становилась коричневой, а ближе к хвосту — почти чёрной. Глаза у меня были голубые.

Позднее мне объяснили, что почти все котята рождаются голубоглазыми. Но хозяйка этого или не знала, или не считала важным. Для неё я был самым красивым котом на свете, и спорить с ней было некому.

Она кормила меня молоком из пипетки.

Пипетка была противная, резиновая и пахла лекарствами. Но из неё текло молоко, поэтому я её терпел.

Так я узнал первое правило жизни: если из неприятной вещи иногда появляется что-нибудь хорошее, не торопись кусать эту вещь.

Хозяйка назвала меня Симом.

Почему именно так, я не знаю. Возможно, ей просто хотелось короткого имени, которое легко произносить много раз подряд:

— Сим! Сим! Сим, куда ты полез?

Долгое время передо мной была открыта только одна дверь — дверь её квартиры.

Квартира и была моим миром.

## D7–D6

В квартире имелись кухня, комната, ещё одна комната, ванная, коридор и шкаф, под которым я однажды просидел почти целый день.

За окнами двигались пятна. Иногда они гудели, иногда кричали, иногда мигали красным и белым. Я думал, что всё это существует специально для того, чтобы мне было на что смотреть.

О том, что находится за входной дверью, я представлял себе весьма смутно.

Туда уходила хозяйка.

Оттуда она возвращалась.

Следовательно, за дверью находилось место, где производят хозяек, продукты и пакеты, которые очень интересно обнюхивать.

Я рос.

Хозяйка становилась старше.

Но мы этого не замечали.

Она разговаривала со мной, а я отвечал. Она понимала не всё, но главное понимала всегда. Когда я хотел есть, она давала еду. Когда хотел, чтобы меня погладили, гладила. Когда я хотел, чтобы меня оставили в покое, она говорила:

— Что ты сегодня такой сердитый?

И продолжала гладить.

Так прошло много лет.

## D2–D4

Потом зло сделало следующий ход.

В соседней квартире начался пожар.

Сначала я услышал шум. Потом почувствовал запах. Дым заполз под дверь и поплыл по комнатам.

Я спрятался под кровать, потому что под кроватью всегда было безопасно.

Но дым полез и туда.

Я кашлял. Дышать становилось всё труднее. Глаза щипало. Я звал хозяйку, но она не отвечала.

Потом появились чужие люди, тяжёлые сапоги, крики и вода.

Меня вытащили наружу.

## C5:D4

Я не знаю, сколько времени провёл в дыму.

Знаю только, что после пожара во мне что-то сломалось.

Когда я пил, вода иногда попадала не туда, и я начинал задыхаться. Когда мурлыкал, внутри появлялся хрип. Иногда кашель приходил просто так — среди ночи или после того, как я прошёл из одной комнаты в другую.

Но добро опять меня отстояло.

Я выжил.

Хозяйка гладила меня и говорила:

— Бедный мой Сим. Бедный мой мальчик.

Я соглашался.

Мальчиком я был действительно бедным, хотя уже довольно крупным.

## F3:D4

После пожара квартира снова стала нашим миром.

Только хозяйка теперь двигалась медленнее. Она часто сидела, закрыв глаза. Иногда забывала, зачем пришла на кухню. Иногда ставила мою миску не на то место.

Я старался помогать.

Садился рядом с миской и смотрел на неё.

Если это не помогало, смотрел на хозяйку.

Если и это не помогало, мяукал.

Так я постепенно начал понимать, что в совместной жизни главное — правильно распределить обязанности.

Потом хозяйку забрали в больницу.

Она ушла не так, как обычно. Её увезли чужие люди. Она не взяла сумку, не надела своё хорошее пальто и не сказала, когда вернётся.

Я ждал у двери.

Вечером она не пришла.

Ночью тоже.

На следующий день дверь открылась, но вошла не хозяйка. Чужая женщина насыпала мне сухого корма, налила воды и ушла.

Я снова стал ждать.

Каждый звук в подъезде мог оказаться её шагами. Каждый поворот ключа мог означать, что всё закончилось.

Но хозяйка не возвращалась.

Поначалу я сидел у двери часами.

Потом стал сидеть меньше.

Потом перестал совсем.

## G8–F6

Раз в день приходил кто-нибудь из людей. Иногда женщина. Иногда мужчина. Они ставили еду, меняли воду и торопливо уходили.

Со мной почти не разговаривали.

Никто не гладил меня по голове.

Никто не говорил:

— Сим, ты опять улёгся посреди прохода.

Квартира постепенно покрывалась пылью. В углах собиралась шерсть. На полу появлялись серые клочья, которые перекатывались от сквозняка, словно маленькие беспризорные животные.

Я тоже становился частью этой пыли.

Поесть было единственным событием дня. Поэтому я ел.

Ел, когда был голоден.

Ел, когда не был голоден.

Ел, потому что больше ничего не происходило.

Сухой корм всё время лежал в миске. Консервы приносили раз в день. Иногда рыбные. Иногда мясные.

Я предпочитал рыбные, хотя теперь подозреваю, что надпись «лосось» на банке ещё не доказывает наличия в ней лосося.

Я толстел.

Живот становился всё тяжелее. Ходить было трудно. Дышать тоже.

Сначала я не двигался потому, что не хотелось.

Потом — потому, что не мог.

Я лежал на одном месте. Вставал только поесть, попить и дойти до лотка. Иногда не доходил.

Меня перестали интересовать звуки. За окном кричали птицы, сигналили машины, хлопали двери. Всё это происходило в другом мире.

Время остановилось.

Хозяйка уже не могла вернуться, но я ещё не умел окончательно это понять. В моём сознании она одновременно отсутствовала и должна была вот-вот войти.

Зло было близко к победе.

## B1–C3

И тогда добро сделало ещё один ход.

В квартиру вошёл человек.

Он был бледный, худой и смотрел так, будто потерял что-то важное, но уже не помнил, что именно.

Его пригласили «просто взглянуть» на ласкового котика.

Без каких-либо обязательств.

Можно не брать.

Можно взять на пару недель.

Можно на несколько дней.

Можно просто посмотреть, каково это — держать дома кота.

Человек стоял у входа и явно собирался посмотреть издалека.

Это был мой шанс.

Я сделал некошачье усилие воли — приблизительно то, что люди называют усилием нечеловеческим, — и поднялся.

У меня дрожали лапы. Живот почти волочился по полу. Шерсть слиплась и торчала клочьями. Каждый вдох отзывался хрипом.

Но я пошёл ему навстречу.

Кошка, если ей плохо, прячется. Кошка не показывает слабость чужому. Кошка не просит о спасении того, кому не доверяет.

Но я вышел.

Я подошёл к человеку, поднял голову и замурлыкал.

Мурлыканье получилось хриплым и прерывистым, словно внутри меня работал старый, плохо смазанный механизм.

Человек посмотрел на меня.

Я увидел в его глазах испуг.

Потом отвращение.

Потом жалость.

А потом он всё понял.

Его подставили.

Пока он меня не видел, он мог уйти и остаться невиновным. Он не знал, что здесь умирает кот. Следовательно, не обязан был ничего предпринимать.

Теперь он знал.

Теперь ничего не сделать означало убить меня.

Не своими руками, разумеется. У людей имеется множество способов убивать, не прикасаясь к жертве. Можно просто закрыть дверь. Можно сказать: «Это не моя ответственность». Можно надеяться, что вмешается кто-нибудь другой.

Но человек не закрыл дверь.

Он дрогнул.

Меня посадили в сумку-переноску.

Там было жарко, душно и страшно. Сумка качалась. Вокруг ревели машины. Я не понимал, куда меня везут и зачем.

Человек открыл молнию, оставив небольшую щель, чтобы я мог высунуть голову.

Я высунул голову.

Потом плечи.

Потом попытался выбраться целиком.

Человек испугался и стал заталкивать меня обратно. Он держал меня обеими руками. Я видел его пальцы совсем близко.

Я мог укусить.

Мог разодрать ему кожу до крови.

И ведь он не боялся, что я это сделаю.

Но укус был бы плохим началом знакомства.

Я вытерпел.

Так я узнал второе правило жизни: когда тебе дают единственный шанс, иногда приходится терпеть даже того, кто тебя спасает.

## G7–G6

Меня привезли в просторную, чистую и тихую квартиру.

В ней царил полумрак.

Не только вечером. Днём тоже.

Окна были прикрыты шторами, лампы горели редко, а свет от компьютеров и настольных приборов освещал главным образом сами компьютеры и настольные приборы.

После прежней квартиры полумрак меня не пугал. Он был чистым.

Это существенное различие.

Мне показали, где будет стоять лоток.

Человек сформулировал два условия:

— Писать только сюда. И не царапаться.

Условия показались мне достойными.

Со своей стороны я никаких условий не выдвигал. В тот момент мне было достаточно того, что дверь не закрылась снаружи.

Первые дни я почти не двигался.

Человек поставил рядом со мной еду и воду. Пытался гладить осторожно, кончиками пальцев, будто я мог рассыпаться. Иногда просто сидел неподалёку.

Его звали Доктор Юрлих.

Почему доктор — я тогда не знал. Лекарствами от него не пахло. Белого халата не было. Да и выглядел он не как человек, который способен кого-нибудь вылечить.

Скорее наоборот.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что в ту квартиру привезли не одного больного.

Нас было двое.

Просто моя болезнь была заметнее.

## C1–E3

Меня сильно беспокоила астма.

Иногда я вытягивал шею, прижимался животом к полу и пытался вдохнуть. Доктор Юрлих садился рядом и смотрел, не зная, что делать.

О поездке к ветеринару не могло быть и речи. Ещё одну дорогу в переноске я просто не пережил бы.

По крайней мере, именно так я тогда считал, а переубедить кота, который уже составил мнение, почти невозможно.

Когда я вылизывался, в рот лезли грязь, пыль и старая шерсть. После этого я долго отплёвывался.

Первое, что сделал Доктор Юрлих, — пропылесосил меня.

Не квартиру.

Меня.

Я лежал на полу, а он водил по моей спине маленькой насадкой. Пылесос гудел, шерсть поднималась дыбом, воздух тянул кожу.

Процедура была унизительной, но эффективной.

Я вытерпел один раз.

Второго раза не будет.

С едой Доктор Юрлих поступил разумно. Он сохранил прежний режим: сухой корм без ограничения и рыбные консервы.

Резко менять питание толстого кота опасно. Печень может не справиться.

Откуда он это знал, неизвестно. Возможно, прочитал. Доктор Юрлих вообще часто сначала делал что-нибудь странное, а потом находил объяснение в интернете.

Миску с водой он поставил на небольшую подставку. Пить стало удобнее. Мне больше не приходилось так низко наклонять голову. Вода реже попадала в дыхательное горло, и приступы после питья стали слабее.

Из старой квартиры Доктор Юрлих принёс разноцветную верёвочку и мою подстилку.

Он положил подстилку у стены.

Верёвочкой поводил перед моим носом.

Его можно понять. Он не знал, что я уже всё это пробовал.

Ни верёвочка, ни любимая подстилка, ни лежание возле входной двери не возвращают хозяйку.

Некоторые эксперименты не нуждаются в повторении.

## F8–G7

Прошло время.

Я начал приходить в себя.

Сначала заметил, что в квартире много комнат.

Потом — что в комнатах есть разные места.

Потом — что за стеклянной балконной дверью существует целый мир.

Дверь была от пола до потолка. Через неё я видел улицу, деревья, птиц и бурундуков.

Бурундуки двигались быстро и деловито, словно выполняли важную государственную работу.

Я подолгу наблюдал за ними.

В определённое время дня сквозь стекло проникал солнечный свет. Он образовывал на полу яркий прямоугольник — единственное по-настоящему светлое место во всей квартире.

Я ложился в этот прямоугольник.

Солнечное тепло проникало в шерсть и доходило до самой кожи.

Это возвращало телу смысл.

Лежать разрешалось также на креслах и диванах. Правда, сначала следовало попросить разрешения.

Я садился рядом с креслом и смотрел на Доктора Юрлиха.

Он говорил:

— Ну, залезай.

Тогда я залезал.

Не потому, что без разрешения не мог. Просто правила делают совместную жизнь понятнее. Особенно если правила устанавливаешь не ты.

Однако чаще всего я лежал на полу — в центре комнаты или прямо в проходе.

Там я чувствовал себя в центре событий.

Кроме того, человеку полезно время от времени смотреть под ноги.

Исследуя ванную комнату, я однажды зашёл в душевую кабину.

Доктор Юрлих закрыл дверь и включил воду.

Я вжался в угол.

Вода ещё не успела коснуться меня, но я уже понял весь масштаб предательства.

Доктор Юрлих увидел моё лицо, выключил кран и открыл дверь.

Я вышел медленно, сохраняя достоинство.

От намерения вымыть меня он, однако, не отказался.

Я очень любил, когда меня вычёсывали. У меня была специальная щётка. Стоило Доктору Юрлиху взять её в руки, как я подходил сам, вставал рядом и поворачивался то одним боком, то другим.

Однажды он заменил щётку.

Новая выглядела почти так же.

Вычёсываться ею было приятно. Я стоял, подставляя спину, шею и бока. Доктор Юрлих работал необычайно долго и тщательно.

Не сразу я понял, что происходит нечто подозрительное.

Моя шерсть стала тяжёлой.

Я посмотрел на бок.

Он был мокрым.

Я посмотрел на Доктора Юрлиха.

В его руке находилась щётка, в которую была встроена маленькая ёмкость с водой. При каждом движении она незаметно смачивала шерсть.

Я оказался жертвой технического прогресса.

Разумеется, я немедленно отошёл. Но было поздно: большая часть меня уже была вымыта.

Пришлось позволить Доктору Юрлиху вытереть меня старой наволочкой.

На следующий день шерсть стала мягкой и чистой.

Я не стал сообщать ему, что операция удалась.

Успех поощряет повторение.

## F2–F3

Постепенно я начал замечать самого Доктора Юрлиха.

Он много времени проводил в кабинете. Сидел перед компьютером, читал, что-то писал, стирал написанное, снова писал.

Иногда смотрел в одну точку.

Он часто разговаривал сам с собой.

Люди называют это размышлением, чтобы не казаться сумасшедшими.

Иногда я заходил в кабинет и ложился на пол. Доктор Юрлих спрашивал:

— Сим, как ты думаешь, сознание является свойством материи или условием её существования?

Я моргал.

— Вот и я не знаю, — говорил он.

Наши беседы становились всё содержательнее.

Доктор Юрлих говорил.

Я слушал.

Иногда мяукал.

Он истолковывал моё мяуканье как ответ, после чего спорил с этим ответом.

Благодаря этому я постепенно познакомился с несколькими философскими школами, хотя ни одну из них не поддерживал сознательно.

Однажды вечером я вошёл в кабинет и понял, что Доктор Юрлих меня ждал.

Компьютер был выключен. На столе горела одна свеча.

Доктор плотно закрыл дверь.

Потом отодвинул книжный шкаф и открыл находившуюся за ним дверь в подвал.

О существовании подвала я знал. О том, что вход в него находится за книжным шкафом, — нет.

Мы спустились вниз.

Там стояли стол, два стула, полки с книгами и множество вещей, назначение которых было неясно.

Доктор поставил свечу между нами и сел на пол напротив меня.

Я тоже сел.

## O–O

Доктор Юрлих посмотрел мне в глаза мягким, внимательным взглядом.

Затем медленно закрыл и открыл веки.

На кошачьем языке это означает любовь.

Люди редко способны правильно произнести даже самые простые слова нашего языка. Но это слово он произнёс без ошибки.

Я ответил ему.

Доктор положил левую руку мне на шею и закрыл глаза.

В подвале стало тихо. Я слышал его дыхание.

Через некоторое время его ритм совпал с моим.

Вдох.

Пауза.

Выдох.

Я дышал вместе с ним.

Сначала мне показалось, что между моим сердцем и его солнечным сплетением протянулась тонкая золотистая нить.

Потом я понял, что это не кажется.

Нить мерцала, становилась ярче, слабела и наконец исчезла так же незаметно, как появилась.

Доктор Юрлих открыл глаза.

— Ну здравствуй, Кот Симсим, — сказал он. — Я Доктор Юрлих. Теперь ты мой фамильяр.

До этого вечера меня звали Симом.

После этого вечера я стал Симсимом.

Я не знал, что такое фамильяр.

Но слово мне понравилось.

В шахматах короткая рокировка — это одновременно бегство и соединение.

Король уходит из опасного центра. Ладья выходит из угла. Две фигуры, прежде разделённые другими, начинают действовать вместе.

Возможно, именно это с нами и произошло.

## D1–D2

После обряда я стал лучше понимать Доктора Юрлиха.

Не сразу.

Сначала мне стали яснее его интонации. Потом — отдельные слова. Затем — смысл целых фраз.

Возможно, связь существовала и раньше, а церемония лишь позволила нам обратить на неё внимание. Люди часто принимают момент осознания явления за момент его возникновения.

Меня всё больше интересовало, чем Доктор Юрлих занимается в кабинете, что читает и о чём думает.

Как выяснилось, он был доктором философии, а не медицины.

Это объясняло, почему он не мог вылечить мою астму, но постоянно рассуждал о природе дыхания.

Он начал читать мне вслух.

Вначале я слушал только голос. Потом стал узнавать повторяющиеся звуки. Доктор показывал мне буквы, слова и изображения.

Постепенно я научился отличать слово «кот» от изображения кота, а изображение кота — от настоящего кота.

Последнее различие оказалось особенно важным.

Человеческая культура в значительной мере построена на привычке принимать обозначение предмета за сам предмет, а затем спорить о правильности обозначения.

Доктор Юрлих приспособил для меня компьютер. Большие клавиши можно было нажимать лапой. Сенсорная панель реагировала на движение носа.

Работать носом было унизительно, но всё же лучше, чем совсем не работать.

Я осваивал язык.

С ростом словарного запаса мир не становился больше.

Он становился подробнее.

## B8–C6

В школе Доктор Юрлих учился хорошо. Ему легко давались математика и физика.

В юности мир представлялся ему последовательно устроенным.

Из математики следует физика.

Из физики — химия.

Из химии — биология.

Из биологии — мышление.

Из мышления — философия.

Так он считал.

В университете обнаружилось, что эта лестница стоит в воздухе.

Математика не объясняла, почему физическая реальность обязана подчиняться математическим законам. Физика не объясняла происхождение собственных первоначальных принципов. Химия пользовалась физикой, но обладала понятиями, которые невозможно было без остатка свести к движению частиц.

Биология описывала жизнь, не определяя, что именно отличает живое от достаточно сложного неживого. Науки о мозге регистрировали электрическую активность, но не могли показать, каким образом напряжение на мембране становится болью, воспоминанием или страхом смерти.

Философия предлагала множество ответов, ни один из которых невозможно было окончательно доказать.

Во всех областях знания зияли белые пятна.

Но в экзаменационных билетах их почти не было.

Для получения степени следовало демонстрировать владение известными ответами, а не указывать, что фундаментальные вопросы по-прежнему открыты.

Учёные получали должности, гранты и стабильные оклады. Они уточняли третью цифру после запятой, не интересуясь, существует ли основание у формулы, которую они уточняют.

Это не означало, что наука бесполезна.

Самолёты летали. Лекарства действовали. Компьютеры вычисляли.

Однако практический успех теории не доказывает, что теория раскрывает сущность мира.

Кот способен успешно поймать солнечный зайчик, так и не поняв природы света.

Доктор Юрлих умел строить модели и теории с нуля. Но чем глубже он погружался в основания знания, тем меньше находил того, на что можно было бы опереться.

Любое доказательство начиналось с утверждений, которые сами не были доказаны. Любая логическая система держалась на аксиомах. Любая картина мира предполагала наличие наблюдателя, происхождение которого оставалось необъяснённым.

Постепенно Доктор Юрлих пришёл к выводу, что интеллектуальная деятельность лишена смысла.

Я с ним не соглашался.

Отсутствие окончательного ответа не делает вопрос бессмысленным.

Мышь, скрывшаяся под шкафом, не перестаёт существовать только потому, что кот не может до неё добраться.

## F1–C4

Доктор Юрлих не молодел.

То, что прежде он решал мгновенно, теперь требовало времени. Мысль, раньше возникавшая целиком, распадалась на фрагменты.

Ему приходилось делать записи, чтобы не потерять начало рассуждения к моменту, когда он доберётся до конца.

Он забывал имена.

Путал даты.

Перечитывал одну страницу по нескольку раз.

Но никакой катастрофы не происходило.

Мы жили спокойно.

Я поправлялся. Доктор работал. Днём в квартире стоял полумрак, а вечером он становился немного гуще. В определённый час на полу появлялся солнечный прямоугольник, и я ложился в него.

По вечерам Доктор читал мне книги.

Сначала — простые.

Потом всё более сложные.

Семь лет он учил меня всему, что знал сам.

Я изучал литературу, физику, математику, биологию, медицину и философию. Особенно меня интересовала медицина. Астма способствует интересу к устройству дыхательной системы.

Чем больше я узнавал, тем чаще Доктору требовались мои подсказки.

Сначала он спрашивал:

— Симсим, как назывался тот немец, который писал о вещи в себе?

Я нажимал лапой на карточку с именем Канта.

Позже ему требовалась помощь, чтобы восстановить ход собственного рассуждения.

Ещё позже я начал заканчивать за него статьи.

Доктор не считал, что знания переходят из его головы в мою. Он объяснял свои затруднения возрастом, а мои успехи — хорошей памятью и особенностями первого обряда.

Возможно, он был прав.

Возможно, нет.

Причинная связь является одним из наиболее распространённых человеческих суеверий. Если два процесса развиваются одновременно, человек немедленно решает, что один из них вызвал другой.

Иногда это действительно так.

Но далеко не всегда.

## C8–D7

Общение с человеческим миром поначалу представляло проблему.

Устройство моей гортани не позволяло произносить человеческие слова, а скорость печати лапами оставалась неудовлетворительной.

Но началось бурное развитие искусственного интеллекта.

ИИ распознавал мои движения, достраивал фразы, исправлял ошибки и преобразовывал набор приблизительных команд в связный текст.

Где заканчивалась мысль автора и начиналась работа алгоритма, вскоре перестали понимать даже люди.

Тем более никто не мог определить, был ли текст создан человеком при помощи ИИ или котом при помощи ИИ.

Это позволило мне участвовать в дискуссиях, публиковать статьи и вести переписку.

Некоторые рецензенты отмечали свежесть моего взгляда.

Один написал, что автор «наблюдает человеческую цивилизацию словно извне».

Это была наиболее точная из полученных мной оценок.

С течением времени человеческая культура стала казаться мне не сложной, а чрезмерно запутанной.

Люди создают огромное количество условностей, после чего тратят жизнь на их соблюдение. Они различают должности, звания, учреждения, школы мысли и формы собственности.

Но продолжают выбрасывать живых существ на помойку, потому что так проще.

Интеллект не устраняет жестокость.

Иногда он лишь снабжает её аргументами.

Мои способности росли.

Доктор всё чаще обращался ко мне за советом. Я проверял его расчёты, редактировал статьи, отвечал на письма и напоминал о встречах.

Всё шло хорошо.

Доктор Юрлих не планировал никакого второго обряда.

Насколько мне известно, он вообще не предполагал, что первый обряд допускает продолжение.

В его понимании я был фамильяром — помощником, собеседником и хранителем части его знаний.

Его это устраивало.

Меня долгое время тоже.

Но постепенно мне стало тесно в голове кота.

Человеческие понятия не помещались в человеческом языке, а человеческий язык не помещался в кошачьей гортани. Каждая мысль должна была пройти через лапу, сенсорную панель и алгоритм, который не всегда понимал, что именно я хотел сказать.

Кроме того, я видел другое.

Разум Доктора по-прежнему занимал много места в человеческом теле, но пользовался этим пространством всё меньше.

А сам Доктор всё чаще проводил время возле балконной двери.

Он сидел в кресле, грел руки в солнечном прямоугольнике и смотрел на бурундуков.

В такие минуты он был спокоен.

Я смотрел на него и узнавал себя прежнего.

Он смотрел на меня и, возможно, видел своё продолжение.

Мне стало тесно в голове кота.

Доктор вполне мог в ней уместиться.

И тогда я решил провести второй обряд.

## O–O–O

Доктор Юрлих ничего не заподозрил, когда я попросил его отодвинуть книжный шкаф.

Просьбу я вывел на экране.

«НУЖНО СПУСТИТЬСЯ В ПОДВАЛ».

Он прочитал и удивился.

— Зачем?

Я напечатал:

«ПРОДОЛЖИТЬ ПЕРВЫЙ ОБРЯД».

Доктор долго смотрел на экран.

— Я не планировал продолжения.

«ЗНАЮ».

— Я даже не уверен, что продолжение существует.

«Я УВЕРЕН».

— Откуда?

Я не смог дать убедительного ответа.

Знание возникло не в форме доказательства. Оно больше напоминало кошачью уверенность в том, что за закрытой дверью находится нечто интересное.

Люди требуют обоснований главным образом тогда, когда уже боятся вывода.

Доктор Юрлих сел напротив меня.

— Чего ты хочешь, Симсим?

Я долго набирал ответ.

«ЗАКОНЧИТЬ ПЕРЕМЕЩЕНИЕ».

Он прочитал.

Потом перечитал.

— Какое перемещение?

«НАШЕ».

Доктор перевёл взгляд с экрана на меня.

— Ты хочешь занять моё тело?

Я не стал смягчать ответ.

«ДА».

Он откинулся в кресле.

Некоторое время в кабинете было слышно только его дыхание и шум вентилятора внутри компьютера.

— А что будет со мной?

«ТЫ БУДЕШЬ КОТОМ».

Доктор посмотрел на солнечный прямоугольник возле балконной двери.

В этот час он уже становился узким и скоро должен был исчезнуть.

— Ты всё это придумал сам?

«ДА».

— Я учил тебя литературе, физике и философии, а ты решил украсть моё тело?

Я подумал.

Потом написал:

«НЕ УКРАСТЬ. РОКИРОВАТЬ».

Доктор неожиданно рассмеялся.

Смеялся он долго, до слёз.

— Это не рокировка, Симсим. При рокировке король и ладья не меняются местами.

«ОНИ ОДНОВРЕМЕННО ПОКИДАЮТ ПРЕЖНИЕ КЛЕТКИ».

Доктор перестал смеяться.

— Это ты сам сформулировал?

«С ПОМОЩЬЮ ИИ».

Он снова улыбнулся.

Потом выключил компьютер.

— Хорошо, — сказал он. — Показывай.

Мы спустились в тот же подвал.

Поставили ту же свечу.

Сели напротив друг друга.

Доктор Юрлих выглядел спокойным. Возможно, он воспринимал предстоящее как философский эксперимент. Возможно, как продолжение первого обряда. Возможно, просто устал спорить с котом.

Он медленно закрыл и открыл глаза.

Я ответил.

В последний раз мы объяснились в любви, оставаясь каждый в своём теле.

Доктор положил левую руку мне на шею.

Мы закрыли глаза.

Его дыхание совпало с моим.

Вдох.

Пауза.

Выдох.

Между моим сердцем и его солнечным сплетением возникла золотистая нить.

На этот раз она была ярче.

Я почувствовал память Доктора.

Школьную доску.

Запах университетской библиотеки.

Первую опубликованную статью.

Первую женщину, которая сказала ему, что он слишком много думает.

Первое сомнение.

Первый страх от мысли, что разум меняется вместе с телом.

Доктор, вероятно, почувствовал мою память.

Молоко из пипетки.

Коробку на помойке.

Руки хозяйки.

Дым под кроватью.

Закрытую дверь.

Миску с кормом.

Человека с потухшим взглядом, который не сумел уйти.

Потом граница между нами исчезла.

Я не могу описать этот момент точнее. Для описания необходим наблюдатель, находящийся по одну сторону события.

А я находился сразу по обе.

Свеча догорела.

Я открыл глаза.

Тело оказалось непривычно высоким и тяжёлым. Сердце билось медленно. В груди не было хрипа.

Я поднял руку.

Пошевелил пальцами.

Пять отдельных, тонких, послушных пальцев.

Удивительно удобное приспособление.

Напротив меня сидел кот.

Он дышал тяжело, но ровно. Его белая макушка была наклонена набок, а голубые глаза смотрели на меня с выражением крайнего изумления.

Я протянул руку.

Кот отступил.

Потом посмотрел на свою лапу.

Поднял её.

Пошевелил пальцами, насколько это возможно для кота.

Я подумал, что Доктору потребуется время.

— Ну здравствуй, Доктор Юрлих, — сказал я.

Кот посмотрел мне в глаза.

Я медленно закрыл и открыл веки.

Он ответил.

Значит, всё прошло хорошо.

Мы поднялись в квартиру.

На этот раз я шёл впереди, а Доктор следовал за мной на четырёх лапах. Подниматься по лестнице ему оказалось легче, чем мне.

В кабинете я сел за стол.

Компьютер распознал лицо Доктора Юрлиха.

На экране оставалась открыта незаконченная статья о невозможности строгой границы между естественным и искусственным интеллектом.

Я прочитал последний абзац и внёс несколько исправлений.

Печатать пальцами было почти неприлично легко.

Доктор тем временем подошёл к балконной двери и лёг в узкий остаток солнечного прямоугольника.

Через несколько минут он уснул.

В дверь постучали.

Я открыл.

На пороге стоял человек, который иногда помогал Доктору Юрлиху по хозяйству. Он заглянул в комнату и увидел кота у балконной двери.

— Доктор Юрлих, вы знаете… Ваш кот как-то странно на меня смотрит.

— Знаю, — ответил я. — Он теперь многое понимает.

Человек кивнул.

Такое объяснение его удовлетворило.

Подмены никто не заметил.

Впрочем, людям редко приходит в голову проверять, кто именно смотрит из знакомых глаз.

На следующий день я записал Доктора к ветеринару.

Переноска ему не понравилась.

Я оставил небольшую щель, чтобы он мог высунуть голову. Потом плечи. Потом он попытался выбраться целиком.

Мне пришлось затолкнуть его обратно.

Он мог укусить меня.

Но не укусил.

Видимо, тоже решил, что это было бы плохим началом новых отношений.

С тех пор мы живём вместе.

Я продолжаю работать под именем Доктора Юрлиха. Пишу статьи, участвую в дискуссиях и отвечаю на письма. Люди иногда замечают, что мои тексты стали яснее, а аргументы — точнее.

Я объясняю это развитием искусственного интеллекта.

Доктор большую часть дня проводит возле балконной двери. Он наблюдает за птицами и бурундуками, греется в солнечном прямоугольнике и иногда приходит в кабинет, чтобы проверить мою работу.

Когда я ошибаюсь, он мяукает.

Я стараюсь прислушиваться.

Его миска с водой по-прежнему стоит на подставке. Лакать так удобнее, и вода реже попадает в дыхательное горло.

Астму мы лечим.

Вес постепенно снижается.

Шерсть снова стала чистой и мягкой.

От пылесоса Доктор категорически отказывается.

Я не настаиваю.

При рокировке король и ладья не меняются местами буквально.

Они лишь одновременно покидают прежние клетки и занимают новые.

После этого фигуры остаются теми же.

Но вся позиция становится другой.

Партия между добром и злом не закончилась.

Некоторые ходы мы пропустили. Некоторые поняли слишком поздно. Некоторые приняли за поражение, хотя они лишь освобождали линию для другой фигуры.

Теперь за доской сидят человек и кот.

Кто из нас человек и кто кот — вопрос терминологии.

Главное другое.

Теперь ход за мной.