Пожар любви

Девушка облокотилась на стойку рецепции: «Мне ключ от пятого номера». Одной рукой она обмахивалась веером из театральной программки. В другой руке между пальцами держала толстую сигару: «Огня не найдётся?» – она смотрела в глаза Семёна. От девушки пахло снегом и вином. Семён выложил ключ и щёлкнул зажигалкой. Пусто. Ещё раз. Опять пусто.

Девушки уже не было. На стойке лежал оставленный бумажный веер. Семён всё щёлкал и щёлкал зажигалкой. Искра никак не высекалась. Наконец, сверкнула острая ленточка огня. Семён огляделся вокруг. Поднял за уголок театральную программку, поднёс её к носу, вдохнул. Приложил к губам, поцеловал. Приблизил к зажигалке. Пламя лизнуло края, вкрадчиво попробовало их на вкус и осталось довольно. Горячие жёлтые язычки жадничали, хватали всё больше и больше. После себя они оставляли чёрные невесомые лоскутки, которые рассыпались в пыль.

Семён поднял брови и растянул губы в улыбке. Он кинул горящий веер в мусорную корзину. К ночи она была закидана исписанной скомканной бумагой. Взметнулся жёлтый палящий столб, который загудел и закружил рваные хлопья пепла. Семён отскочил в сторону.

Пластик лениво плавился, покрывался едкими пузырьками. Как-то на Новый год мама подарила пятилетнему Семёну пакет из шуршащей фольги, полный конфет. Он засовывал голову в узкий мешок и дышал, пока не закружилась голова.

Пламя прыгало и обнимало золотистым жаром всё, чего касалось. Пылающие хвосты цвета зимних апельсинов поднимались вверх. Огонь добрался до деревянной конторки рецепции и с силой пожирал её, как ненасытное животное. Сигнализация учуяла дым и залилась трелью.

Воздух переливался, как тогда давно, блёстки на мамином праздничном платье. Мама двигалась и они потрескивали, как горящие фитильки на свечках. Наряженная ёлка сияла, дом дышал жаром, шумел и веселился.

Огонь разметался всё шире и шире, стало жарко. Семён отошёл в дальний угол к дивану, сел. Откинулся на спинку, закинул руки за голову и зевнул. Почмокал и пошлёпал губами будто мусолил сладкую манную кашу. Сморщил нос, зажмурил глаза. По небритой щетине текли слёзы то ли от горького дыма, то ли от счастья.