Глава 32. Испытание. Письма с запахом. Окурки

Как я и ожидал, Алина была потрясена и обескуражена историей с хламидо, мать его, иозом. В ответ на мою осторожную рекомендацию сдать анализы, она накатала убийственное письмо, в котором обвиняла меня в жестокой измене, обещала устроить мини-костёр и сжечь всё, что осталось в память обо мне: открытку ко дню Валентина, все совместные фотографии, и даже деревянное колечко со змейкой – символ нашей любви. Скажу честно: это гневное послание я прочитал раз пять, прежде чем собрался с духом для ответа. В нём было столько искренней боли, что у меня на мгновение ёкнуло где-то под рёбрами. Я представил, как она рыдает у окна на кухне, сжимая в руке дурацкую открытку с сердечком. И от этого осознания моя собственная жизнь показалась мне гнусной до боли. Но выбора не было – или я теряю Алину, или теряю остатки совести. Мне пришлось реализовать всё своё ораторское мастерство и прибегнуть к маленькой лжи во спасение, чтобы уберечь нас от разрыва. Я соврал, что та грязная новость прилетела ко мне от старой подруги, которая была задолго до Алины – мол, она обнаружила у себя эту заразу и решила сообщить мне на всякий случай, а я, в свою очередь, сообщил моей суженой, чтобы не подвергать её молодой организм потенциальной угрозе. Я выбрал ложь, и, как показала реальность, не прогадал. Незамысловатая легенда прокатила на ура, и уже в следующем письме Алина признавалась мне в вечной любви до крышки гроба.

Ну, конечно же, здесь я присочинил для красного словца. Там было всего лишь следующее:

«Мы с тобой, на самом деле, подвергли себя очень сильному испытанию. Расстались в то самое время, когда люди не расстаются ни на миг и вместе проводят то, что называется "медовым месяцем". Вообще-то, это ерунда, а не испытание… Но всё же сейчас особенно тяжело быть в разных местах. Хотя, с другой стороны, эти расстояния не ощущаются. Что-то нас так крепко связывает, что я всё время чувствую тебя в себе. И мне ни капельки не страшно.
У меня всё не так, как раньше! Я теперь всё воспринимаю иначе. И хочу к тебе всё сильнее и сильнее.
Буду писать тебе красивые письма, бумажные и тёплые на ощупь… В таких письмах можно передавать запахи.
Так что жди,
Целую очень-очень»

Это письмо сразу вернуло мне прежнюю любовь к жизни. Кажется, я наконец-то был полностью реабилитирован в её глазах. Я перечитывал эти строки снова и снова, и каждый раз натыкался на одну и ту же мысль: она пишет о запахах, о бумажных письмах, о том, что чувствует меня в себе, а я в это время сижу в чужой стране и придумываю оправдания для своего же вранья. Но странное дело – именно в этом вранье, в этой вынужденной дипломатии, мне открывалась какая-то новая, почти нездоровая нежность к ней. Я вдруг понял, что защищаю её не от болезни, а от правды, которая была бы для неё куда страшнее любой инфекции. И эта мысль поддерживала моё почти утраченное самоуважение.

Но не от одной Алины долетали до меня лучики благословения. Я, можно сказать, купался в любви, которую направляли мне в изобилии бывшие подруги.

Маша Роборучка отчиталась, что подошла к вопросу со всей ответственностью и заодно сводила на анализ моего брата. Как и ожидалось, у них ничего не обнаружилось. Да ничего и не могло обнаружиться – как я уже говорил, меня эта зараза, божьей милостью, обошла стороной. В конце письма была приписка:

«Сегодня солнце, пробиваясь сквозь трескучий минуспятнадцатиградусный мороз, делает невозможное. Когда внутри что-то жужжит и о-о-очень хочется, очень. Хочется именно тебя.
У меня в душе весна. Целый день хожу и ловлю обрывки воспоминаний о тебе – и мне это ой как нравится. Встречала тебя сегодня уже раз пять – вот это глюк)))) Даже не знаю, что делать…Может, материализовать тебя на чуть-чуть?
Столько всего связано с тобой… Даже пепельница на подоконнике ещё с твоими окурками))
Блин, так ужасно, что тебя самого (осязаемого, вдыхаемого, звучащего) нет. Сильно хочется увидеть. Не могу сказать всего компьютеру – онанизм какой-то получается. Да, пожалуй, и не буду.
Всё ещё живущая тобой,
Роборучка»

Меня пробрало от этого письма не меньше, чем от Алининого. Пепельница с моими окурками! Я даже засмеялся вслух, сидя в пустующем в послеобеденное время интернет-кафе. Маша всегда была особенной – она умела превращать быт в поэзию и мусор в артефакты. Но именно эта деталь – пепельница, которую она не выбросила – тронула меня сильнее всяких признаний. Она хранит меня, как священную реликвию, хотя я не святой, и даже не особо хороший человек. Она знает, что я тот ещё засранец, но всё равно продолжает видеть во мне того, кого нет в реальности. И я ей за это ужасно благодарен.

Анфиса написала более строго:

«Привет, человече!
Да, странная история. Я проверилась, ничего не нашли, ты прощён.
Но ещё более странно, как мы расстались… У меня и в мыслях не было, что мы толком не попрощаемся. Вообще, я очень скептично отношусь к разговорам об отъездах – говорят многие, а уезжают считанные. А вот ты взял и всё-таки уехал. Тоскливо как-то от этой мысли – все самые близкие, родные поуехали.
Чё ж ты ничего не сказал???? Или я чего-то не расслышала?
Никанорушка (не помню, как ты не любишь, чтобы тебя называли – Никанорушка или Никанорчик, или оба варианта :)), ты с какими планами уехал? Остаться на подольше, или вообще с концами?
Хотя, свидеться-то мы свидимся, я тебя просто так не оставлю :) В Будапеште не встретились, так что придется на Мальте или в Европе. Кстати, Мальта в Шенген уже входит?
Ты, главное, не стволи переписку.
И желаю тебе… Да что тебе пожелать? Ты же из жопы в цивилизацию уехал. Желаю, чтобы всё оказалось именно так, как ты мечтаешь :))
Целую тебя, Никанор Мартынович Одуванчиков»

Строгость Анфисы была обманчивой. За этой деловой и одновременно насмешливой интонацией я чувствовал тоску – ту самую, которую она не решалась выплеснуть открыто. Она же всегда была главной феминисткой нашей компании, главной поборницей независимости, и вдруг – «все самые близкие поуехали». Это было признание слабости, которое она маскировала под лёгкий сарказм. И я, читая между строк, видел, что ей на самом деле одиноко, несмотря на поддерживающее плечо мужа. Но Анфиса не позволяет себе разваливаться. Она даже в письме остаётся той, кем привыкла быть – сильной, ироничной, чуть колючей. При этом, её «Целую тебя» в конце, сдобренное моим полным именем, звучало как прощание с чем-то, чего уже не вернуть.

Мне оставалось только благодарить Всевышнего за всё тепло, которым одаривали меня мои любимые женщины, несмотря на то, что я вёл себя по отношению к ним, как изрядный мудак. Я сидел на диване в гостиной съёмного дома, разложив перед собой распечатанные письма, и перечитывал их как молитву. Алина прощала меня за сладкую ложь, Маша хранила пепел моего прошлого, а Анфиса планировала встречу, словно мы всё ещё были вместе.

И в этой любви было что-то удивительно правильное. Словно каждая из них держала меня за какую-то часть души: Алина – за будущее, Маша – за прошлое, Анфиса – за настоящее, в котором я должен был оставаться собой. И я вдруг понял, что, возможно, именно в этом и заключается счастье – когда тебя любят не за то, что ты хороший, а за то, что ты просто есть. Даже если ты врёшь, даже если ты уехал, оставив после себя только пепел и обещания.

Я отложил письма на диван, подошёл к раскрытому окну и посмотрел на чужой город, который постепенно становился моим. А где-то там, за тысячи километров, прекрасные женщины думали обо мне.