44. Институт

В начале 60-х годов 9,10 и 11-ые классы были задуманы как классы одновременного обучения наукам и производственного обучения, призванного дать начало профессии. В моей школе в Ленинграде были классы с обучением рабочим специальностям, а я была в классе с обучением сборки радиотехнических устройств, нас готовили в радиомонтажники. Два раза в неделю мы вместо школы ехали на завод, где обучались паять и плести косы из проводов. Дело было никому не нужное, и чаще всего нас отпускали по домам после небольшой лекции о радиотехнике. Иногда не отпускали, и мы просто смотрели, как работают взрослые, иногда беседовали с ними о жизни. Естественно, радиотехником  или радиомонтажником никто из девочек не собирался становиться, но некоторые мальчики, и даже девочки пошли в технические вузы.

Я хотела учиться на психолога, но родители заявили, что им хватило одного – имея в виду моего брата.
Учиться на художника мне тоже не рекомендовали, объясняя, что надо или быть великим (а у меня великого таланта нет), или не стоит даже пробовать. Да я и не рисовала каждый день, как, по моему мнению, должен настоящий художник.
Учиться на журналиста я не хотела - это слишком приземлённая профессия, а на писателя учит только жизнь…
Короче, мне подобрали институт – педагогический – потому, что там был уникальный набор студентов на разные факультеты с обучением иностранным языкам. Идея была такая - по окончании ехать учителями в разные страны и преподавать школьные предметы на английском или французском языке детям Африки. Время было такое – страны Африки освобождались от колониальной зависимости и принимали идеи социализма. Сейчас я понимаю, что в будущем одновременно с учительством мы должны были вести пропаганду, а возможно и шпионаж.
Отец ещё завлекал меня на это обучение возможностью увидеть мир, делать зарисовки и писать очерки. Из факультетов я выбрала географический - по своей любви к природе.

В школе я изучала английский, но на вступительном экзамене получила низкий балл, и в английскую группу не попала. Зато меня взяли во французскую группу, где был недобор, а бывших французских колоний было много, и учителя требовались. Группа, в которой было десять человек, оказалась прекрасной, дружной, одни только девочки, половина из которых учила французский в школе, а другая половина начинала учить его с нуля. Но мы быстро сравнялись в знаниях.
Из географических наук мне больше всего понравились: метеорология, картография, геология, палеонтология и политэкономия капитализма. Для меня было открытием, что в школьном курсе географии обо многом интересном почти ничего не говорилось. Из программы геофака для языковых групп были исключены курсы ботаники и зоологии, но были курсы географии растений и географии животных. Девочки из общего потока нам завидовали, потому что нам не приходилось запоминать латинские названия всех травинок и жучков, а они вынуждены были, так как из них готовили преподавателей не только географии, но и биологии.
Каждое лето у нас были практические занятия на природе – летом и зимой - ближняя практика на географической станции в Железо на реке Луга, дальняя – по Союзу и в странах социалистического блока.
Но вначале обучения нас первокурсников послали на морковку в Шушары – это на юг от города, сейчас этот район  застроен многоквартирными домами. А в 60-х годах это был совхоз, огромные поля капусты и моркови. Морковь уже лежала на земле, взрыхлённой техникой, нам надо было её собирать, ножами отрезать ботву и складывать в одну кучу морковь, а в другую ботву. Позже привезли ящики, и мы складывали морковь в ящики. Морковь было не такая, какую мы покупали в магазине, а намного крупнее – это кормовая морковь.
Домой нас не отпускали, мы ночевали в огромном сарае с нарами, кормили нас из котлов походной кухни, туалет на улице. Стоял октябрь, по ночам выпадал снег. В сарае печи не было, грелись на улице у костра, там же курили и пили водку. Там же пели песни, пока не заболели и не охрипли. Я жутко заболела уже через 5 дней и меня отпустили домой, другие девочки тоже вскоре вернулись с насморком и кашлем.
После окончания первого курса я с группой поехала на летнюю практику.
Географическая станция Железо – это бывшая барская усадьба, от которой сохранились два кирпичных дома на высоком берегу Луги. После революции там был дом отдыха, а потом дома отдали факультету географии. Институт построил ещё несколько домов – общежития для студентов и подсобные помещения.
Жизнь в Железо – это особая часть моей студенческой юности. Девочки, вчерашние школьницы, оказались предоставлены сами себе. Занятия каждый день, а после них – полная свобода. Мы уходили с территории, гуляли по лесу, купались и плавали на лодках по реке – с песнями. В своей комнате группа собиралась к вечеру – и опять мы пили и курили. В те годы курили очень многие, студенты и преподаватели - почти все.
Пили привезённые из города сухие вина, рябину на коньяке и ликёры, реже водку. Я тоже закурила, хотя дома у меня никто не курил. Курила в институте, курила на работе, бросила только в перестройку – мне было  около 50-ти лет, но и потом были периоды курения.
Зимой жили не в деревянном доме, а в каменном, где были печи,  вместе с преподавателями. Занятия - по пояс в снегу, измеряем толщину снега в разных местах, три раза в день измеряем температуру воздуха – это по метеорологии. А по животному миру – ищем следы зайцев, лисиц, лосей и рыси. Были в окрестностях Железо и волки, на снегу мы находили  отпечатки их лап, они шли по следу убегавших лосей. Догнали ли их хищники, или нет – мы так и не узнали, следы ушли далеко в лес.
Летом отыскивали птичьи гнёзда, наблюдали глухарей и уток. Животный мир суров. Нам рассказали, что милые ласточки, да возможно и другие птицы, спокойно улетают на юг, если пришли холода, и бросают своих птенцов на съедение хищникам. Это происходит в том случае, если потомство родилось слишком поздно и птенчики не успели научиться летать. Возможно, в сказке о гадком утёнке описан именно такой случай.