Два. Повесть. Часть 1

Глава 1. Кружок

Самые интересные события в жизни Григория начались, когда ему было восемнадцать лет.
В это время он жил со своими родителями и заканчивал школу.
Дом, в котором они жили, имел пять этажей и был сделан из ракушечника, как и большинство домов в городе. Раковины на поверхности этого камня напоминали, что любая жизнь существует благодаря чьей-то смерти. Когда-то моллюски в этих раковинах передвигались, спали, ели и тихо умирали. На них легли трупы миллионов таких же, как они, и все спрессовалось в одну массу. Потом эта масса была распилена и использована в строительстве домов другими существами. Возможно, души мертвых моллюсков остались в камнях, которые стали для них могильными, и теперь наблюдают, как
люди передвигаются, спят, едят и тоже умирают.
Родители Григория жили мирно, но без особенных чувств. Точнее, чувства когда-то были у отца, но они давно не имели взаимности и постепенно заснули.
Отец в семье был малозначителен и не претендовал на веское слово. Казалось, само его тело было сделано из особого тонкого материала, который почти не влиял на окружающий мир и проходил через него незамеченным.
Мать Григория работала учителем младших классов, имела мнение обо всем и не любила, когда ей возражали. Она увлекалась йогой и собирала дома кружок любителей этой традиции.
Кружок состоял из нескольких пожилых женщин и Леонида — округлого, нервного, тоже пожилого мужчины.
 
Леонид был очень разговорчив, как будто вещество слов постоянно увеличивалось в нем и лезло наружу. Он знал это и сдерживался, чтоб не надоедать людям.
Главной в кружке была Светлана Матвеевна — высокая, худая женщина с большими добрыми глазами и синими выпуклыми венами на ногах. Эти вены притягивали интерес, как все неприятное, и Григорий не мог удержаться, чтоб иногда на них не посмотреть. Светлана Матвеевна замечала это и смущалась.
Нервный мужчина Леонид не любил Светлану Матвеевну. Он часто спорил с ней, зло прищуриваясь и тыча в воздух пальцами, как будто желая затолкать слова обратно ей в рот.
Говорили, что когда-то она отвергла ухаживания Леонида и с тех пор он обижен.
Заседания кружка происходили на выходных в большой комнате, которая называлась залом. Мать в эти дни не работала и могла принимать гостей.
Проходя по коридору мимо зала, в дни, когда собирался кружок, Григорий видел через узорное стекло силуэты и слышал разговоры. Иногда он заходил и участвовал в заседаниях. Ему нравилось находиться среди людей, которые принадлежали к более сложному миру и говорили о том, о чем большинство даже не задумывалось.
Пожилые люди с удовольствием объясняли Григорию свои идеи простым языком, удовлетворяя родительский инстинкт и желание передать знания.
На кружке часто спорили, иногда горячо, но имели некоторые единые убеждения, например, что человек перерождается в разных телах, что мысли материальны. Также считалось, что реальность, как мы ее видим,
 
это фикция, обман сознания, но есть другая, истинная, настоящая реальность. Григорию иногда было интересно, что это за истинная реальность, и он спрашивал об этом. Ему отвечали, что эта реальность не дуальна, а едина, в отличие от обычного мира, который состоит из противоположностей, но когда он спрашивал, что значит — не дуальна, люди делали грустные лица, оттого что сами этого не понимали.
Отец не одобрял увлечение матери. Он не понимал йогу и вообще любую иррациональную концепцию.
— Ну зачем ты водишь их домой? — спрашивал он у жены.
— А что, мне на тебя смотреть? Ты скучный, — покровительственно отвечала она, гладила по голове и думала о своем.
Григорий жалел отца, потому что иногда сам страдал от безответной любви.
Любовь накрывала его с головой, и он удивлялся, когда человек, которого он полюбил, оказывался к нему равнодушен. Ему было досадно, что тот лишает их большого, обоюдного счастья.
Несмотря на это, Григорий не удивлялся своему равнодушию к тем, кто любил его, потому что не предполагал у них наличия огромного и высокого чувства.
Эти люди казались ему скучными и пустыми, а их любовь была неприятна и навязчива, словно они хотели испачкать его своим жалким нутром.
Однажды Григорий решил спросить о безответной любви на кружке и зашел субботним вечером в зал. Там были Светлана Матвеевна, Леонид, Людмила — доброжелательная полная женщина и его мать.
Он сел на свободный стул и понял, что попал в середину спора.
 — А как же традиции, преемственность, индуистские школы стоят на преемственности! — нервно сказал Леонид, видимо, с чем-то не соглашаясь.
— Традиции — это хорошо, но на определенном этапе развития человек должен отбросить всех авторитетов и сам стать традицией, — возбужденно ответила Светлана Матвеевна.
— Но тогда ты и не йог, — разочарованно сообщил ей Леонид.
— Она йог-реформатор, — возразила добродушная Людмила. — В Индии тоже были реформаторы. Например Рамакришна. Он решил, что все религии исходят из одного бога, а потом даже написал свое Евангелие.
— Рамакришна — это тот, который постоянно входил в экстаз? — с пренебрежением спросил Леонид.
— Да, тот, — подтвердила Светлана Матвеевна. — Он имел экстатическую связь с богом и определял духовность человека по красноте его груди, потому что от экстаза возле сердца лопаются капилляры.
— А если это алкоголик или человек с больным сердцем, как он отделял их от духовных людей? — спросила мать.
— Алкоголиков по перегару, а сердечников спрашивал про здоровье, — предположил Леонид, и все немного посмеялись.
— Если человек стал выше традиции, он все равно должен быть связан с каким-то высоким миром, — сказала мать, вернув разговор в русло серьезности.
— Или низким, — едко вставил Леонид, — ты с каким миром связана, Светлана?
— Это высокий светлый мир утренней лазури, там прохладно и хорошо, — ответила она неожиданно уверенно, — а символом этого мира является незаконченная восьмерка.
Светлана Матвеевна говорила вдохновенно, но грустно, как будто ее слова рождались где-то вверху и, спускаясь вниз, скучали по высоте.
— Как это, незаконченная восьмерка? — заинтересовалась Людмила, и Светлана Матвеевна начала водить взглядом по комнате. Мать, увидев это, достала из тумбочки лист бумаги и карандаш.
Светлана Матвеевна стала рисовать фигуру. Это была почти восьмерка, но у нее был полноценным только верхний круг, а нижний обрывался, не дойдя до конца, слева на четверть и напоминал одновременно девятку и тройку.
— Никогда не видела такой символ, — сказала Людмила. — А почему ты раньше не говорила нам про свой возвышенный лазурный мир?
— Потому, что я про него забыла, — объяснила та,
— в детстве мне приснился сон, что я на небе и хожу по облакам. Потом я увидела внизу дыру, и в ней с большой высоты, как с самолета, была видна земля. В эту дыру откуда-то сверху был спущен канат. Я прыгнула на него и повисла. Вдруг мне стало очень хорошо, в голове зашумело. Я вжалась в этот канат и так висела, пока не проснулась. Недавно я попала в этот мир во время медитации и вспомнила детский сон.
— Да это же обычные сексуальные переживания девочки. Тут нет ничего особенного. Ты канат в промежности сжала. Сладкий шум и удовольствие — это оргазм, — снисходительно объяснил Леонид, — а твоя недоделанная восьмерка — это сперматозоид, кружок с хвостиком.
На лице Людмилы изобразился дискомфорт, и она сказала:
— Всё опошлил. Человек познал высокий мир, а он о промежности и сперматозоидах.
— Нет, я думаю, он прав, — неожиданно возразила ей Светлана Матвеевна, — это и сексуальный опыт, и мир прозрачной лазури. У всего возвышенного есть низкий субстрат. Даже любовь — это высокая эссенция сексуального желания.
— Это какой-то фрейдизм, — сказал Леонид.
— Это тантризм, — поправила его Людмила.
— Как это, высокая эссенция сексуального желания?
— спросил Григорий, радуясь, что разговор приблизился к интересной для него теме.
Люди замолчали, перестраиваясь на дискурс низкого градуса, чтобы понятнее ответить на вопрос.
— Человек в отличие от животных не может свободно совокупляться, потому что имеет много запретов и страхов, поэтому его желание как бы перегревается и уходит вверх, — сказала Светлана Матвеевна.
— Как спирт в самогонном аппарате, — весело добавил Леонид.
— Когда оно доходит до сердца, — продолжила Светлана Матвеевна, — то превращается в любовь, а если дойдет до головы, человек обретает божественную мудрость.
— А почему любовь почти всегда безответна? — спросил Григорий, равнодушный к божественной мудрости.
Люди погрустнели, и Григорий понял, что они тоже знакомы со страданиями безответности.
— Мелкая личность жаждет глубины и пытается черпать из сосуда более глубокой,
— объяснила Светлана Матвеевна, — а глубокой это не нравится, потому что она теряет внутреннее вещество. Взаимная любовь бывает у очень глубоких личностей, но их мало, и они редко встречают друг друга.
Григорий погрустнел от мысли, что он мелкая личность, и ушел в свою комнату.
Вскоре Григория забрали в армию. Новая жизнь, управляемая снаружи, имела свои простые смыслы, и он на время забыл о безответной любви и о кружке с его сложными разговорами.
Когда Григорий вернулся домой, кружка уже не было, потому что Светлана Матвеевна умерла от тромба, а остальным собираться стало неинтересно. Воспоминания заставили Григория тосковать. Он скучал по наэлектризованной возвышенными разговорами атмосфере, а потом сам решил заняться духовными практиками, чтобы спастись от этой пустоты.
Григорий не знал, как это нужно делать, но кружка не было, а к матери он обращаться не хотел. Эта сторона жизни была для него интимной, и обсуждать ее с матерью было все равно что показывать ей свое обнаженное тело. В поисках информации Григорий зашел в «Букинист» и купил книгу о медитации. Книга была написана просто и понятно. Там говорилось, что цель медитации — это достижение самадхи, то есть мистического экстаза, который открывает новые возможности и дает ответы на разные вопросы. Самадхи, как наркотики, бывают разными, дают разные переживания и имеют свои названия. Йог достигает их одно за другим и получает все более высокое и сильное наслаждение. Экстаз во многих индуистских традициях считается важным условием духовного роста. В некоторых
 
школах, например, говорят, что «нет мукти без бхукти», то есть «нет просветления без наслаждения».
Григорий принимал разные неудобные позы и произносил переведенные на русский язык мантры. «Я не тело, я не тело, я свободен от материального...» — повторял он, но обещанное самадхи не происходило. В скором времени он бы оставил эти занятия, но однажды во время медитации его охватило сильное чувство. Это было как узнавание чего-то очень важного, словно он раньше знал это, но забыл. Все тело охватил сладкий озноб удовольствия, а мир вокруг стал умиротворяющей утробой.
Потом удовольствие превратилось в поток, который проходил, казалось, через середину головы. Этот поток переживался как физическое ощущение и как само удовольствие.
Через несколько минут все прошло, и Григорий понял, что будет продолжать свои практики. Так однажды, будучи ребенком, испытав свой первый оргазм во сне, он начал страстно желать его и искал способы пережить снова.
Экстаз наступал не в каждой медитации. Он накапливался, как вещество, а потом словно прорывал преграду и временно отрывал Григория от обыденности.
Григорий удивлялся, что люди не стремятся к экстазу и почти не говорят о нем, довольные своей плоской жизнью с редкими маленькими удовольствиями.
Ему хотелось, чтобы это переживание никогда не заканчивалось, но он не знал, как этого добиться.
Почти все, кто увлекается йогой и не был в Индии, считают, что это особая страна, где на каждом углу живут святые. Григорий тоже так считал и решил, что людей, достигших постоянного экстаза, нужно искать там. Он немного освоил английский язык в надежде отправиться в Индию и найти там наставника.
 
Глава 2. Молоток

В это время Григорий нигде не работал, поэтому денег на путешествие в Индию накопить не мог, но произошел случай, который сделал это путешествие возможным.
Многие думают, что люди трудовых профессий устроены примитивно, но это не всегда так. Например, товарищ Григория Петруха работал сантехником и всерьез увлекался шиваизмом. Он говорил, что научился выходить из тела, правда, не полностью, а только рукой или ногой.
— Я занимаюсь тем, — витийствовал он, — что у индусов называется «карма-йогой», то есть йогой действия. Вот ты медитируешь на диване, а моя медитация — это вся жизнь. Когда я кручу резьбу на трубе, она для меня становится спиралью духовной эволюции, когда я прочищаю канализацию, то освобождаю организм дома от скверны, а когда я пью водку, она становится божественным напитком — сомой.
Как-то раз Григорий пошел к Петрухе помочь с ремонтом и поздно возвращался домой. Его дорога проходила через район, в котором часто происходили ограбления, но он не боялся, потому что общение с Петрухой, который был решителен и смел, на время делало его таким же. В темноте безлюдного двора к нему подошел человек, поинтересовался, кто он, откуда, и предложил отдать ему деньги. Человек был коренастым и бритоголовым, а его голос звучал, как тракторный мотор: низко, равномерно и опасно.
— Что у тебя в карманах? — спросил коренастый человек.
 — Немного денег, — ответил Григорий, глядя на самую яркую часть его фигуры — блик далекого фонаря на бритой голове, а потом понял, что в нем нарастает протест.
— Не дам, иди на хер, — сказал он и удивился своей дерзости.
— Ты че, страх потерял?! — прорычал коренастый и достал из-за пазухи нож. Григорий сжался от страха, а потом с отчаянной силой дал ему сумкой по голове. Тот удивленно посмотрел на него, а потом его глаза помутнели, как старое зеркало, и он безвольно упал. Григорий удивился, что человек упал, но потом вспомнил, что у него в сумке лежит молоток. Он посмотрел по сторонам и побежал домой.
Дома к нему долго не приходил сон. Он не знал, умер коренастый или нет, и отвлекался от тревоги с помощью разных мыслей. «На голове не зря растут волосы, — думал он, — потому что в ней находится весь человек. Если голову отделить от туловища, то она останется человеком, как в романе «Голова профессора Доуэля», а если оживить тело без головы, то это будет безликий предмет. Что бы я выбрал: остаться головой или туловищем? Наверное, лучше быть головой, потому что это избавит от телесных нужд и поможет медитации. Также волосы растут вокруг детородных органов и защищают их от повреждений и холода. Но зачем нужны волосы подмышками, ведь они и так закрыты руками, и наверняка нет ни одного человека, который умер от ранения подмышку». Таким образом размышляя, Григорий уснул, и ему приснился сон, в котором коренастый человек после удара немного полежал, а потом встал и пошел.
 
Глава 3. Гости

В дверь позвонили, и Григорий пошел открывать. После случая с коренастым человеком прошло около двух недель, и он почти забыл об этом. Родители уехали на дачу и Григорий был в квартире один. В глазке был виден человек в синей униформе.
— Это газовщики! — крикнул он, видимо, услышав шаги, — надо проверить газ!
Григорий открыл, и человек в синей униформе зашел в квартиру. Он был худым, высоким и клонил голову вбок, как будто у него в шее не хватало мышечной силы.
За ним вошел еще один, ниже ростом, шире и с выступающим ртом, похожим на рыбий.
Он закрыл дверь и угрюмо посмотрел на Григория.
— Один дома? — спросил он.
— Один, — ответил Григорий, чувствуя неладное.
— Идем в комнату, есть разговор. Все прошли в зал.
Григорий сел на стул, а гости на диван.
— Короче, — сказал худой, — представимся: я Дрыщ, а это Вялый, — он показал пальцем на человека с рыбьим ртом; потом сделал паузу, и серьезно сказал:
— Ты убил нашего кореша, Васю.
Эти слова прояснили для Григория две вещи: коренастый человек умер, и его звали Васей.
— Что у тебя там, в авоське было, которой ты его стукнул? — спросил Вялый медленно.
— Молоток, — ответил Григорий виновато.
— Где этот молоток?
— В шкафу, там, в верхнем ящике, — сказал Григорий и решил, что они хотят убить его этим молотком, совершив что-то вроде ритуальной мести. Он посмотрел на хрустальную вазу, которая стояла на столе, и подумал:
«Схвачу и дам по голове одному, а потом другому... Или стулом? Лучше вазой, потому что от стула легче защититься».
Дрыщ подошел к шкафу, выдвинул ящик, достал молоток и спросил:
— А зачем ты его нес в авоське, мне интересно?
— У друга был, полы ремонтировал, — ответил Григорий, все не решаясь броситься к вазе.
— Доски, значит, приколачивал… Слушай, Вялый, по-твоему, Вася был похож на гвоздь?
— Не особо, — ответил тот через время.
— А вот Гриша думает, что похож.
После этих слов Дрыщ направился к Григорию, помахивая молотком. Тот решил, что пора действовать, встал со стула, но Дрыщ неожиданно протянул молоток ему.
Теперь Григорию не нужно было хватать вазу потому что имелся молоток, но он не понимал, в чем подвох.
Вдруг Дрыщ присел на корточки и обреченно произнес:
— Бей!
— Что? — не понял Григорий.
— Бей по башке, тебе говорят!!! — заорал Дрыщ, срываясь на петухов.
— Зачем?!— спросил Григорий и отшатнулся к стене.
— Вялый, если он не ударит, я больше не наберусь духу, — жалобно завопил Дрыщ.
 — Не ударит, он же ничего не понимает, — произнес тот задумчиво.
Дрыщ встал и плюхнулся обратно на диван, вытирая рукой пот с лица.
— Чуть не обосрался! — признался он вслух.
— Ну что ты торопишься? — заботливо спросил Вялый,
— нужно объяснить человеку.
— Да чего ему объяснять, не хочу я объяснять, мне не до этого, я боюсь, понимаешь, — нервно затараторил он,
— я боюсь умирать!
— Так ведь, все боятся, и я боюсь, а что делать?
— Хорошо, но не сегодня, — замотал головой Дрыщ.
— А когда?
— Завтра! Обдумаю, настроюсь. Это, ведь, серьезное дело — умирать.
Григорий слушал разговор, и понял только одно — что его не собираются убивать, по крайней мере, сейчас.
Гости встали и многозначительно посмотрели на Григория, как будто решая, что с ним делать.
— Короче, — сказал Дрыщ, — никуда не сваливай, мы завтра придем. Ты один будешь?
— Да, родители вернутся через неделю, — ответил Григорий.
— Отлично, значит мы завтра придем и все объясним, а ты для нас кое-что сделаешь, — сказал Вялый, глядя на молоток, который до сих пор был в руке у Григория. — Не ссы, мы тебе ничего плохого не сделаем, даже бабок дадим.
— Давай дадим сегодня, — предложил Дрыщ, и вытащил из-за пазухи пачку денег.
— Ты уверен? — спросил Вялый.
 — Ну, это чтобы точно, чтобы прийти, чтобы не передумать.
— Ладно, — согласился Вялый и Дрыщ бросил пачку на диван.
— Наш запас, копили на лучшую жизнь, — сказал Вялый и умиротворенно вздохнул. — Короче, завтра далеко не уходи, мы позвоним к вечеру и придем. Дай номер телефона. Он взял бумажку со стола и написал телефон Григория.
Когда гости ушли, Григорий сел на диван и начал думать.
Судя по всему, эти двое хотят, чтобы он их убил. Но зачем им это, и откуда они знают про сумку, которой он ударил их друга? Он взял в руки пачку денег и сразу подумал об Индии.
Григорию не хотелось никого убивать, но он понимал, что если не сделает этого, то, скорее всего, убьют его. Он мучился выбором до ночи, а потом успокоился мыслью, что люди сами хотят умереть, и решил исполнить их желание.
На следующий день он с тревогой ждал звонка, но его не было. Не позвонили и через день, и через неделю. Григорий решил, что заказчиков, наверное, убил кто-то другой. Он пошел в авиакассу и купил билет в Индию.
 
Глава 4. Гуру

Григорий сошел по трапу во влажный, вязкий от запахов воздух Калькутты.
Его выбор остановился на этом городе потому что там родился Рамакришна, человек, который постоянно входил в экстаз.
Мать рассказала, что, когда Индией владели британцы, Калькутта была ее столицей и до сих пор является центром науки и образования. Выйдя из аэропорта, Григорий пошел искать такси и увидел на дороге корову, которая лежала с закрытыми глазами и медленно жевала. Он пожалел коров за то, что им все время приходится жевать, даже если они давно поели.
Григорий поймал такси и попросил отвезти его в дешевую гостиницу. Он смотрел из окна машины на пестрых, шумных людей возле ветхих жилищ, на кучи мусора и не понимал, где же здесь находится наука и образование.
Машина остановилась у двухэтажного дома, и метрдотель отвел Григория в номер с фанерными стенами и скрипучей кроватью, где тот лег и сразу уснул от усталости. Утром он решил отправиться на поиски гуру и спустился вниз. К нему подошел небольшой человек и начал предлагать разные услуги. Он сказал, что может привести гида, который покажет ему все самое интересное, объяснил, где здесь кормят, а потом показал пальцем на окно входной двери, за которым были видны две женщины.
— Сделают все и недорого, — сказал он с понимающим видом.
— А вы кто? — спросил Григорий, и небольшой человек ответил, что он хозяин гостиницы. Григорию стало приятно, что сам хозяин заботится о нем, и он доверчиво признался:
— Мне нужен гуру.
Тот посмотрел на него с жалостью и показал чуть правее проституток на толпу людей. Григорий вышел и увидел, что толпа идет за тучным человеком в белой одежде. Он шагал важно, по-хозяйски и выставлял живот вперед, как будто проделывая им путь в пространстве. Вскоре все остановились, и тучный гуру начал что-то говорить на хинди. Он говорил медленно и важно, как будто был уверен, что каждое его слово остается достоянием религиозной мысли. Из разговоров толпы было понятно, что все ждут какого-то яйца. Оказалось, этот гуру якобы образует внутри себя яйцо и выплевывает его изо рта.
Григорию стало интересно, как человек это делает, и он подошел ближе. Действительно, вскоре тучный гуру произвел несколько рвотных спазмов и эффектно выплюнул небольшое, склизкое, синее яйцо. Толпа заликовала. Кто-то начал восторженно петь. Кто-то — танцевать.
— Лживая собака, невежественное животное, — послышался голос сзади. У края толпы стоял грязный человек с воспаленными глазами и громко ругался, показывая пальцем на гуру. Люди сторонились его, поэтому, когда заинтересованный Григорий подошел к нему, тот сходу с ним заговорил.
— Он хвастается, что победил материальное, — а я ему говорю: «Толстая свинья, ты жрешь за один раз больше, чем я за неделю, и заявляешь, что победил материальное?!»
— Что ты об этом думаешь? — спросил он, и Григорий пожал плечами.
 Грязный человек продолжил:
— Он ответил, что ему все равно, сколько есть и что есть. Тогда я навалил перед ним кучу и предложил съесть ее. — Грязный человек слегка присел, иллюстрируя свои слова.
— Я значит, насрал, а он скривил морду и сказал, что говно ему не нравится. Оно мне, говорит, отвратительно.
«Как же ты победил материальное, если говно тебе отвратительно? Если ты победил его, то никакая материя тебе не может быть отвратительна, даже материя говна». Разве нет?! — Он посмотрел на Григория, снова ожидая поддержки. Тот неуверенно кивнул, и грязный человек продолжил говорить, пронзая воздух воспаленными глазами:
— А яйцо у него ненастоящее, это камень. Он глотает его и выблевывает.
Потом он поднял глаза на толстяка и закричал:
— Проглоти свой член и выплюнь.
— У нас есть одна секта, они делают себя гибкими с помощью упражнений и потом сосут сами себе, — объяснил грязный человек, — они говорят, что так замыкают микрокосм.
Григорий знал, что во многих индуистских учениях человек считается своего рода моделью вселенной, маленьким космосом. В некоторых практиках ставится цель отграничивать себя от внешнего, большого космоса. Это называется замкнуть микрокосм.
— И что, у них это получается? — наивно удивился Григорий.
— Не думаю, ответил грязный человек. — Просто они дают обет безбрачия, а дрочить неинтересно.
 — И вы глотайте член, идиоты и невежды! — обратился он к ученикам тучного гуру. Их учение, видимо, исповедовало смирение, потому что никто из них не возмутился.
Грязный человек замолчал и стал покачиваться взад и вперед, видимо отдыхая от эмоционального усилия.
— А ты сам можешь съесть говно? — поинтересовался Григорий.
— Могу, хочешь, покажу? — предложил тот, не раздумывая.
Григорий не хотел этого и решил сменить тему.
— Слушай, а как достичь постоянного экстаза? — спросил он.
Грязный человек понимающе прищурился и достал из кармана бумажный пакетик с выступающими зелеными маслянистыми пятнами. «Это стоит доллар», — сказал он ожидающе.
Григорий машинально вытащил деньги, взял пакетик, и грязный человек начал смотреть по сторонам, теряя к собеседнику интерес.
— Это надо заваривать и пить, — сказал он и быстро ушел в пеструю толпу.
 
Глава 5. Куркума

Когда Григорий пришел в номер, то сразу развернул пакетик.
Внутри была зеленая маслянистая трава. Он заварил ее и получил коричневатую жидкость с запахом старого подсолнечного масла. На вкус напиток оказался лучше, чем на вид, и напоминал чай. Григорий допил его, лег на кровать и приготовился к новым переживаниям.
Он вообразил, что сейчас поднимется в духовный мир и встретит там какого-нибудь индийского бога или святого, который коснется его лба. Он откинется назад в экстазе, который никогда не закончится. Потом он подумал, что это помешает ему найти работу по возвращении домой. С другой стороны, он может не возвращаться. Ведь здесь его наверняка сразу зауважают и будут заботиться.
Примерно через полчаса Григорию стало плохо: затошнило, поднялась температура и появилась слабость. Возможно, так и должно быть вначале, успокоил он себя, но прошло еще около получаса, а ему становилось только хуже.
Он вспомнил тучного гуру с яйцом и задался вопросом: перед тем как его вытошнит, он тоже мучается? Потом он вспомнил пеструю толпу учеников, их улыбки, смех и удивился, что эти люди могут радоваться, когда в мире так много страданий — вот он лежит и мучится, а они, наверное, продолжают веселиться вокруг
своего толстяка.
Когда Григорий заболевал простудой, на него находила тоска. Он вспоминал людей, которых давно забыл, и понимал, что они ему стали очень дороги. Он винил себя за то, что был к ним равнодушен. Вся жизнь казалась тогда испорченной, ненужной и у него не было сомнений, что так будет всегда, но через пару дней тоска заканчивалась. Он вычитал, что простудные микробы выделяют специальные яды, которые заставляют человека так страдать. Что-то похожее он испытывал сейчас и не понимал, зачем грязному человеку это нужно. Возможно, он какой-нибудь индийский националист и ненавидит иностранцев, возможно, у него другая причина. В любом случае Григорий хотел, чтобы он умер или хотя бы помучился. Он свесил голову с края кровати и вырвал. Рвота была желтой от куркумы, которую он сегодня ел. Этот цвет очень подходил для нее, потому что с детства, видимо, из-за ассоциации с желтухой, связывался для Григория с болезнью. Он снова лег и продолжил мучиться: засыпал, просыпался, рвал под кровать, снова засыпал, и так много раз. Ему стало жаль людей, которые из-за болезни живут так все время. Наверное, они очень боятся смерти или имеют важную цель и поэтому не убивают себя. К утру Григорий заснул более-менее крепко и проснулся в обед. Ему было лучше. Он пошел на кухню, немного поел, а потом проспал до вечера.
 
Глава 6. Вечный кайф

На следующий день Григорий вышел в город, чтобы прогуляться и посетить несколько религиозных общин.
Оказалось, что его гостиница находилась в бедном районе, а в центре города было много больших, красивых зданий.
Григорий сел на скамейку в одном из университетских парков и щурился от солнца, предаваясь ленивому наслаждению. Через полуприкрытые глаза он заметил, что мимо кто-то прошел и сел рядом. Когда он повернул голову, то увидел, что на него смотрит лысый, гладко выбритый человек в длинной одежде кораллового цвета. У человека был большой, округлый, располагающий подбородок. Для Григория подбородок являлся одной из самых важных частей лица. Если он был некрасивым, все остальные эстетические достоинства не могли этого искупить. Человек улыбнулся и поздоровался на русском.
— Меня зовут Рама, — сказал он.
Григорий тоже представился и обрадовался, что человек с таким подбородком обратился к нему. «Откуда вы узнали, что я русский?» — спросил он.
— Понял по глазам, — ответил Рама. — Иностранец внутренне чужд для нас, поэтому его глаза — как мутное зеркало, а глаза соотечественника прозрачны и понятны.
— Я предлагаю пойти ко мне в гости, — сказал он, пока Григорий думал над его словами. Рама не был похож на грязного отравителя, и он согласился.
Рама жил один, в большом каменном доме недалеко от университета. Когда они зашли внутрь, он пошел ставить чай и принес его в большом фиолетовом чайнике.
 — Я в России увлекся индуизмом и мечтал побывать в Индии, — продолжил он знакомство. — Когда я попал сюда, то стал членом одной из религиозных школ и решил остаться. У меня появился наставник, а потом даже свои ученики. Вообще, русских здесь любят.
— Недавно меня обманули, — не согласился Григорий. — Продали какую-то отраву. Сказали, что это поможет достижению постоянного экстаза.
Рама рассмеялся.
— На эту тему есть русский анекдот, — сказал он.
— Муравей залез слону в задницу и вылез через хобот.
«Кайф», — сказал слон. Когда муравей залез ему в задницу во второй раз, слон засунул туда хобот и сказал: «Вечный кайф».
— Замкнул микрокосм, — предположил Григорий, и оба человека громко рассмеялись.
— Если серьезно, — сказал Рама после окончательного вздрагивания от смеха, — такие вещи нельзя постичь в одиночку, в этом деле важна преемственность.
— А от кого я могу получить преемственность? — спросил Григорий.
Рама сделал паузу и загадочно улыбнулся.
— Рама — это имя, которое я получил после инициации. Меня инициировал мой учитель, его — его учитель, эта преемственность уходит в глубину веков, а я могу инициировать тебя, — произнес он с пафосом важности момента, — но это требует большого доверия.
— А как это происходит? — спросил Григорий. Рама снова сделал паузу.
— Понимаешь, это требует, как я уже сказал, огромного доверия. Механизм очень сложен и одновременно прост. Ты же знаешь, что человек не тело?
— Да, конечно, не тело, — согласился Григорий.
— Но мы сейчас говорим телом и думаем мозгом тела. Поэтому, когда учитель передает мудрость, он тоже пользуется телом, но у тела есть канал, который нужно прочистить, прежде чем духовная сила пройдет через него и достигнет души.
— Как прочистить? — поинтересовался Григорий.
— Клизмой, — ответил Рама.
— Клизмой? — удивился Григорий.
— Да, идем, покажу.
Рама отвел Григория в комнату с двумя ванными. Над ними висели несколько тыкв, из которых торчали резиновые трубки.
— Это для прочистки каналов, — сообщил он. — Ученик становится на четвереньки в ванну, я вставляю ему клизму со специальным раствором, и он вымывает всю скверну. После этого, следом может зайти духовная сила учителя.
— А как она входит, сама по себе? — спросил Григорий, чувствуя неладное.
Рама замялся:
— Не совсем. У тебя, возможно, есть предубеждения, — он посмотрел в потолок и покраснел, не решаясь говорить дальше, а потом, преодолев стеснение, решительно сказал:
— Нужна телесная близость с учителем.
Григорий знал, что в некоторых древних традициях инициация происходила через половой акт, в том числе гомосексуальный. Считалось, что в сексуальном экстазе открывается канал, по которому духовная сила учителя входит в ученика и инициирует его.
Григорий не собирался проверять эффективность этого метода, поэтому быстро попрощался и ушел.
По дороге домой он жалел, что Рама не был женщиной. Тогда бы он согласился на секс, даже рискуя, что не получит никакой инициации.
Ночью Григорию приснился огромный человек с голубой кожей, который сидел в позе лотоса, и он понял, что это божество всех гомосексуалистов.
 
Глава 7. Ответ

На следующий день Григорий решил пойти в лес. Он прошел несколько километров и достиг края города. Деревья перемежались здесь с ветхими домами.
Вдруг он увидел знакомое лицо, присмотрелся и понял, что это человек, который продал ему отраву. Григорий быстро пошел к нему, но тот, увидев его, стал удаляться. Он шел быстро, его рубаха и волосы развевались на ветру. Он оборачивался и держался на расстоянии, а потом повернул за угол хижины.
Когда Григорий дошел до угла, то увидел что человек зашел в одну из хижин, рядом с которой сидело несколько мужчин и женщин. Григорий забеспокоился. Один этот человек доставил ему столько мучений, мало ли, на что способна целая группа. Сначала он думал уйти, но потом любопытство победило. Он подошел к хижине и поздоровался с людьми, но они не пошевелились и даже не подняли на него глаза. Они неподвижно смотрели воспаленными глазами и, казалось, переживали неизбывное горе. Это успокоило Григория. Он был уверен, что люди в таком состоянии не способны на какие-то решительные действия. Он прошел мимо людей и зашел в дом. Внутри у стены сидел грязный человек. Григорий подошел к нему, наклонился и посмотрел в глаза. Тот тоже посмотрел ему в глаза, но совершенно равнодушно, как на пустое место.
— Что ты мне продал? — спросил Григорий.
— Это растение счастья, — ответил тот.
— Растение счастья? Это индийский юмор?! — возмутился Григорий. Он схватил грязного человека за шиворот
 
и поднял его. Тот оказался неожиданно легким. Под грязными лохмотьями было очень худое тело. Григорию стало неловко, как будто он схватил инвалида, и он отпустил его.
— Ты же хотел постоянного экстаза? — продолжил грязный человек как ни в чем не бывало. — Ты употреблял наркотики?
— Употреблял пару раз, и что?
— Тебе было хорошо?
— Да, хорошо.
— Всем наркоманам хорошо, а потом через время — плохо.
В мире всегда так: хорошо, а потом плохо или плохо, а потом хорошо. Иначе не бывает. Так придумал бог. Шиваиты постоянно курят мак и гашиш. Они считают, что достигают слияния с богом, но это лишь сладкий сон. Настоящий божественный экстаз можно достичь только через годы страданий.
Бог дал нашим учителям растение счастья, от которого нам всегда плохо для того чтобы потом было всегда хорошо.
Григорий понял, почему этот человек такой злой.
Он вспомнил, что, когда у него долго болел зуб, он постепенно возненавидел весь белый свет.
— И что, среди вас есть достигшие «постоянного хорошо»? — спросил он без надежды.
— Нет, но я близок.
Григорий махнул рукой и вышел.
Люди у хижины продолжали неподвижно сидеть и смотрели с прежним выражением на лицах.
«Эти, наверное, еще ближе к «постоянному хорошо»,
— пробормотал себе под нос Григорий.
 
Глава 8. Нет мукти без бхукти

В течение следующих дней Григорий посещал различные религиозные общины. Он смотрел на гуру с подозрением, и ему нигде не нравилось. Потом он понял, что его деньги заканчиваются, и купил билет домой. Григорий был расстроен тем, что не обрел постоянного экстаза и даже не нашел наставника. Когда он складывал вещи в чемодан, в дверь постучали.
Он открыл, и в комнату зашел хозяин гостиницы.
— Вам понравилось? — спросил он любезно.
— Неплохо, — ответил Григорий.
— У нас скромно… — извиняющимся голосом продолжил хозяин гостиницы, — кстати, вы нашли себе гуру?
— Нет, — грустно признался Григорий.
Вдруг у него появилось желание высказать свои мысли и чувства этому человеку, как случайному попутчику, который завтра о нем забудет.
— Тут вообще есть нормальные гуру, тут могут чему-то научить? Меня травили и хотели трахнуть! — эмоционально высказался он.
— Хорошо, что не убили, у нас и такие есть, — сказал участливо хозяин гостиницы.
Зачем гуру меня убивать? — удивился Григорий.
— Из добрых побуждений. В некоторых школах считается, что если высокодуховный человек кого-то убивает, то отправляет его в возвышенный мир.
Он поднял глаза к потолку и задумался.
— Я не могу найти вам гуру, но кое-что для вас сделаю. — Он вежливо попрощался и вышел.
Через время снова постучали, и в номер зашли две женщины, которые работали здесь проститутками. Одна была с очень темной, почти черной, кожей, с большой грудью и с развитой мускулатурой. Григорий подумал, что она ходит в спортзал или работает физически и что проституцию тоже можно считать физическим трудом, даже самым физическим из возможных.
Другая женщина была худая и с более светлой кожей. Григорий имел телесную страсть к женщинам с большими объемами, а к худым испытывал более высокие чувства. Высокое победило, и он показал пальцем на худую. Ему всегда было неловко снимать проституток. Он был уверен, что они смотрят на него с осуждением, как на одну из причин своей тяжелой жизни. Женщина подошла к кровати и легла. Григорий почему-то вспомнил фразу о том, что тело — это храм души. Он снял штаны и с мыслью, что входит в храм, подошел к кровати.
Секс начался обычно. Женщине, казалось, даже нравилось. Она глубоко дышала и что-то шептала. Когда Григорий собирался кончить, она зашептала быстрее, и этот шепот словно запер удовольствие внутри, как будто оно было веществом. Вещество удовольствия стало давить и мучить, а потом словно пробило брешь и двинулось вверх по позвоночнику, превратившись в прохладный свет. Тогда Григорий понял, что секс — это свет. Когда свет дошел до сердца, Григорий захотел плакать. Ему показалось, что он всю жизнь был на чужбине, а теперь вернулся домой и все вокруг родное и любящее. Он полюбил эту женщину и не хотел больше с ней расставаться.
Потом Григорий понял, что его любовь — это жажда брать, что он хочет вычерпать эту женщину и что это для нее станет смертью. Он стал заранее страдать, понимая, что она его не полюбит, потому что никто не любит тех, кто забирает. Потом женщина зашептала громче и быстрее. Свет поднялся выше, и Григорий стал выше обычной любви.
Он увидел, как вожделенно теперь смотрит на него женщина.
Дойдя до головы, свет наполнил Григория чувством совершенной независимости. Он понял, что теперь свет заполняет его всего и, кажется, всю вселенную, но потом его переживания начали иссякать. Он расстроился, что нет вечного кайфа, и подумал, что это самая большая подлость в жизни.
Вдруг у него во рту появилось что-то жесткое и сочное. Это была трава. Он сам не производил осознанных усилий, но его рот, казалось, знал, что ему делать, и неустанно пережевывал.
Потом где-то внизу живота заныло, как будто он хотел в туалет. Живот почему-то чувствовался где-то сзади. Когда Григорий посмотрел назад, то увидел большой коричневый бок, за которым виднелось коровье вымя, разбухшее от молока.
Он хотел избавиться от неприятного давления, поднатужился и почувствовал, как сзади по ногам полилась теплая жидкость, но легче не стало.
Григорий стоял и напряженно ждал избавления.
Вдруг к нему подошла черноволосая индианка с веселыми глазами. На ее голове была повязана белая косынка. Она села возле вымени, поставила под него ведро и взялась за него приятными, заботливыми руками. Григорий почувствовал, как напряжение уходит с каждой струйкой. Он был очень благодарен индианке с веселыми глазами и чувствовал, что каждая струйка была струйкой удовольствия. Женщина хлопнула Григория по спине и ушла с полным ведром белой жидкости.
Вдруг Григорий озарился пониманием. Он понял, что все его существование — это неустанное пережевывание жизни и любое его действие, специальное или случайное, подобно движению челюсти влево и вправо.
Все, что он видит, слышит, чувствует — это поглощение вещества жизни, переработка и вывод наружу в виде мыслей, слов, движений тела. Григорий понял, что усилие по переработке вещества жизни — это страдание, которое иногда становится незаметным, как пережевывание травы, а удовольствие является трением этого вещества о стенки внутренних полостей при выходе из него, это плата мира за проделанную работу.
Григорий понял, что постоянный экстаз невозможен, потому что в нем человек не станет пережевывать вещество жизни и будет бесполезен.
Когда Григорий открыл глаза, женщины уже не было.
Вечером этого дня он летел на родину.
Он летел довольный, потому что получил ответы на важные вопросы, но остался еще один — что есть последняя, истинная реальность?
 
Глава 9. Дверка

Когда Григорий вернулся домой, его телефон зазвонил.
Это был Дрыщ.
— Здорова, Гриша, куда пропал? — спросил он.
— Привет, был за границей, — ответил Григорий и расстроился, что тот жив.
— Надо бы работку сделать, — сказал Дрыщ, — сейчас мы с Вялым заедем.
Григорий вышел из подъезда, где его ждала черная девятка. «Как прозаично», — подумал он и сел на заднее сиденье.
За рулем был незнакомый грузный человек с щетинистыми усами. Дрыщ сидел справа от водителя, а Вялый — сзади.
Григорий не ожидал появления нового человека, но не стал задавать вопросов.
Автомобиль выехал за город и остановился у частного дома.
Когда они зашли в комнату, там было человек десять мужчин.
Неужели они все хотят попасть на тот свет, подумал Григорий и понял, что не готов убить столько народу.
Люди сидели на двух диванах, напротив которых стояло черное кресло. В кресле степенно сидел человек с большим подбородком, но не таким, как у Рамы, а угловатым.
— Ну что, Гриша, приятно познакомиться, меня зовут Веня, — сказал он по-хозяйски. — Братва, познакомьтесь, это Гриша. Он замочил Васю, а потом хотел замочить этих двух, — он показал пальцем на Дрыща и Вялого.
Григорий понял, что никого убивать не придется, но легче ему не стало. Вокруг него сгущалась опасность.
Веня посмотрел на Дрыща, потом на Вялого и сказал,
— расскажите сами, как все было, людям интересно.
Дрыщ сделал виноватый вид и нерешительно начал.
— После смерти Васи мы с Вялым бухали неделю.
Сидим мы на диване и думаем, как узнать, кто замочил кореша.
Короче, сидим, бухаем, а напротив стена, обои: цветочки, травка там нарисована.
— Нарциссы, — уточнил Вялый.
— Да, нарциссы, и вдруг этот весь рисунок, эти нарциссы, превращаются в голову Васи, то есть лицо.
Так вот, это лицо на обоях, похожее на Васю, говорит:
«Здорово, босота. Как житуха?» А Вялый это все тоже видит. —
Вялый согласно кивнул.
— А лицо, значит, говорит дальше: «Это я, Вася. Я умер, но не исчез совсем, а переселился в другой мир. В загробный.
— Прямо как в кино про призраков, — перебил его Вялый, — но все в натуре происходит.
— У меня, говорит, нет времени ждать, — продолжил Дрыщ, — пока вы перестанете бояться, поэтому слушайте. Когда меня шлепнули, я попал в грязно-желтый туман, мне стало легко и хорошо, как от мака, но приятнее, без мути. Потом вижу, ко мне двигаются два фонаря, я думал, машина, но оказалось, это ангелы, ну, мужики с крыльями, или бабы, непонятно, короче, ангелы.
Значит они подходят. Все такие светятся изнутри и говорят: «Здрасте, мы здесь закон и назначаем тебя смотрящим по этому району».
— Ну, они иначе сказали, — перебил Вялый, — но по смыслу примерно так.
— Да, — подтвердил Дрыщ. — Один ангел, значит, высокий и важный, крылья у него длинные, волочатся по земле, а второй пониже и, наверно, моложе. Короче, Вася согласился, и теперь у него все в порядке.
Дрыщ достал из кармана пачку сигарет, зажигалку и, сделав несколько жадных затяжек, заговорил быстрее и увереннее, как будто дым помогал его словам выходить изо рта.
— Вы должны, говорит, найти человека, который меня замочил, ударил сумкой с чем-то тяжелым. Его зовут Гриша. И он дал его адрес, ну, там все известно, — Дрыщ показал пальцем вверх. — И сказал, чтоб мы его не наказывали, потому что он, типа, достиг какого-то особого кайфа и поэтому отправил его в такое хорошее место.
Оказывается важно, кто тебя замочит. Так вот, говорит, найдите этого Гришу, чтоб он вас тоже шлепнул, и вы попадете ко мне. Потом мы рассказали об этом по пьяни Мишане, — он посмотрел на грузного человека с щетинистыми усами и тот хмыкнул, — а он рассказал тебе.
— Дрыщ замолчал и сделал отрешенное лицо.
— То есть вы захотели умереть? — спросил Веня.
— Сначала не хотели, но потом Вася нас убедил. Говорит, ваша жизнь — говно, и вы все равно когда-то сдохнете, но попадете в ад, и черти будут мучить вас за грехи, а тут очень хорошее место. Так что…
— Но мы передумали и теперь не хотим умирать, — перебил его Вялый, — просто очень расстроились, когда замочили Васю. Мы бухали долго, может наркоту какую-то сожрали и это все привиделось.
Возникла пауза, а потом Веня сказал:
— Вялый, ты знаешь, как твое прозвище звучит пола-тыни?
— Не знаю, — промямлил тот.
— Вялый переводится как «дебилис». Люди рассмеялись.
— В натуре, Веня? — спросил грузный Мишаня.
— Вообще дебилис — это расслабленный, но вялый
— это то же самое. Я думаю, Вялый и Дрыщ — настоящие дебилы. Я, конечно, понимаю, что они горевали по корешу, но они решили переметнуться, оставить коллектив. Они сами так сказали. Что мы с ними сделаем?
— Веня, — снова заговорил Мишаня, — они неделю бухали, может, и правда, приняли наркоты и не помнят.
Я давно, в молодости, дурмана нажрался. Знаете, растение с колючками и белыми цветами. Были глюки всякие: жучки-паучки ползают, менты догоняют, ну, не настоящие, а все кажется. Окурок на столе лежит, и вот у него вырастают ножки, и он, сука, ползет куда-то. На хорошую наркоту денег не было, а оттянуться хотелось. Может они тоже чего-то такого нажрались. У пацанов по жизни было все ровно, и для такого случая правил еще не придумано… надо простить, — закончил Мишаня.
— Что думают остальные? — спросил Веня.
Все по очереди тоже предложили простить Дрыща и Вялого.
— Но тут есть проблема, — Веня поднял указательный палец, — они могут все-таки свалить к Васе, ну или куда там...
— Не свалим, — сказал Вялый.
— Конечно, не свалите, потому что мы сейчас вашу дверку закроем. Вялый сглотнул, а Дрыщ особенно сильно наклонил голову вбок.
— Да, закроем, — заметил их беспокойство Веня, — никуда от меня не денетесь.
По его кивку два крупных человека встали с дивана и схватили Григория. Они держали его так крепко, что если бы он полностью расслабился, то остался бы в таком же положении.
— Вялый, тут есть молоток? — спросил Веня.
— Есть, большой.
Он вышел и через минуту принес кувалду.
— Отлично, — сказал Веня и взял ее в руки. Григорий увидел, как она проделала над ним дугу и как реальность померкла.
 
Глава 10. Мир недоделанной восьмерки

Григорий стоял на земле с редкой травой, было тепло и уютно, все вокруг застилал грязно-желтый туман.
Недалеко виднелась зарешеченная шахта лифта с дверьми внизу. Она вырастала прямо из земли и уходила в небо. Потом он увидел два светлых пятна, которые двигались к нему. Приблизившись, пятна оказались ангелами.
— Здравствуй, Григорий, с прибытием, — сказал один из них, пониже ростом.
Другой был высокий, его крылья доставали до земли.
— Мне про вас говорили, — вспомнил Григорий рассказ Дрыща.
— Тебя ждет Света, — сказал низкий ангел и показал пальцем вверх.
Высокий ангел взмахнул крылом, в шахте залязгало металлом, и двери лифта открылись.
— Какая еще Света? — спросил Григорий, но ангелы не ответили.
— Нажимай второй этаж, — сказал низкий ангел, и Григорий вошел в лифт. Там было много кнопок, но горело всего две, на одной из них была цифра два. Он нажал ее и почувствовал, как лифт поехал.
Когда двери открылись, Григорий увидел белый снег, прекрасный и чистый. В голове приятно зашумело, и все тело пронзило прозрачное чистое блаженство. Григорий стоял с закрытыми глазами и ничего не хотел делать… Когда он их открыл, то увидел перед собой женщину. Она смотрела куда-то вдаль умиротворенным взглядом, как будто обрела долгожданное счастье, а потом перевела взгляд на него. Это была Светлана Матвеевна.
— Она все-таки попала в свой лазурный мир, — подумал Григорий и порадовался за нее, но тут его взгляд опустился вниз, на ее ноги, и он увидел синие выпуклые вены. Светлана Матвеевна смутилась, и Григорию стало досадно, что он сразу испортил такую приятную встречу.
— Здравствуй, Григорий, — сказала она и снова посмотрела куда-то вдаль поверх его головы, застыв и задумавшись.
— Здравствуйте, поздоровался он в ответ. Он хотел спросить, как она поживает, но потом этот вопрос показался ему неуместным, вместо него возник другой вопрос, который долго ждал ответа.
— Это истинная реальность? — спросил он с надеждой.
— Нет, — ответила доброжелательно Светлана Матвеевна.
— То есть она еще выше?
— Вверху еще много миров, а в самом верху великая тьма.
— Это истинная реальность?
— Да и нет.
— Как это?
— Потом поймешь, — сказала Светлана Матвеевна,
— а теперь иди работай.
— Как это «работай», — удивился Григорий.
— А что ты думал, вечный покой? Нет никакого покоя, ты будешь здесь работать с Васей, которого ты убил сумкой.
Она махнула рукой и открылись двери лифта. Григорий пошел к лифту, но потом обернулся и снова посмотрел на варикозные ноги Светланы Матвеевны.
Она увидела его взгляд, смутилась, и Григорию снова стало неудобно.
Он опустился вниз, в грязно-желтый туман и начал изучать местность. Через минуту он увидел сияющий блик бритой головы Василия.
Он стоял рядом с незнакомым человеком. Человек был с закрытыми глазами и водил руками в воздухе. Григорий подошел ближе.
— Ты откуда? — спросил Василий у человека.
— Из Астрахани, — ответил тот испуганно.
Тогда Василий достал из кармана свисток и дунул в него. Раздался мелодичный флейтовый звук. Григорий удивился и подумал, что это туман так действует на акустику. После этого в воздухе появился дверной проем, за которым было темно. Василий повернул человека лицом к проему и со словами «привет Астрахани» пнул его ногой. Человек крякнул и исчез в проеме. Василий свистнул еще раз, и проем исчез.
— Здорово, Гриша, — сказал он, повернувшись, — мне сказали, что ты заехал сюда. Ну ты понял, что будешь горбатить.
— Здорово, — ответил Григорий с неловкостью.
— Как ты понял, у меня к тебе претензий нет.
Он вынул из кармана свисток и дал его Григорию: «Вот, тебе передали. Мы тут как бы депортацией занимаемся. Видишь незнакомого человека, спрашиваешь, откуда, если не отсюда, отправляешь его домой».
— А если не захочет? — спросил Григорий.
— Если не захочет, помогу. Хотя я иногда в командировки езжу, решаю вопросы в реальности. Ну, в мире, где мы жили. Смотрящий по реальности, ты понял? — гордо произнес он.
— Понял, — сказал Григорий. Он был расстроен, что отдыха здесь нет, и подумал о великой тьме.
— Кстати, а почему тот человек был с закрытыми глазами? — спросил он.
— Ну, потому что телом вошел сюда, а глазами нет. Не ту наркоту сожрал или не ту мантру прочитал, не знаю, что он там мутит в своей Астрахани.
— Кстати, а почему у нее — у Светланы Матвеевны, варикоз, — спросил Григорий.
— А почему ты не интересуешься, почему у нее есть ноги или голова? Раз есть тело, в нем будет все: и кровь, и говно, и все остальное.
— Но я думал, это возвышенный мир, а тут обычные тела с говном.
— Да не, ты че, возвышенный, еще какой, и тела здесь никакие не обычные, а возвышенные, и говно в них тоже. Но только мы этого не понимаем, потому что возвышенное всегда далеко, а рядом все обычное.
Григорий понял, что задает вопросы один за другим, но не мог остановиться.
— А ты что, и правда, оказался в этом мире благодаря мне?
— В общем, да, ты помог, но я бы и так сюда попал. Такие вещи, как мне тут объяснили, не зависят от случая, они как бы...— он сжал кулак и сделал уверенное лицо, — неотвратимые!
Короче расклад такой: горбатим, горбатим, а потом обещали приподнять туда, — Василий показал пальцем вверх,
— в мир недоделанной восьмерки. Там кайфовее.
— Кстати, а почему это мир недоделанной восьмерки?
— Я не знаю, — ответил Василий и ушел в туман.
 
Глава 11. А что за ними?

Это история Человека по имени Семен. Она началась после того, как Григория убили кувалдой, и имеет важное значение для его дальнейшей жизни.
Семен жил том же городе, что и Григорий. Он с детства хотел понять, где заканчивается космос, и задавался другими сложными вопросами. Его друзья не интересовались и даже не думали об этом. Точнее, думали, но редко и не глубоко. Одноклассник Серега как-то поделился с ним мыслями: «Вот звезды, — сказал он, — а за ними что — еще звезды? Хорошо, а что за теми звездами, еще звезды? А за теми звездами что?» Потом он на секунду замолк и таинственно произнес: «Страшно». После школы Серега пошел в армию, а Семен поступил в университет, на биолога, где его картина мира оформилась до конца. Центральным звеном в ней стало убеждение, что мир не такой, каким кажется. Он считал, что людям доступно жалкое отражение настоящего мира. Иногда ему хотелось тряхнуть головой и всплыть на поверхность, в прозрачную, блаженную, истинную реальность.
Из-за этого Семен и пошел на биологический факультет: он хотел разъять и разоблачить материю.
Под влиянием своих убеждений Семен увлекся дзен-буддизмом, начал читать сутры и медитировать.
Главным его приятелем, а точнее, его старшим другом был Петр — пожилой сантехник. Он говорил, что Семен похож на друга его молодости — Григория. Петр увлекался шиваизмом и был алкоголиком. Он постоянно ругался со своей женой, которая иногда в сердцах грозилась его убить. Иногда Семен вспоминал их первую встречу. Когда он пришел к нему в гости, Петр сразу хотел налить ему водки, но он отказался.
— Зачем ты пьешь? — спросил он Петра.
— Ну, как зачем: я ублажаю бога, — ответил тот, с недовольным видом наливая гостю чай.
— Как ты его ублажаешь? — спросил Семен.
— Как-как, разве ты не слышал, что Шива любит опьянение, и когда кто-то пьет, то тут же его ублажает.
— Потому что алкоголь — это продукт брожения, продукт, прошедший через смерть и воскресение, — продолжил Петр, — вино — это умерший и воскресший виноградный сок, самогон — это умершее и воскресшее зерно. Ты же знаешь, что Шива — это бог разрушения и смерти. Но любая жизнь возникает благодаря чьей-то смерти. Поскольку алкоголь еще и опьяняет, то особенно приближает к Шиве, потому что еще он бог опьянения, бог экстаза.
— Вообще, странно, что алкоголь приближает к богу, — усомнился Семен.
— Ничего удивительного, все высокое строится на низком. Даже из говна растут цветы, — ответил Петр.
— И любовь есть высокая эссенция сексуального желания, — солидарно ответил Семен, вспомнив строки из какой-то книги, и представил кусок говна, из которого торчала белая роза.
— То есть алкоголики… — задумчиво продолжил Семен.
— Да, жрецы Шивы, — с недовольством человека, кото-
рому тема становится неприятной, сказал Петр и сморщился, — медленно сгорающие в огне его разрушения.
— Тлеющие, — уточнил Семен.
— Не будем об этом, — Петр мотнул головой и показал блуждающим жестом на стену, — видишь изображение Шивы с женой? Кали сидит на теле мертвого мужа. Потом он воскреснет — Шива воскреснет… — Петр заплакал, словно сам хотел воскреснуть, но не мог.
С той встречи прошло много времени. Семен часто навещал Петра, и они общались на сложные темы. Они оба разделяли идею, что реальность есть иллюзия, и больше всего Семену хотелось обрести видение истинной реальности.
 
Глава 12. Реальный пацан

Однажды Семен шел поздно из университета и размышлял. «Интересно, что происходит с человеком, который обретает истинное видение мира, и как люди могут спокойно жить со своим видением? Ведь они не сами выбрали его, а кто-то сделал это за них, и они покорно живут с этим. Наверное, если все это поймут, то мир остановится и наступит полная тишина».
Проходя по безлюдному месту возле стройки, он услышал голос. Голос сказал: «Эй, Вася, постой».
«Наверное, это мне», — подумал Семен. Из темноты вразвалку приближалась коренастая фигура. К блатным Семен относился нормально. Ему нравилось их особое единство, которое он называл босяцкой соборностью. Блатные, в свою очередь, охотно общались с ним. Это давало им удовольствие выхода из своего плотного, прочного мира в более просторный и интересный. На этой улице Семена не знали, поэтому он переживал.
Коренастая фигура вышла на свет фонаря. Это был крепкий человек с наголо обритой головой.
— Есть к тебе вопрос, Вася, — продолжил он, — я слышал, ты считаешь, что этот мир ненастоящий, что он дерьмо по сравнению с другими.
— Да, — произнес Семен виновато и удивился, что незнакомый человек об этом знает.
— Ненастоящий...— повторил коренастый задумчиво,
— кстати, как тебя звать?
— Семен.
— Значит так, Сеня, я считаю, что человек должен отвечать за свои слова, — доброжелательно продолжил он, — ты согласен?
— Да, — неуверенно сказал Семен и почувствовал, как вокруг него сужается кольцо опасности.
— Тогда обоснуй мне эту свою идею.
Семен смутился и не знал, что ответить. Он думал, что этот разговор ведется для того, чтобы напустить на него страху и наладить канал, по которому деньги из его кармана перейдут в карман собеседника.
— Не можешь обосновать? — поинтересовался бритоголовый.
Реальность разговора стала давить, и Семен пытался уйти от нее в разные далекие мысли. Он подумал, что этот человек смел и раскован и поэтому мог бы играть в театре или кино. Подумал, какие роли ему бы дали.
— Чего молчишь? — услышал вопрос Семен и отвлекся от мыслей.
— Денег у меня нет, — ответил он.
— Деньги мне не нужны, — резко сказал коренастый, — ты не понял, я реально хочу понять, ты балабол или нет. — Его слова сухо залязгали, словно точили внутренний нож. — Значит так, Сеня, продолжил он, — я даю тебе минуту на обоснование своего базара, — он закатал рукав и посмотрел на часы. — Если не убедишь, я дам тебе в голову.
Он приблизился к Семену и угрожающе посмотрел на него.
Внутри Семена словно пошел отсчет, после которого должно было произойти несчастье.
За это время он понял только одно: никакого убедительного обоснования у него нет.
— Ну что? — спросил коренастый, снова взглянув на часы.
Семен молчал.
— А теперь присядь, — сказал он.
«Хочет дать ногой по голове», — решил Семен, потом понял, что ему ничего терять, и запротестовал.
— А тебе что? — спросил он. — Ну, говорю я про реальность плохо, не про тебя же.
— Знаешь, — сказал спокойно коренастый, — я смотрю за реальностью. Я смотрящий по реальности, на этом районе, понял? Реальный пацан. Поэтому, когда ты открываешь на нее рот, то плюешь мне в лицо. Присядь, — повторил он напряженными губами, и Семен безвольно присел.
Он почувствовал на челюсти плотное прикосновение и услышал щелчок, а потом увидел звездное небо. Звезды были яркими и какими-то родными. Вдруг Семен стал подниматься вверх. В голове появился шум и чувство парения. Он понял, что мир, в котором он до этого жил, теперь далеко внизу, и смотрел на него как будто с высокого балкона. Их разделяло не расстояние а, скорее, понимание, с этой высоты мир казался очень простым, почти плоским. Он был как песочница, увлекающая детей простыми играми. Семен понял, что хочет подняться еще выше. Его влекло любопытство и жажда движения. Он почувствовал, что может двигаться вверх, как будто напрягая внутри специальную мышцу.
Он сделал это, и место, где он только что был, оказалось далеко внизу. Семен поднялся еще несколько раз и оказался в месте, которое показалось ему знакомым. Он понял, что это отдельный мир а его символом является незаконченная восьмерка. Если бы Семен захотел объяснить кому-то смысл этого символа, то не смог бы потому что этот смысл выходил за пределы слов языка. Потом он продолжил подниматься. Вдруг он остановился, что-то удерживало его. Шум в голове усилился еще больше, и Семену казалось, что он весь стал одной шумящей головой. Вверху была темнота. Семен понял, что это изначальная тьма, что она источник всего и место, где все заканчивается. Для него всегда было очевидно, что на пути к непознаваемому, его реальность, которую он считал иллюзорной, должна исчезнуть, а вместо нее появится истинная реальность, но теперь, рядом с изначальной тьмой, он понял, что сам факт исчезновения в ней тоже исчезает. Он понял, что все возможные утверждения там становятся верны и неверны, что там нет ничего и там есть все, что это место одновременного возникновения и гибели миров.
Это понимание освободило Семена, он почувствовал, что может двигаться дальше и рванулся вверх, к тьме.
 
Глава 13. Два

Василий стоял рядом со Светланой Матвеевной.
— Дело сделано. Дал по котелку. И еще пару раз для верности, — отчитался он.
— А куражился зачем? — снисходительно спросила она. — «Обоснуй базар... Я смотрящий по реальности…»
— Ну, вспомнил лихое прошлое, — виновато ответил Василий, шаркая ногой по снегу.
— Кстати, а нельзя было состряпать это по-быстрому, не заставлять его прожить несчастным интеллигентом еще раз.
— По-быстрому нельзя.
— Ты ж сидел...
— Десять лет, — вздохнул Василий.
— Понял что-то?
— Много чего понял, — тяжело признался он.
— Вот и он только сейчас понял.
— Так он теперь изменился и к нам не вернется? Перешел на новый уровень?
— Вася, ты ничего и не понял, — ответила Светлана Матвеевна, — он ушел в изначальную тьму. Она не может никого изменить. И при этом она не может не изменить.
— Вы так всегда, как дело касается сложных вещей, начинаете нести… — он остановился, не решаясь сказать, что именно она начинает нести.
— На такие вопросы, Вася, нет одного ответа их два, — она подняла вверх два пальца.
— Так он вернется или нет? — нетерпеливо спросил Василий. — Мне помощник нужен для депортации.
 
— Он и так помогал тебе несколько лет, депортировал больше, чем ты и побывал во многих командировках.
— Так и что, Гриша теперь не вернется? То есть Семен, он же теперь Семен...
— Конечно, вернется, из этой тьмы нельзя не вернуться.
И не вернется, никто не возвращался оттуда.
— Да ну вас, Светлана Матвеевна, любите мозги крутить. Небось сами ничего не понимаете.
— Конечно, я не понимаю, — согласилась она, — но при этом очень хорошо понимаю. — Она подошла к Василию и посмотрела на него так пронзительно, что ему стало страшно.
Тут двери лифта открылись, и появился Семен.
…Или не Семен.