И день прошёл и день грядёт. 1-7

7.

  Сделав вид, что спит, Сафрон долго лежал тихо, с тоской глядя в потолок. Матвей лежал лицом к стене, иногда постанывая. Представив себе его настроение по пробуждению, Сафрона охватывал панический ужас. «Конечно же, — думал он, — родители видели, в каком состоянии сын пришёл домой. Представляю себе их состояние, расстройство Ольги Николаевны и, наверное, фонтанирующий гнев Сергея Андреевича. Я опять оказываюсь в эпицентре этого семейного тайфуна. Матвею, конечно, было не до моей просьбы о съёмной квартире, а мне совсем расхотелось вообще говорить с ним об этом при явном его отчуждении ко мне, которое он уже почти не скрывает. Вот-вот должна вернуться дочь Голубятниковых, здесь станет тесно и ещё жарче, Саша говорил, что сестра с Матвеем не совсем в дружеских отношениях. Что дальше будет? И опять я тут ни к селу, ни к городу. — нет мира в семье, разлад, тревога, напряжение. Какое-то минное поле в квартире, на котором не знаешь, где подорвёшься. И по этому полю изо всех сил мечется добрый «сапёр», тихая Ольга Николаевна, пытаясь мягко разминировать взрывоопасные события, злится правдоруб Сергей Андреевич, мается милый Саша, нехорошо такое мальчишке видеть, да куда же ему деваться?»


  Ему вспомнилось вчерашнее поведение Матвея, его открыто выпирающее отчуждение и совсем уж прозрачный намёк на то, что он недоволен, тем, что придётся жертвовать своим личным временем. Интуитивно Сафрон понимал, что без причины Матвей не мог так резко к нему измениться, и это уже было похоже на что-то личное, болезненное. Вспомнил он и своё первое посещение дома Головчиных и тот тоскливый выдох, долгий, особенный взгляд Матвея на Надю и её раздражённую реакцию на этот взгляд.

  Вспомнился и другой его взгляд на Надю (уже просто злобный), когда вчера он резко ушёл с посиделок в доме Головчиных.
Из нагромождения ассоциаций неожиданно вычленилось, мигающее, как заклинивший светофор: «Надя — Матвей, Матвей — Надя», и тут же неожиданно вспомнились слова бабушки: «Ревность — сестра зависти». — «Но я-то здесь причём? — сразу же явился новый вопрос, — неужели он ревнует меня к Наде? Разве я давал повод к этому?»
 

 «Разговор с Матвеем неизбежен, — решил он, — не буду ждать, когда его начнёт он. Сам у него спрошу, в чём тут дело, ничего плохого я ему не сделал, меня такое положение вещей не устраивает, жить с этим трудно».
Заснуть уже не получалось.  Он лежал тихо с открытыми глазами, пытаясь сдвинуть строй неприятных мыслей к позитивным, стал вспоминать последний разговор с Клавдией Дмитриевной.  Сердце успокаивалось, глаза стали слипаться, но тут кто-то мягко толкнул дверь комнаты, потом ещё раз и в дверном проёме показалась голова Карацюпы.


  Повиливая хвостом, пёс вошёл в комнату. Внимательно посмотрев на Матвея, подошёл к кровати Сафрона, сел и уставился на него умными, выразительными глазами.
 —Ах, ты мой лучший друг человека, — погладил его по голове Сафрон, — пришёл меня будить? Тебе скучно? Я встаю, встаю, дружище.
Он оделся и тихо прошёл в ванную, когда вышел из неё, столкнулся с Ольгой Николаевной. Она улыбалась, но глаза были усталые и припухшие. Пригласив его в кухню завтракать, она сообщила, что Сергей Андреевич ушёл на смену, а Саша в школе. Сафрон ел горячие гренки, Ольга Николаевна явно нервничала, бесцельно разглаживая салфетку, периодически прикладывала руку к виску, поправляя волосы, хотя с причёской всё было в порядке. И он решил больше не тянуть, хотя это было тяжело сделать.



  Он уже полюбил эту тихую, отзывчивую и терпеливую женщину, заметил в ней душевный надлом, внутреннюю скрытую боль, которая всегда перекрывалась её замечательной улыбкой, освещающей милое лицо. Всегда не показно предупредительная, она никому и никогда не пыталась мешать, не вклинивалась в разговор, как кошка, которая улучив момент, тихо впрыгивает на колени к хозяину. Она терпеливо дожидалась момента, когда никого не перебьёт, не обидит, чтобы вставить словечко, даже ходила она мягко, как тихая кошка.
 

  Он предвидел всплеск её эмоций, но говорить было нужно. «Конечно, — думалось ему, — она прекрасно понимает тягость моего пребывания в их доме, где я вынужден быть свидетелем семейного раздора, и может воспринять мои слова благодарности за приют, как вынужденную дань вежливости и учтивости, но я обязан уйти. Не хочется чувствовать себя видеокамерой, которая фиксирует жизнь этих людей, а я так себя и чувствую — видеокамерой, установленной вопреки их воле. Но, надеюсь, нет, уверен, Ольга Николаевна с её тонким чутьём и внимательными глазами поймёт меня. Я же уйду не навсегда, глупо было бы разрывать отношения с людьми, которые полюбились и ко мне хорошо относятся».


  Тушуясь, он заговорил. Поблагодарив Ольгу Николаевну за приют, сказал, что всем сердцем привязался к ним, попросил разрешения видеть их. Объяснил, что Матвей обещал найти ему квартиру, но у него нет уверенности, что это будет быстрый процесс, поскольку неизвестно, сколько ещё времени уйдёт на юридические процессы и возможны какие-то задержки в деле, а он не хочет стеснять их семью, что сейчас поищет в интернете адрес ближайшей конторы по сдаче квартир, которых в большом городе всегда много.


  Ольга Николаевна взволновалась, заговорила с покрасневшим лицом, прижимая руки к груди:
 —Ах, Сафрон, Сафрон, вы нисколько нас не стесняете, мы всегда рады вас видеть! Но я понимаю, понимаю вас… вы молодой человек, у вас есть планы, а у нас… да, да, беспокойно у нас, вам неуютно быть нечаянным свидетелем этого… неспокойствия, но у нас, поверьте, не всегда так, это временное состояние… Матвей… он последнее время взвинченный, потерянный, что-то с ним происходит, но он хороший и добрый. Конечно же, мы всегда будем вам рады, мы вас любим, Сафрон, вы такой... такой простой и красивый человек и можете быть другом. И, пожалуйста, будьте бдительны! Этих агентств-однодневок сейчас столько, по телевизору постоянно показывают обманутых наивных съёмщиков…


  Неожиданно она остановилась и с засиявшими глазами восторженно вскинула руки.
 —Господи, Господи! Как же я забыла? Ну, прямо к месту вспомнила! Вчера я говорила с подругой, она тут неподалёку живёт на канале. Очень хорошая женщина, пенсионерка, гуманитарий, коренная ленинградка, эрудитка, умница. Недавно она рассталась с пьющими квартирантами и её квартира сейчас свободна, ищет жильца без вредных привычек. Место лучше не придумать — от нас площадь перейти. Аккуратная однушечка со всеми удобствами окнами на Новую Голландию, в этом же доме и Ге;ра с мамой и братом живут в соседней парадной. Хотите я ей прямо сейчас позвоню? Она мне не откажет.


  Сафрон несказанно обрадовался и уже через полчаса встретился с пожилой хозяйкой в её квартире. Войдя в комнату, он зачарованно замер: одна стена уютной небольшой комнаты с диваном была вся в стеллажах с книгами. Он сразу увидел полное собраний сочинений Пушкина и Достоевского, — разрозненные тома таких же книг стояли на полках и в их квартире в Баку. Женщина улыбнулась: «Жить рядом с домом, в котором жил Александр Сергеевич с молодой женой обязывает иметь его сочинения. Можете читать, но не за яичницей».
 Заплатив за месяц вперёд, он получил ключи. Уходя, женщина сказала: «Прогуливаясь по каналу, думайте о том, что по нему когда-то ходил русский гений, сочиняя «Моцарт и Сальери» и «Пир во время чумы».
Возвращаясь к Голубятниковым, Сафрон рассмеялся, прошептав: «Ах, бабуля, бабуля, как часто ты меня утешала маленького в моих детских горестях словами: «За каждой потерею будет находка, за бурей последует штиль». И ты была, как всегда, права — именно так в жизни и происходит».


  В прихожей он столкнулся с Матвеем, тот вышел из ванной в банном халате с полотенцем на голове. Сафрон протянул ему руку, но тот, отводя глаза в сторону, бросив угрюмое: «Привет», прошёл в свою комнату. Сафрон расстроено потоптался в прихожей, прошёл в кухню, обнял Ольгу Николаевну, которая доваривала кашу. От каши он отказался и присел на диванчик. Вошёл одетый Матвей, сел за стол. Ольга Николаевна принесла ему кашу, хотела погладить по голове, но он отвёл её руку.
С отвращением в лице он «давился» кашей, но вскоре отодвинул тарелку, невнятно буркнув: «Спасибо, и повернулся к Сафрону:
 

  — Насчёт квартиры… сегодня я обзвоню клиентов…
 — Спасибо, Матвей, у меня с этим неожиданно, как нельзя лучше сладилось. Ольга Николаевна нашла мне квартиру, здесь рядом, через площадь, я уже оплатил месяц и ключи взял, — сказал Сафрон, — Отличная комната и хозяйка замечательная.
Матвей удивлённо посмотрел на мать, а она суетливо проговорила, заглядывая ему в глаза:
 —Аглая Фёдоровна, сынок, соседка, ты её знаешь, она сдала комнату Сафрону.
Матвей нервно дёрнулся, встал, проговорив с тяжёлым вздохом:
 —Ну и чудненько. Сафрон, рекомендую тебе зайди в какой-нибудь салон связи и купить российскую симку, лучше Мегафоновскую, это всем будет удобно.


  Он ушёл не прощаясь. Ольга Николаевна вздрогнула, когда хлопнула дверь. Она будто забыла про Сафрона, смотрела, забывшись в каких-то горьких думах, отрешённо в окно, бесцельно теребя в руках кухонное полотенце. Жалость залила сердце Сафрона: так иногда, неожиданно оборвав разговор, его бабушка с отрешённым видом и горестной улыбкой куда-то далеко-далеко уносилась мыслями, после ознобливо вздрагивала, с виноватой улыбкой «возвращаясь» на землю. Он подошёл к Ольге Николаевне, ласково погладил её по плечу:
 —Можно я вас обниму, Ольга Николаевна?


   Она вздрогнула, улыбнулась, он обнял её, она гладила его по спине, отодвинулась с влажными глазами.
 —Куда вы сейчас?
 —Хочу пройтись по Невскому, зайти в какой-нибудь старинный храм, помянуть близких, а дальше видно будет.
 —Господи, тут совсем рядом пятиглавый голубой красавец Николо-Богоявленский храм, конец восемнадцатого столетия, сходите туда, он работал даже в блокаду, когда-то был кафедральным. Выйдите со двора, идите налево, перейдёте знаменитый Поцелуев мостик, с него откроется просто открыточный вид старого Петербурга, это любимое место художников, купол Исаакия виден. Вам будет интересно, пройдёте рядом с Консерваторией и Мариинским театром, а после легко выйдите на Невский, — улыбнулась она.


  Сафрон дошёл до моста быстро. Улыбаясь, постоял у металлической конструкции, обвешанной замками, догадавшись, что это судьбоносное, мистическое и культовое место влюблённых пар, а замки означают крепость брачных уз. Он стоял на мосту, вид с него, в самом деле, был впечатляющим и завораживающим: по набережной двигался поток автомобилей, старинные здания стояли плотным и строгим строем; скользнув по скованной льдом Мойке, его взгляд упёрся в золотой купол Исаакиевского собора, проткнувшего облачное низкое небо. «Красотища-то какая! Трёхвековая картина истории России, как же, здесь, наверное, красиво летом, когда по реке скользят лодки и распустятся деревья!» — прошептал он.


  Он перешёл мост, читая доски на домах, дошёл до Консерватории и Мариинского театра. Голубой пятиглавый храм, о котором говорила Ольга Николаевна, замыкал улицу. Пройдя через заснеженный сквер, вошёл в храм, и оторопело остановился — такой красоты он себе не представлял! Это был дворец, дворец истории и веры, в нём было тихо и покойно, все треволнения оставили его; он останавливался у каждой иконы, вглядывался, задрав голову, в изумительную роспись сводов, совершенно покорённый и ошеломлённый. Вспомнил, что бабушка рассказывала, как они с мужем были в этом храме, тогда Ленинграде, в 1955 году, говорила о своём впечатлении, гипнотическом состоянии, охватившем её, о том, что на время она онемела, ей казалось, что у неё отнялся язык. «Вот в этом храме, дорогая моя бабушка, через семьдесят лет твой внук закажет сорокоуст за твоё упокоение, за твою душу будут молиться на литургии, — шептал Сафрон, чувствуя невероятную и обнадёживающую силу, восторг, острую радость ощущения своего Я, предчувствие будущего счастья, сверкающие счастьем горизонты и покой.


   Купив свечи, он заказал сорокоуст за бабушку, написал поминальные записочки за отца, мать, Фила, сына Клавдии Дмитриевны, за здравие Даны, Клавдии Дмитриевны, Тамары Мурадовны и её дочерей, Ольги Николаевны, Сергея Андреевича, Матвея, Саши и Германа и неожиданно подумал о своём родном деде-самоубийце.
 

 Он читал, что о самоубийцах запрещено молиться, но такая его охватила скорбь, что он подошёл к проходящему мимо священнику и, смущаясь, сказал, что только вчера узнал о том, что его родной дед застрелился после окончания войны, и он не знает, можно ли  поставить свечу за его упокой. Старенький священник с болезненным и усталым лицом улыбнулся, перекрестив его, сказал тихим дрожащим голосом: «Да кто ж тебе может запретить за него молиться, сынок? Молись, ему там труднее, чем нам живым. Молись, сынок, поминай и не забывай усопших».
Сафрон расставил свечи у икон, из храма вышел умиротворённым, брёл не глядя в навигатор, заворачивал в поперечные улицы, а остановился изумлённо у дома с закреплённой на нём каменной доской с носом. Когда прочёл «Нос майора Ковалёва» расхохотался. Ему ярко вспомнились важный и скользкий адвокат Угодников с принюхивающимся носом, гордый нос Головчина и выражение его лица с одновременным видом значимости и скептицизма человека, которого на мякине не проведёшь. «А важные носы-то, пожалуй, не перевелись ещё в Петербурге и забота у них простая — не остаться с носом и держать его по ветру», — весело думал он.


  Какими-то старыми улочками он вышел на Невский проспект у Казанского собора, зашёл и в него. Народу было немного, он мысленно сравнивал первый храм и этот, пытаясь подобрать определение. К первому храму пришли слова — лёгкость, воздушность, изящество, покой; ко второму, — с мраморными мощными колонами, — грандиозность, имперский размах.
 Задрав голову, он долго смотрел на купол. Из его окон лился холодный свет, купол будто парил, как зависший инопланетный корабль, готовый оторваться и взмыть в небо. Обойдя храм, он прошёлся по Невскому проспекту, долго стоял на Аничковом мосту, глядя на Фонтанку, закованную в гранит, на ряды домов по обе её стороны, в который раз ощущая себя песчинкой.
 Он уже подустал, замёрз и проголодался. С плотным людским потоком, бездумно перейдя на другую сторону Невского проспекта, так же бездумно, он свернул на поперечную улицу, словно шёл по обычному знакомому маршруту. На другой стороне улицы горела вывеска кафе и он уже хотел перейти улицу, но какие-то токи остановили его. Он повернулся к стеклянной двери за его спиной с надписью «Art HouseA.M.», и затоптался в недоумении. Необозначавшаяся мысль, как неясный силуэт предмета скрытого в пыльной буре не давала уйти.
 

  Он постоял в ожидание ветра, который бы разнёс пыль, но он не пришёл, а рука сама потянулась к дверной ручке. Сомнамбулически потянув дверь на себя, он вошёл в ярко освещённый зал, остановившись за дверью.
 

 Зал был тих и пуст. Одна стена от пола до потолка вся была увешана картинами, картины стояли и на мольбертах, в углу расположился стенд с образцами багетного материала. В центре зала, на стеклянном столике, в кольце трёх удобных кресел, лежали альбомы, проспекты, в застеклённых стендах аккуратно разложены различные товары для художников. За широким арочным проходом было ещё одно помещение, видна была стена со стеклянными шкафами с антикварной посудой, статуэтками, вазами, иконами.


  Молоденькая девушка за столиком с ноутбуком, подошла к нему, спросила, чем может помочь. Засмущавшись, он ответил, что хотел посмотреть картины и девушка отошла. Уходить теперь было неудобно, и он подошёл к картинам.
Картины в основном были с Петербургскими видами, портретами и пейзажами. Сафрон спрашивал себя, зачем он сюда зашёл, ответа не находил, но и не уходил, — ноги стали тяжёлыми, охватило какое-то сонное, безвольное состояние. Из гулкого второго помещения, послышался женский смех и он обернулся.
 

  Из-за арки вышли, беседуя, красивая стройная женщина в брючном костюме и мужчина. Галантно поцеловав ей руку, он пошёл к двери.
Бросив на замеревшего Сафрона быстрый взгляд, женщина наклонилась к девушке за компьютером, что-то тихо у неё спросив. Сафрон не мог понять, что с ним происходит — он взволновался, остолбенев, не мог отвести глаз от этой женщины. Положение его выглядело глупо, он хотел уже уйти, но ноги не шли, а женщина лёгкой походкой подошла, спросила с интересом его разглядывая:
 —Добрый день, вас, что-нибудь заинтересовало?
 

  И пыль рассеялась! Купе поезда, хмельной попутчик Захар, разговор с ним, фото этой женщины в его телефоне, названое им название салона «Art House A.M.», имя хозяйки, рассказ Захара о ней и своей влюблённости! Это была она, и она была завораживающе красива!


  Покраснев, не в силах сдержать восхищённую улыбку, он развёл руками.
 —Простите, это какая-то петербургская мистика, как в романах Достоевского. Добрый день, Агнесса.
Она удивлённо смотрела на него.
 — Мистика? Что вы имеете в виду? И откуда вы знаете моё имя?
 — Я вас заочно знаю, — рассмеялся он.
 — Вот как. И через кого же? — яркие глаза женщины заинтересованно вспыхнули весенней влажной зеленью. Сафрон жадно и с наслаждением смотрел в этот зелёный омут, робость его испарялась.
 — Понимаете, совсем недавно я ехал в поезде Москва — Санкт-Петербург с молодым человеком. Мы с ним подружились, он мне показывал фотографии знакомых девушек в телефоне, там была и ваша фотография.
 — Замечательно, чего только не коллекционируют сейчас. Хотелось бы узнать, за что же я удостоилась чести попасть в портфолио этого молодого человека и кто он? Он случаем не представился моим женихом или мужем? — весело сверкнули глаза женщины.


  Рассмеялся и Сафрон.
 — Нет, нет, но мне показалось, что он в вас влюблён, так хорошо о вас говорил.
 — Ещё горячее, а остальных фавориток он отсеял? А хотите, я назову имя этого Ромео? Это, наверное, один мой спортивного вида поклонник Захар! — опять полыхнули глаза, в этот раз в них метнулись озорные чертенята, а на щеках проявились детские ямочки. — Он как раз вчера заходил. Рассказал, что у него умер отец, был очень грустен и подавлен. Как  он вам показался? Первое знакомство обычно даёт самый верный отпечаток.
 —Это правда, я тоже так считаю. Хороший парень, мне он понравился, только кровь уж в нём сильно кипит, темпераментный, горячий…джигит…
 

   Сафрон чуть не добавил «безрассудный немного», но сдержался.
 —Здоровье в порядке — спасибо зарядке, — усмехнулась Агнесса. — А как вы нашли моё заведение? Решили посмотреть на объект поклонения вашего друга? Он вам адрес дал?
 — О, нет, нет, — покраснел Сафрон, — вот в этом-то и заключается мистика! В разговоре он упоминал название вашего заведения, наверное, я не должен был его запомнить, но глянул на вывеску и ноги сами сюда зашли…города-то я не знаю, я в России впервые…
 — Вы иностранец? Прекрасный русский язык, но со странным акцентом, растягиваете иногда согласные в конце слов.
 


  — Иностранец, — закивал Сафрон с видом провинившегося школьника. — Это неистребимый бакинский говор, я из бывшей республики СССР, из Азербайджана. В России в первый раз и очарован Петербургом. Сегодня у меня был свободный от дел день, я его посвятил знакомству с городом Блока, Достоевского, Пушкина. Как лунатик бродил по городу, забрёл на эту улицу, собирался зайти в кафе на другой её стороне, бросил взгляд на вывеску и ноги сами внесли меня в этот зал, видимо, в голове реле сработало, —  смикшировалось и ваше фото, и упоминание Захаром названия вашего заведения, оставалось только вас увидеть, чтобы пазлы сошлись. Со мной часто происходят такие странные приключения. Бывает, куда-то иду, задумаюсь, неожиданно оказываюсь совсем в другом месте, где непременно с кем-то знакомлюсь. И это всегда хороший человек, мне так везёт на хороших людей, что я абсолютно уверился, что плохих не бывает. Ещё и недели не прошло, как я в Петербурге, а у меня уже с десяток добрых друзей набралось.
Агнесса усмехнулась.
 

  —Знаете, мне наша беседа сейчас напоминает известный разговор Пилата с Га-Ноцри в «Мастере и Маргарите» и хочется спросить, как Пилат: вы, в самом деле, всех добрыми считаете?
Сафрон открыл, было, рот, но она продолжила:
 — Из вашего жизненного опыта должно выходить, что вы в очередной раз встретили ещё одного хорошего человека в моём лице. Это шаткая история, молодой человек. Вам просто везло, или… вы сами хороший человек и это видят люди, а они всегда такое видят. Вы просто молоды и наивны, можно и жестоко ошибиться. Мир, к сожалению, не из одних добряков состоит. В душах людей много тёмных, пыльных углов, где в паутине живут злые пауки небезопасные для окружающих. Такие люди обычно ненавидят хороших людей… особенно радующихся. Обходите таких стороной, чтобы не стать добычей паука.
 

   Сафрон увидел, что эти удивительные глаза, меняющие свой свет, в зависимости от эмоций, потускнели стали строги и стушевался.
 —Может быть, может быть, я наивен и везуч. Конечно, людей с тяжким грузом ошибок и разочарований много, но в какой-то момент жизни этот груз непременно начинает их душить, им бывает так плохо, что они могут исповедоваться первому встречному, незнакомому человеку в надежде выговориться и высвободить из-под спуда то, что привыкли прятать от людей, о чём предпочитают молчать. Правда, правда, правда,  это со мной несколько раз случалось, мне доверялись незнакомые отчаявшиеся люди, может быть потому, что я могу слушать, сейчас ведь разучились слушать. Это часто бывает в поездах дальнего следования, таксистам часто открывают душу. Такие люди думают, что больше никогда не встретят случайного собеседника, поэтому открываются, важно не оттолкнуть их в такой момент. По мне нет людей совершенно плохих, ведь мы все Божьи творения.
Весёлые чёртики ожили в глазах Агнессы.
 —Чикатило с Гитлером были хорошими людьми, но проклятые обстоятельства толкали их на дурные поступки?
 — Это люди тьмы. Их очень мало, хороших людей неизмеримо больше.
 — Отлично, вы пацифист, примиритель, исповедник, и как Шерлок Холмс, дедуктивным методом можете находить хороших людей. У меня, к сожалению, таких способностей нет. На моём жизненном пути, увы, встречались и недобрые люди, скрывающие свои душевные хвосты, клыки и злые мысли. Как же вас зовут, сердцевед? У вас и имя должно быть необыкновенным, как и ваши суждения, — спросила Агнесса.
 — Сафрон.
 — Сафрон? Редкое имя. Значит, Сафрон, я хороший человек, раз вы меня нашли, вы же находите только хороших людей? — Агнесса смотрела на него лукаво.
 —Замечательный и… очень красивый! И Захар это разглядел, извините, Агнесса, но вы не очень счастливы, даже улыбаясь и смеясь, живёт в ваших глазах горчинка. На фото вы совсем другая, но это фото, — горячо произнёс Сафрон, удивляясь тому, что он совершенно раскован.
 

 — Спасибо, спасибо, интересный вы человек. Не хотелось бы мне думать, что вы великодушный льстец или поклонник всяких эзотерических и психологических практик, что сейчас модно и делает людей рабами дурацких представлений, — пробормотала Агнесса, быстро взглянув на девушку за компьютером. Та делала вид, что занята делом, но, конечно же, слышала их разговор, забывшись, Сафрон говорил довольно громко.


   Агнесса взглянула на часы.
 — Вы собирались в кафе, знаете, мне тоже пора перекусить. Давайте вместе это сделаем и там продолжим наш экзистенциальный разговор, — сказала она, оборачиваясь к девушке, — Танечка, я в наше кафе схожу. Сафрон, подождите меня на улице, я оденусь.


  Она вышла в норковой шубке, легко и непринуждённо взяла его под руку. Сафрон засмущался. Не от того, что столичная и свободная от предрассудков зрелая красивая женщина так просто и спокойно проделала это, а от того, что почувствовал себя стеснительным мальчишкой-провинциалом. Их головы были рядом, тонкий запах её духов кружил голову, и это было так приятно
 

  В кафе народу было немного, бормотал настенный телевизор. Троица мужчин за одним из столиков, улыбаясь, приподнялась, она помахала им рукой. Сафрону стало неуютно. Мужчины откровенно и пристально рассматривали его, тихо переговариваясь, и как ему казалось, усмехались. Поёживаясь под их взглядами, он стал просматривать меню. Быстро подошедшая официантка ужалила его острым лукавым взглядом, весело произнеся:
 —Добрый день, Агнессочка Станиславовна. Как всегда?
 —Да, Светик. Сафрон, вы выбрали что-нибудь?
 —Да, биточки с картошкой, овощной салат и апельсиновый сок.


   Сафрон бросил взгляд на троицу мужчин, они ели, разговаривали, периодически поглядывая на них.
 —Вас здесь знают и любят, — сказал он.
 — Несколько лет хожу сюда. В квартале много офисов, магазинов, здесь хороший коллектив, неплохая кухня, уютно. А где вы остановились в Питере, у вас есть знакомые, вы по делу или красотами нашими полюбоваться?
 — О, это тоже необычная и тоже мистическая история, которая зарождалась в середине прошлого века и получила неожиданное продолжение уже в новом веке в Питере.
 — Опять мистика. Мне страшно становиться, — удивлённо качнула головой Агнесса, — расскажите, пожалуйста, я обожаю длинные истории со счастливым концом и особенно мистические.


  Сафрон рассмеялся.
 — Сама история длинная и не совсем весёлая, а я, собственно, осколок этой длинной истории, неожиданно ставший миллионером, если это считать счастливым хеппи-эндом.
 — Купили акции Газпрома? — улыбнулась Агнесса.
 — Я приобрёл самые бесценные акции — хороших людей, которых обрёл в этом прекрасном городе. Вообщем, я получил наследство от человека, о котором слышал в семье, но никогда не видел. Это сводная сестра моей бабушки, моя прабабушка и прадед удочерили её девочкой в голодные предвоенные годы. После их пути разошлись, причин разлада я не знал, об этом мне уже здесь в Питере рассказала та самая сводная сестра моей бабушки, моя благодетельница Клавдия Дмитриевна. Она стара, но абсолютно здравый человек с ясной головой и острым умом, вот она-то на склоне лет разыскала меня и пригласила, как оказалось, чтобы одарить меня. Из всей нашей большой семьи остались в живых только я, и моя тётя Дана, а остановился я временно у знакомых моей благодетельницы, Голубятниковых, это…
 

  —У Голубятниковых? Мир тесен, это и правда мистика. На площади Труда?
 —Вы их знаете? Боже, мир и правда тесен!
 —Я уже догадалась кто эта Клавдия Дмитриевна, старая гвардия, известная личность. Её дочь Тамара замужем за неким Головчиным, а его юридическая фирма занимается и моими делами. Так вы, значит, остановились у Матвея Сергеевича?
 —Боже мой! Немыслимо! Такой огромный город и столько пересечений за несколько дней! Да, у Голубятниковых, но сегодня я уже снял квартиру на другой стороне площади.
—Увидев вас, я решила, что вы художник, вид соответствовал. Имеете к искусству какое-то отношение? — перевела разговор в другое русло Агнесса.
Официантка подошла к ним.
 —Агнессочка Станиславовна, что-нибудь ещё?
 —Сафрон, кофе? — спросила Агнесса.
 —С удовольствием.
 —Светлана, два капучино. Так чем вы занимаетесь?
 —По профессии педагог, но сейчас в свободном полёте, меня музыка захватила.
 —Интересно, играете, поёте?
— Репетируем, играем на корпоративах, вечеринках, команда дружная, вместе отдыхаем. Баку всегда был музыкальным городом, отец мой был профессиональным музыкантом, гастролировал с оркестром по Союзу.
 — Был?
— Да, я сейчас живу со своей тётей Даной, вся моя большая семья на небесах
— Вот как, — посмотрела на него Агнесса долгим взглядом.
— Мой отец был во многих музеях страны, — заговорил Сафрон, — у нас была хорошая советская читающая семья, мы собирали репродукции из «Огонька», покупали книги о живописи, толстые тома с иллюстрациями о мировых музейных шедеврах. К сожалению, Баку не богат музеями. В Национальном Музее Искусств есть картины Шишкина, Верещагина, Брюллова, Кандинского, Айвазовского, есть залы и с западной живописью, но, конечно, это не Эрмитаж, который я собираюсь посетить. Я люблю живопись, в которой звучит музыка и покой, как в картине Ван Гога «Жатва в Ля Кро», люблю книги о художниках, писателях, музыкантах. Отец был во многих музеях страны, обожал Ван Гога, один его друг художник подарил ему копию «Жатвы в Ля Кро», меня эта картина всегда магнетически притягивает, а у вас, наверное, образование, связанное с искусством?
 

  Агнесса не ответила, только кивнула, улыбнувшись. С минуту они молчали.
 — Образование, конечно, очень важно, но, по мне, важней ток, который получаешь от картины, книги или музыки, — продолжил, на недолго запнувшись, Сафрон. — Я иногда думаю, что не только человек получает ток от картины или иконы, но и они получают ток от зрителя. В конце концов, художник и пишет картины для зрителя…
Агнесса рассмеялась.
— Зритель видит в картине то, что видит, и не всегда то, что вложил в неё художник.


  Сафрон разгорячился, забыв про кофе, Агнесса с интересом слушала.
 — Не соглашусь с вашим утверждением, иногда зритель может увидеть в картине то, что художник не замышлял, но исполнил. Ведь есть же в человеке и потаённый, божий человек, который может направлять кисть творца? Для одних картина скучный набор красок, другие стоят перед картиной подолгу заворожённо. Почему люди замирают у Моны Лизы? Почему спорят о её загадочной улыбке? Почему мы не можем оторвать глаз от творений древних мастеров? Почему стоим подолгу у икон? Почему потом, когда уходим из музея, ещё долго находимся под впечатлением увиденного, возвращаемся мысленно к нему? Быть может, что-то сошло с картин и вошло в нас? Помните, Достоевский в романе «Идиот» описывает состояние князя Мышкина, когда он увидел у Рогожина копию картины Гольбейна «Мёртвый Иисус в гробу»? Я читал мемуары жены Фёдора Михайловича, она пишет, что он долго стоял потрясённый и даже взобрался на стул, чтобы ближе рассмотреть детали …
— Я была в Базеле и видела картину, немеешь перед ней, — сказала Агнесса.
— Вы были в Базеле, видели? — огорошено проговорил Сафрон, — правда?
— Врать нехорошо, — улыбнулась она.


  Сафрон переваривал сказанное ею, лицо залилось краской смущения. С минуту он молчал, смущённо теребя бородку, и продолжил:
— Основатель ислама Мухаммед запрещал рисовать лица людей, утверждая, что человек может сойти с картины и потребовать свою душу, но так как кроме Аллаха, этого никто сделать не сможет, такой человек будет творить зло и остановить его будет не просто. Но художники свободные люди, они пытаются красками вселить в образ жизнь или смерть и гениям это удаётся. Не об этом ли «Портрет» Гоголя или «Портрет Дориана Грея»? Уверен, что существует обратная связь: не только мы получаем сильнейший эмоциональный заряд, но и изображение получает импульс и не всегда положительный… впрочем, это моё личное ощущение. Как это аукнется для зрителя и картины, трудно представить. Вспомните, что произошло с «Данаей» в Эрмитаже. Человек с неким пунктиком в воспалённом мозгу плеснул на картину кислотой. На картину ли? Или на саму Данаю? Может он не желал, чтобы её лицезрели бездушные массы и похотливые мужланы, или она что-то такое шепнула ему? А сколько доставалось бедной Моне Лизе? Можно вспомнить о краже Джоконды из Лувра стекольщиком Винченцо Перуджиа. Дело было громкое в своё время, под подозрение при этом даже попали Пикассо и поэт Гийом Аполлинер. Картину нашли, но через некоторое время пришлось её поместить под стекло. Её обливали кислотой, кидали камнями, чашкой, пытались распылить краску. Вы о Гитлере вспомнили, Агнесса. А вот это чем не мистика? Немецкий художник Франц фон Штук рисовал страшноватые картины. Одной из них была «Дикая охота Одина», а написана она была в год рождения Гитлера. Фон Штук стал любимым художником бесноватого вождя, он покупал его картины. Говорят, что Гитлер приспособил имидж Одина с этой картины, на которой изображён звериный персонаж с гитлеровской чёлкой, что фюрер придумал себе партийную кличку «Волк». Когда я это прочитал, я сразу поверил в то, что это исчадие ада с больной головой, с его арийскими фантазиями, поисками прародины ариев, законченный мистик. Конечно же, он мог поверить, что картина, написанная в год его рождения, не случайность, не совпадение, а божественное, вернее, дьявольское откровение его будущего величия, да и сам он был художником. Великая вещь интернет! Минута и ты находишь, то, что ищешь.
Сафрон резко умолк, краснея.
 — Простите, разболтался, на меня иногда находит…


  Агнесса смотрела на него прищурившись, будто хотела разглядеть какие-то детали в его разгоревшемся лице.
 — Вот вы, однако, какой, Сафрон разговорчивый, вдохновляющийся, с юношеским задором, вас должны любить друзья. Вы собираетесь пойти в Эрмитаж?
 —И в Русский Музей и дом-музей Фёдора Достоевского и много куда ещё. Мне много чего хочется увидеть.
Агнесса смотрела на него странной улыбкой, с какой матери смотрят на ребёнка, когда довольны им.
 —Могу стать вашим гидом, Сафрон. Я в Эрмитаже провела много времени, правда, давно не была там и соскучилась по нему.


   Сафрон рассмеялся.
 — О, я согласен, согласен, но при условии, что это будет совместный молчаливый тур по музею. Нет, я совсем не против научных и теоретических разъяснений специалистов, но я никогда не читаю предисловий к книгам. Мне важно, что я почувствую, прочитав её, то же с живописью. Однажды я попросил моего близкого друга художника с образованием объяснить мне научно приём письма Матисса в его картине «Женщина в шляпе». Через минуту от его объяснений у меня разболелась голова, а друг мой не мог остановиться! Рассказывал о фовизме, а дальше… а дальше пошло;: эмоциональная суггестивность и декоративность, внутренняя организация средствами композиции, расчёт на эмоциональное воздействие зрителей, красные волосы, зелёный цвет носа, переходящий в красный цвет щёк, плечи опять зелёные, но шея уже красная, это способ вызвать оторопь, воздействовать на подсознание…
Агнесса расхохоталась.
 — Ваш друг зубрила. Думаю, что он сдавал зачёты и экзамены по теории и истории искусств всегда на отлично. Хорошо, будем просто наслаждаться шедеврами ,словно мы не в музее, а на симфоническом концерте, будем слушать музыку красок и камня. Обменяемся телефонами?



  Сафрон назвал свой номер, принял звонок Агнессы, она позвала официантку. Сафрон суетливо достал бумажник, но Агнесса придержала его руку:
 —Я вас приглашала.
 — У нас на Кавказе так не принято, — смог только пробормотать он, а Агнесса, улыбаясь, расплатилась. Официантка сделала книксен, взявшись за полы фартука, весело проговорив:
 — Спасибочки, Агнессочка Станиславовна.
Когда Сафрон открыл дверь, чтобы пропустить Агнессу, она обернулась и рассмеялась: официантка показывала ей большой палец.
На улице было морозно, подсыпал лёгкий колючий снежок, подползали ранние зимние сумерки, осветились окна домов и магазинов, лукаво перемигивались фонари.
 — Рада знакомству. Не провожайте меня, звоните, — подала она ему руку.
Сафрон взял горячую ладонь, как тонкую хрустальную хрупкую вещицу, задержав в  руке.
 —Ещё один вопрос. Что значат на вывеске буквы А. М.?
 —Агнесса Мазур. Мой покойный отец поляк Станислав Мазур. До встречи, Сафрон думающий, ловец хороших людей.



   Она шла по пешеходному переходу, Сафрон смотрел ей вслед. Неожиданно посыпал густым потоком снег, Агнесса словно летела внутри светящегося снежного купола, он сопровождал её. У двери она остановилась и помахала ему рукой.
Он ещё долго бродил по ярко освещённым улицам ночного города, очарованный холодной таинственной аурой многочисленных тёмных арок; за ними ему чудились чьи-то голоса, быстрые призрачные тени, затихающий смех. Он ощущал себя путником, который после долгого пути, прошёл через городскую заставу в долгожданный град, суливший успокоение, отдохновение, встречу с чем-то необыкновенном.
 

   Ему чудилось, что вместо машин по проспектам несутся бедные сани, запряжённые тощими кобылками, пролётки с франтами, богатые кареты, из ноздрей коней вырывается пар, а кучера весело кричат: «Ну-тко, поберегись, дурашка!» Его огибали толпы людей, как вода обходит камень в реке, холода он не замечал. Он очнулся, когда переходил проспект на красный свет. Поток машин судорожно остановился, раздражённо рявкнули сигналы, заморгали фары. Он вернулся на тротуар, шепча, улыбаясь: «Летит в туман моторов вереница, самолюбивый, скромный пешеход, чудак Евгений бедности стыдится, бензин вдыхает и судьбу клянёт».   
В свою новую квартиру он вернулся голодным, наконец, почувствовав, что замёрз. Холодильник был пуст. «Придётся сходить в ночной магазин на другой стороне площади», — решил он и надел куртку. Но в дверь позвонили, за ней стояли с красными щеками, застенчиво улыбаясь Ге;ра и Саша. Сафрон обнял мальчишек, втащил в комнату, засуетился: «Располагаетесь в моём тереме, ребята, а я смотаюсь в магаз, хавчика прикуплю, у меня мышь в холодильнике повесилась». — «Давайте я», — предложил Саша. Сафрон отмахнулся и выбежал из комнаты. Вернулся он с двумя большими пакетами.


   Весело пировали часов до одиннадцати. Сафрон восторженно и красочно рассказывал мальчишкам, как он провёл сегодняшний день, о своём знакомстве в поезде с Захаром и разговоре с ним, что случилась мистическая встреча с женщиной, фото которой показывал ему Захар, о поразивших его храмах. Саша обстоятельно рассказывал, что у дедушки сегодня прихватило сердце, вызывали неотложку, что Матвей, по всему, опять отправился играть в карты, вернулась мама и уже повздорила с Матвеем. Выговорила ему, что он создаёт в доме плохую ауру, не жалеет родителей, а он огрызался, мол, скоро уйду, раз видеть меня не желаете, бабушка плакала.
 


   Рассказал о том, что их друга задержали росгвардейцы у Гостиного Двора за пикет с плакатом «Свободу Навальному». Ге;ра опять молчал, стыдливо улыбался, хлопая девичьими ресницами, и глаза его ярко загорались.
Поглядывая на него, Сафрон решил, что он непременно расспросит Сашу об этом мальчике, выросшем без отца. Ему думалось, что возможна была какая-то душевная травма, очень уж бросалась в глаза исключительная стеснительность, не прорывался молодой смех, только улыбка озаряла миловидное лицо, будто был запрет на веселье. Сафрон принёс ноутбук, показал репетицию и видео выступления своей группы, мальчишки были в восторге, Саша сразу пристал с мольбами дать ему уроки игры на гитаре. Когда прощались, Сафрон опять обратил внимание на рукопожатие Геры, он вспыхнул, будто обжёгся о его руку. Перед сном, застилая диван простынёй, он неожиданно вспомнил о Захаре, подумав: «Он на меня обидится, если узнает о моей встрече с ней, не поверит, что это случайность. Не просто обидится, а сильно обидится».