Коровы

          Зимой в колхозе трактористам работы немного, поэтому отец уходил с понижением статуса в кочегары, как сказал бы Каштанкин дед: из столяров в плотники. А счетовод Курищев перекладывал ведомости из папки МТМ в папку МТФ. Коровники МТФ тогда уже были оснащены отоплением, поилками и цепными скребками. Я приходил к отцу в субботние ночи на воскресенье, свободное от школы. Мне нравилась чугунная сухость в кочегарке, гудение огня в печах, полумрак в углах и та несуетная тишина, когда простое позвякивание кочерги или пение открываемой топки становились особенными акцентами во времени. Лишь задумчивый взгляд кочегара, напряженные стрелки манометров за круглыми стеклами и ломаные тени на стенах привносили легкую строгость в невидимую тягучесть ночи.

          Почитав отцовскую Роман-газету — «Один день Ивана Денисовича» или «Танки идут ромбом», я уходил из пыльной суши к коровам. Они лежали в густых сумерках, чуть побрякивая цепями, и еще слышалось странное шелковое шуршание, тихий шепот отовсюду: коровы пережевывали жвачку, изредка прерываясь на отрыжку. Я бродил меж них, разглядывая эту странную механику, ухватистые рога и влажные носы.

          Затем забирался в свободные дощатые ясли и слушал. Коровы переставали обращать на меня внимание, возвращались к своему сложному пищеварению с рубцами, книжками и сычугами, потом прекращали и жевать, глубоко и длинно вздыхали, склонив голову и засыпая. За ясельной доской укладывалась первотелка, вздохнула особенно протяжно, с паузой и едва ли не на пороге стона — я узнал этот вздох: так поднимается грудь, когда обещают взять на рыбалку, зимой, на Калашную заимку, — но в следующий раз.

          Засыпал и я, дожидаясь следующего вздоха и измеряя его. Эти нехитрые мелодии лишали меня всякой воли, мягко пеленали через подмышки и под коленками, подтягивали из яслей к самым коровьим небесам.