Что-то на японском

Старый Хироши Накамура умирал трижды.

Первый раз — когда ему было сорок три, и врачи нашли опухоль размером с перепелиное яйцо у него в лёгком. Он лежал на больничной койке, смотрел в белый потолок и думал: «Вот и всё. А ведь я так и не доехал до моря».

Опухоль вырезали. А море он снова отложил.

Второй раз — в шестьдесят семь, когда жена Юкико, с которой они прожили сорок два года, тихо ушла во сне. Он проснулся, а она уже остыла. Рядом с её рукой лежал тюбик с мазью от артрита — она всегда натирала пальцы перед сном. Он закрыл ей глаза, вызвал врача, а потом сел на веранде и понял, что внутри у него больше ничего нет. Только пустота, густая и липкая, как августовская духота перед грозой.

С тех пор он жил по инерции. Вставал в шесть, варил рис, поливал хризантемы во дворике, кормил рыбу в маленьком пруду. Вечером садился на веранду и курил, глядя, как гаснут фонари на их улице.

Улица называлась Хотару-дори — улица Светлячков. Когда-то, сто лет назад, здесь и правда водились светлячки. Теперь осталось только название, выцветшая табличка на углу да старый каменный фонарь у въезда, который зажигали раз в год, на праздник О-Бон, когда духи предков возвращаются домой.

Хироши не верил в духов. Но раз в год, в середине августа, он ставил перед фотографией Юкико чашку риса и зажигал благовония. Просто на всякий случай.

Третий раз он умирал сейчас.


*   *   *

Это началось в декабре. Сначала — сухой кашель по утрам, такой, что приходилось хвататься за край стола. Потом — кровь на платке. Потом — боль в груди, тупая, ноющая, как старый зуб, который не болит по-настоящему, но и не даёт забыть о себе ни на минуту.

Врач — молодой парень в очках, который ещё не научился сообщать плохие новости, — долго мялся, перекладывал бумажки и в итоге сказал:

— Метастазы. В лёгких и в позвоночнике. Мы можем предложить химиотерапию, но... вы понимаете.

Хироши понимал. Он вежливо поклонился, взял направление на лекарства и вышел из клиники в холодный декабрьский вечер.

Снег в Токио — редкость. Но в тот вечер шёл снег. Крупные, мокрые хлопья падали на асфальт и тут же таяли, оставляя тёмные кляксы. Хироши поднял воротник пальто и медленно пошёл к станции.

Он думал о том, что теперь у него есть точная дата. Не та, что ставят врачи, — они всегда ошибаются. Но где-то через три-четыре месяца, может, полгода. Он чувствовал это. Чувствовал, как внутри него что-то медленно, но неотвратимо гаснет.

И странное дело — он не боялся. Смерть больше не казалась ему чёрной ямой. Она казалась... усталостью. Как будто он шёл очень долго и наконец увидел скамейку. Можно сесть. Можно отдохнуть.

Но было одно дело. Одно незаконченное дело, которое он откладывал всю жизнь.


*    *    *

Он вернулся домой, сел на веранду и закурил. Снег всё шёл. Фонари на Хотару-дори гасли один за другим — автоматика, включённая на экономию.

«Юкико, — сказал он мысленно. — Я так и не доехал до моря. Помнишь, мы всё собирались? Ты хотела увидеть закат над Тихим океаном. Говорила, что он совсем не такой, как над Японским морем. Что он огромный, красный, как мандарин».

Он затянулся.

«Я боялся, Юкико. Не смерти. Жизни боялся. Всё думал — потом, потом, потом. А теперь потом кончилось».

Снежинка упала на тлеющий кончик сигареты и зашипела.

Хироши встал.


*    *    *

На следующее утро он поехал на вокзал.

Путь до побережья Тиба занимал всего два часа на электричке, но для Хироши эти два часа были как путешествие на Луну. Он сидел у окна, смотрел на мелькающие пригороды, на бетонные берега каналов, на серое зимнее небо, и впервые за много лет чувствовал себя живым.

Не счастливым. Не здоровым. Просто — живым.

Он вышел на маленькой станции с деревянным навесом, прошёл через пустой курортный городок, где летом, наверное, шумно и людно, а сейчас — только ветер, только облезлые вывески кафе, только чайки, орущие над мусорными баками.

Пляж был пуст. Серый песок, серые волны, серое небо. Никакого заката — солнце ещё только клонилось к горизонту.

Хироши сел на бетонный волнорез, достал сигарету.

И тут он увидел её.

Девочка лет семи, в красном пуховичке, который казался слишком большим для неё, сидела на корточках у самой воды и что-то выкладывала на песке. Хироши прищурился. Камешки. Она собирала плоские камешки и выкладывала их в ряд.

— Ты чья? — спросил он, подойдя. — Потерялась?

Девочка подняла голову. У неё были очень тёмные, почти чёрные глаза — такие бывают у детей из старых фильмов, где ещё нет цвета.

— Я Йоко, — сказала она. — Я не потерялась. Я жду дедушку.

— А где твой дедушка?

— Там. — Она махнула рукой в сторону моря. — Он уплыл на лодке. Сказал, что вернётся, когда зажгут фонарь.

Хироши посмотрел на горизонт. Никакой лодки. Только серые волны, сливающиеся с серым небом.

— А ты откуда? — спросила Йоко.

— Из Токио.

— Там красиво?

— По-разному, — сказал Хироши. — Я живу на улице Светлячков. Только светлячков там нет. Раньше были, а теперь нет.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, им стало слишком темно.

Йоко нахмурилась.

— Светлячкам не может быть темно. Они же сами светятся.

Хироши хотел возразить, но не нашёлся. Он стоял и смотрел, как девочка выкладывает камешки. Ряд. Ещё ряд. Ещё.

— Это лодки, — объяснила она. — Много лодок. Чтобы все, кто уплыл, могли вернуться.

Хироши вдруг почувствовал, как что-то сжимается у него в горле.

— Знаешь, Йоко, — сказал он. — Я, наверное, скоро тоже уплыву.

Девочка подняла голову.

— Далеко?

— Очень. Дальше, чем твой дедушка.
— Ты боишься?

Хироши задумался. Вопрос был простой, детский, но ответ на него был сложнее всей его жизни.

— Нет, — сказал он наконец. — Не боюсь. Мне просто жаль. Я так и не доехал до моря. То есть... доехал только сейчас. А надо было раньше. Понимаешь?

Йоко кивнула с той серьёзностью, которая бывает только у детей, понимающих всё без слов.

— Ты доехал, — сказала она. — Этого достаточно. Посмотри.

Она показала рукой на запад.

Солнце садилось. И оно действительно было огромным, красным, как мандарин, — точно таким, как описывала Юкико много лет назад. Оно висело над водой, и вода горела, и небо горело, и даже серый песок на секунду стал золотым.

— Красиво, — прошептал Хироши.

Он повернулся к девочке, но её уже не было. Только камешки, выложенные в ряды, и маленькие следы на мокром песке, которые волна уже почти слизала.


*    *    *

Хироши вернулся домой поздно вечером.

Он вошёл в свой пустой дом, включил свет, сварил рис. Потом сел на веранду и закурил.

Фонари на улице Светлячков гасли один за другим.

И вдруг он увидел. В темноте, между голых веток старой сакуры, зажёгся крошечный зелёный огонёк. Потом ещё один. И ещё. Они висели в воздухе, пульсируя мягким, живым светом.

Светлячки.

Хироши смотрел на них, и по его щекам текли слёзы. Он не знал, откуда они взялись в декабре, когда никаких светлячков быть не может. Он не знал, вернулась ли Йоко к своему дедушке, и был ли у неё вообще дедушка, и была ли она сама.

Но он знал другое.

Он доехал до моря. Он увидел закат. И улица Светлячков снова оправдала своё имя.

Этого было достаточно.

Он затушил сигарету, встал и пошёл в дом. Завтра нужно было полить хризантемы, покормить рыбу и зажечь благовония перед фотографией Юкико.

А потом — можно и на скамейку. Отдохнуть.