Последыш Продолжение 2

Глава пятнадцатая

Алёнка стала активным ребёнком. Её большие глаза манили к себе, а ресницы были такими длинными, что иногда, казалось, заслоняли свет. Они придавали её взгляду что-то кукольное, но в то же время — взрослое, серьёзное. Глаза её были глубокими, с лёгкой синевой, и воспитатели часто спрашивали:

— Алёна, ты что, мамиными тенями накрасилась?

Этот вопрос всегда раздражал её до глубины души. Она и мысли не допускала брать чужое, а тем более красить глаза. Поэтому каждый раз, когда кто-то спрашивал, она демонстративно умывалась, вытирала лицо полотенцем и показывала чистые веки: вот, смотрите, ничего нет.

Она всё чаще помогала воспитателям наводить порядок, прибирать игрушки, развешивать полотенца. Она всегда что-то предлагала: новую игру, новое занятие, новый способ украсить группу. Она быстро схватывала правила любых игр и училась сверхбыстро — будто впитывала знания, а не запоминала их.

Иногда воспитатели замечали, что ей скучно с детьми. Она быстрее понимала задания, быстрее учила стихи, движения, быстрее находила решения. Её ум работал на опережение, и это создавало невидимую стену между ней и остальными ребятами.

Поэтому всё чаще воспитатели предлагали Тане перевести Алёну в группу старше, чтобы она пошла в школу раньше.

— Таня, ей скучно, — говорила Таисия Александровна. — Она готова к школе уже сейчас.

Но Таня не соглашалась. Алёна была маленькой — на её взгляд. Худенькая, низенькая, с тонкими запястьями. Пусть ещё подрастёт, думала она. Пусть побудет ребёнком.

И она отказывалась от уговоров, хотя внутри чувствовала, что дочь действительно особенная.

---

Тем временем в семье всё шло хорошо — насколько это вообще было возможно в их доме. Отец всё чаще играл на значимых концертах. Их группу приглашали в другие города, звали на разогрев к известным исполнителям. Появились связи, деньги, уважение. Дом стал дышать иначе — не так тяжело, как раньше.

Дима часто брал Пашку на свои концерты. Паша уже не был просто старшим братом — он становился помощником, свидетелем той жизни, о которой раньше мог только мечтать. Он видел, как отец держит сцену, как толпа аплодирует, как гаснет свет и зажигаются софиты. Это было его миром, в который он входил с осторожностью и гордостью.

Леша не хотел туда ходить. Ему было слишком громко, слишком людно, слишком много чужих людей. Он предпочитал тишину и запах дерева, стружек и старого клея. Он чаще бывал со своим дедом Лёней — отцом Димы. Дед тоже любил мастерить, изобретать, чинить. Они могли часами сидеть в гараже, перебирая детали, обсуждая, как починить старый велосипед или сделать кормушку для птиц.

Лешка уже заканчивал второй класс, соображал много, и у него появилось новое увлечение — оружие. Он делал из дерева автоматы, ружья, гранаты. Мастерил аккуратно, с любовью к деталям, как будто каждое изделие было произведением искусства. На улице с пацанами он постоянно играл в войнушку — носились по дворам, по заброшкам, по пустырям, и он всегда был главным командиром со своим деревянным автоматом.

Чаще всего он жил у бабы Любы. Рядом с ней находился военный аэродром, и каждые выходные солдаты отрабатывали прыжки с парашютом. Это было зрелище, от которого Лешка не мог оторваться. Он смотрел в небо, как раскрываются купола, как бесстрашные люди спускаются на землю, и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Алёнка иногда видела его в эти выходные — он возвращался домой грязный, счастливый, с рассказами о парашютистах и с новым деревянным автоматом в руках. Она не понимала этой радости, но улыбалась, глядя на него.

Она знала, что у каждого из них есть свой мир. Леша — с бабушкой и войнушкой, Паша — с отцом и сценой, мама — с работой и заботами. А у неё пока был только садик и надежда, что однажды она тоже найдёт своё место — возможно, на юге, где нет зимы и где её наконец увидят.

Но пока она просто ждала. И росла. И смотрела на мир своими большими, немного грустными глазами.

---

Глава шестнадцатая

Это было особенное утро. Отец разбудил Алёнку и скомандовал:

— Одевайся, в садик пойдём.

Такие дни были редкими, но всегда становились событием. Алёна любила, когда отец её провожал или забирал. В эти моменты она чувствовала себя особенной — не просто одной из трёх детей, а кем-то важным, ради кого он готов был изменить свои планы.

Сегодня было так же.

Утро стояло тихое и солнечное. За окном пели первые птицы, ещё робко, но уже настойчиво. Воздух пах мокрой листвой, которая только-только показалась из-под снега — ещё бледная, но уже живая. В их районе снег всегда таял долго. Пока в садике распускались первые одуванчики, у их дома они только набирали цвет. Алёнка часто задумывалась над этим и сегодня решила спросить у отца:

— Папа, почему у нас снег дольше тает, чем в садике?

— Дом просто находится севернее, — ответил он, и она кивнула, принимая это как истину.

С мамой они всегда шли целенаправленно, быстро, почти бегом, не оглядываясь по сторонам. С отцом — всё иначе. Он шёл прогулочным шагом, останавливался, разглядывал деревья, лужи, облака. Они разговаривали — о птицах, о снеге, о том, что будет летом. Иногда Алёна задумывалась: почему такая разница? Почему он с ней такой внимательный, а с другими — чужой, холодный? Почему иногда от него плохо пахло, и он становился страшным?

Но сегодня он был её отцом — тёплым, улыбчивым, настоящим.

Они дошли до садика незаметно быстро. Алёнка подняла глаза — и замерла.

Над входом сияла большая розовая вывеска. Разноцветными буквами, ровно и красиво, было выведено слово: «Малышок».

Как в её любимом «Ералаше».

Она остановилась и долго рассматривала её, боясь отвести взгляд. Буквы были такие яркие, такие живые, будто светились изнутри. Она видела, как отец старался — как выводил каждую линию, как подбирал цвета.

— Как красиво, папа… — сказала она едва слышно, и голос её дрогнул от восхищения.

— Да, мне тоже нравится, — ответил он, слегка смущаясь, и она заметила, как он прячет улыбку.

— У тебя талант, — сказала Алёнка твёрдо, глядя на него снизу вверх. — Делать из обычного такую красоту. Даже деду так не получится.

Она не ждала ответа — просто развернулась и побежала к ребятам, чтобы рассказать им про отца, про вывеску, про то, какой он у неё замечательный.

А Дима остался стоять. Он смотрел на дочь, которая бежала вперёд, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Её слова — простые, детские, но такие искренние — задели его глубже, чем любой взрослый комплимент.

Он постоял ещё немного, глядя на свою работу, и подумал: «А может, у меня действительно это неплохо получается?»

И немного прослезился, удивлённый собой.

---

Вечером за ужином они говорили о том, как меняется атмосфера, когда вкладываешь душу в дело. Даже Таня, которая обычно не хвалила мужа, заметила:

— Красиво получилось.

— Алёнка сказала, что у меня талант, — ответил Дима, и в голосе его прозвучала едва заметная гордость.

Все улыбнулись. За столом было легко.

Поев и посмотрев «Спокойной ночи, малыши!», Алёнка отправилась спать. Мальчики ещё долго делали уроки. Паше было нелегко — начались сложные темы, их готовили к контрольным, от которых зависел переход в седьмой класс. Леха постоянно просил подсказать какую-нибудь задачку, и Паша, вздыхая, объяснял, хотя сам едва справлялся.

Впереди была пятница. А пятница означала выходные, друзей и долгожданный отдых. Но в этот день все были какими-то странными. Взрослые о чём-то спорили на кухне, голоса их звучали напряжённо, и даже привычные детские дела не ладились.

Алёнка не могла уснуть. Ей хотелось ещё чуть-чуть побыть с отцом, почувствовать то тепло, которое она испытала утром. Она встала, на цыпочках прошла по коридору и остановилась у приоткрытой двери кухни.

— Я уеду ненадолго, — услышала она голос отца. Он звучал глухо, будто он сам не верил своим словам.

— Да, ненадолго? — голос Тани был острым, с укором. — А как мы здесь без тебя будем?

— Ну ничего с вами не случится. Если всё получится, то тогда мы заживём…

— У тебя всегда так, — перебила Таня. — Только обещания.

В этот момент Алёнка переступила порог и произнесла тихо, но твёрдо:

— Я не могу уснуть, папа. Почитай мне сказку.

Он хотел отмахнуться — она видела это по его лицу. Но потом что-то в нём переключилось. Он вздохнул, кивнул и поднялся из-за стола.

Алёнка счастливая пошагала в свою комнату, а следом за ней вошёл отец. Он сел на край её кровати, взял книгу и спросил:

— Ну что? Почитаем Пушкина?

— Нет, я Корнея хочу, — сказала она, забираясь под одеяло. — «Муху-Цокотуху».

— Да ты ж её наизусть знаешь.

— Знаю, — улыбнулась Алёнка. — Но мне нравится, как ты читаешь.

Он раскрыл книгу, но перед этим спросил:

— А что тебе в ней так нравится?

— Мне нравится комарик, — ответила Алёнка серьёзно. — Он один решается спасти муху от паука. Не понимаю, почему никто из тех, кто был приглашён, не вступился за неё?

— Так бывает, — сказал он тихо. — Чаще всего, когда у кого-то беда, редко кто решается пожертвовать собой ради другого.

— Но как же это странно, — продолжала она, глядя в потолок. — Муха для них всех — гостеприимная, добрая. Она нашла денежку, купила самовар и поделилась с ними. А они предали её в самый страшный момент… Хорошо, что комарик её спас.

Она помолчала, потом добавила совсем тихо:

— Вот бы и у меня был комарик… Кто-то, кто мог бы спасти меня в такой момент.

Отец не ответил. Он посмотрел на неё, маленькую, лежащую под одеялом, и внутри у него что-то перевернулось. Он хотел сказать что-то важное, но не нашёл слов.

— Пусть такого с тобой не будет, — сказал он только. — Ложись. А я почитаю.

Он начал читать, и Алёнка сразу же стала проговаривать строки вместе с ним — она знала их наизусть. Но через несколько строчек её голос затих. Она уснула — быстро, легко, как будто отец качнул её в колыбели.

Он закрыл книгу, посидел ещё немного, глядя на её спящее лицо, и вышел из комнаты. Он шёл по коридору с мыслями о мухе и её комарике.

Она ищет того, кто бы спас её, — думал он. — Но кто же будет этим комариком?

Он сам не знал ответа. Но понимал, что уезжать теперь будет труднее.

---

Глава семнадцатая

Наступила пятница. А пятница означала, что вечером будут важные передачи: «Человек и закон», «Поле чудес», а после новостей — какой-нибудь интересный фильм. В последнее время они всё чаще смотрели телевизор вместе, всей семьёй, и даже Алёнке иногда разрешали задержаться подольше. Сегодня разрешили, потому что показывали фильм «Привидение» — взрослую, но, как сказал отец, красивую историю.

Они поужинали, убрали со стола и уселись перед телевизором. В комнате пахло свежим хлебом и чаем. Алёнка забралась на диван, поджала ноги и смотрела не отвлекаясь — она почти не моргала, боялась пропустить хотя бы один кадр.

Фильм был необычным, грустным и странным. Алёнка не всё понимала, но чувствовала: там, на экране, происходит что-то важное. Что-то про любовь, которая не умирает.

После очередного перерыва на рекламу отец повернулся к ней и спросил:

— Тебе понравилась песня из этого фильма?

— Да, красивая, — ответила Алёнка, подумав. — Только когда я не понимаю, о чём поют, не совсем интересно слушать. Вдруг они поют о чём-то плохом…

— Чаще всего музыка сама подсказывает, о чём песня, — сказал отец.

— Ну тогда понятно, о чём она.

— И о чём же, по-твоему? — спросил он с любопытством.

Алёнка на секунду задумалась, глядя в экран, где крутили рекламу стирального порошка.

— О любви, — сказала она тихо, но уверенно. — Этот человек, который поёт, очень сильно любит эту женщину, но не может к ней прийти. Между ними большая пропасть, и что-то мешает. Но любовь его повсюду — в каждом предмете, в каждом уголке. Наверное, даже ветер и солнце передают ей его любовь.

Отец смотрел на неё с удивлением, почти не скрывая его.

— Ого, — сказал он. — Ты это только по музыке поняла?

— Нет, папа, — улыбнулась Алёнка. — Ещё я это поняла из фильма.

— Так, Алёна, — раздался строгий голос матери, как нож, разрезающий воздух, — тебе уже пора спать.

— Но, мама, фильм ещё не закончился…

— Спать, я сказала.

— Ну а Паша почему не идёт спать?

— Когда будешь таким, как я, — сухо пробормотал Паша, не отрываясь от экрана, — тогда и будешь смотреть в такое время.

Алёнка вздохнула, слезла с дивана и пошла в свою комнату. Она не понимала, почему её укладывают именно тогда, когда начинается самое интересное. Но спать действительно хотелось — веки тяжелели, и спорить не хотелось.

Она легла, натянула одеяло до подбородка и почти сразу уснула под приглушённые голоса взрослых и музыку из телевизора.

---

Утром она проснулась от того, что в доме было шумно. Не привычно — по-другому. Шаги, голоса, хлопанье дверей. Мальчики уже наводили порядок у себя, бабушка Люба что-то готовила на кухне, родителей не было. Алёнка села на кровати, потёрла глаза, прислушалась.

Она не понимала, что происходит, но тоже решила заняться делом. Она убрала свои игрушки по местам — расставила кукол, сложила книжки, поправила одеяло. Когда вернулись Таня и Дима, в комнате Алёнки уже был идеальный порядок. Она вышла к ним и направилась к братьям, чтобы посмотреть, как там у них.

В комнате Паши висела гитара. Он только начинал учиться играть, и Алёнка подошла поближе, разглядывая струны, гриф, тёмное дерево.

— А я хочу играть на барабанах, — сказал Лёша, подходя к ней.

— А что там играть? — усмехнулась Алёнка. — Стучишь себе да стучишь… А вот здесь столько всего, — она показала на гитару, — одной рукой зажимаешь, другой брынькаешь…

— Брынькаешь, — передразнил Лёша, и они оба засмеялись.

И в этот момент — грохот.

Громкий, железный, как будто на кухне упал целый шкаф. Леша рванул первым, Алёнка за ним, не успев ничего понять.

На кухне на полу лежала баба Люба. Рядом валялась опрокинутая кастрюля, и каша расползалась по линолеуму тёплым пятном. Ещё минуту назад она варила её, стояла у плиты — и вот лежит, бледная, с закрытыми глазами.

Леша сообразил быстрее всех. Он развернулся и вылетел на улицу, к соседям, где были родители. Аленка стояла, не в силах пошевелиться, глядя на бабушку. Она выглядела чужой, непохожей на себя, растрёпанной и очень бледной.

Через некоторое время в дом вошли люди в белых халатах. Они быстро прошли на кухню, кто-то крикнул: «Принесите одеяло!» — и через несколько минут бабушку унесли на носилках, укрыв с головой.

Алёнка стояла у стены, смотрела на то место, где только что лежала бабушка, и слышала обрывки взрослых разговоров. Одно слово повторилось несколько раз, и она запомнила его: «инсульт».

Она не знала, что это такое. Но чувствовала — это плохо. Очень плохо.

Весь день родные готовились к приезду важных гостей, праздновали, собирали стол. Но получилось так, как получилось.

Алёнка больше не думала про гитару, про барабаны и про фильм. Она думала о бабушке. О том, как та упала. О том, как быстро всё меняется.

И впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно — не за себя, а за кого-то другого.

---

Глава восемнадцатая

Прошла неделя. Бабушке стало легче. Её выписали из больницы, и в один из дней Алёнка вместе с отцом пошли к бабе Любе. Таня с Лёшей уже были там. Бабушка долго стеснялась показываться Алёнке — говорила, что девочка ещё маленькая, может испугаться или сказать что-то не то. Но в этот день она разрешила.

Алёнка шла и думала о том, что увидит. Она знала, что бабушка болела, но не представляла, как это выглядит. Когда она вошла и увидела лицо бабы Любы, она на мгновение замерла.

Оно было перекошено. Одна сторона лица не двигалась — уголок рта опустился, глаз прищурился, и даже голос звучал иначе, как будто бабушка говорила через плотную ткань.

Алёна подошла, шагнула ближе, остановилась, глядя на бабушку. И вдруг обняла её — крепко, как только могла.

— Как ты себя чувствуешь, ба? — спросила она тихо.

— Сейчас лучше вжель, — ответила баба Люба, и голос её дрогнул. — Ну шо, страшна бабка твоя?

— Не, ба, — сказала Алёнка твёрдо, не отрываясь от неё. — Ты выздоравливай давай. Не надо так болеть. Я думаю, это всё пройдёт.

— Да? — засмеялась бабушка, и в смехе её было что-то тёплое, несмотря на перекошенное лицо. — Ты случаем с врачами не балакала? Они мне то же самое сказали.

Алёнка ничего не ответила, только улыбнулась. Она переключилась на кошку, которая грелась на подоконнике, и подошла к ней, протянув руку. Кошка прищурилась, но не ушла.

На кухне повисла та особенная тишина, когда все заняты своими мыслями. И вдруг Таня, помешивая чай, неожиданно вспомнила:

— А помнишь, как Алёнка учила плавать котят по совету Пашки?

— Точно! — воскликнула бабушка. — Ще глаза не продрали, а он вже её настропалил. В баке проверить умеют ли они плавать… Вот брехун!

— Да, — засмеялась Таня, — а потом она захотела и утят посмотреть: умеют ли они плавать…

— А то ж… — бабушка покачала головой. — Я и не поняла, как она успела их взять. Я только увидела — что-то жёлтое болтается у неё в руках. А она их за бошечки своими ручками — хвать! — и уже в баке они…

— И что? — спросил Лёша, который слушал с открытым ртом. — Плавали?

— Плавали, конечно, — вздохнула баба Люба. — Вода-то ведь холодная, того ж они и простыли… Поздыхали, бедные. Я их у печки грела, да нет, никак не отошли утятотки…

Все засмеялись, но смех был невесёлый, с грустинкой. Алёнка в это время слушала и вспоминала эти ситуации. Она видела их словно со стороны — себя, маленькую, и Пашку, который стоял рядом и тихо подсказывал: «Давай, посмотрим, умеют они плавать или нет».

Она тогда не понимала, что делает. Ей было просто интересно. А он знал. Он был старше. Он понимал, что будет. Но всё равно делал.

— Я не буду такое делать больше, — сказала Алёнка, поднимаясь и поворачиваясь к ним.

Она стояла прямо, в свете заходящего солнца, и голос её звучал по-взрослому.

— Это ведь Пашка виноват, — добавила она, и в голосе её послышалась обида. — Я не понимала, что делаю тогда.

В кухне повисла тишина. Таня перестала помешивать чай. Бабушка посмотрела на Алёнку внимательно, как будто видела её впервые. Лёша нахмурился, пытаясь понять, о чём речь.

— О, царевна Несмеяна к нам возвращается потихоньку, — сказала баба Люба тихо, с доброй улыбкой. Она протянула руку и потянула Алёнку к себе. — Мы все понимаем, Алёнушка. Просто что-то вспомнили эту историю. Не плачь.

Алёнка присела рядом с бабушкой, прижалась к её плечу. Она больше не плакала. Только смотрела на закат — яркий, оранжево-розовый, который заливал комнату тёплым светом.

Солнце было таким тёплым, что слёзы быстро высохли. И на душе стало легче.

Они сидели молча — все вместе, глядя в окно. И никто не хотел нарушать эту тишину. Потому что иногда в тишине слышно больше, чем в словах.

---

Глава девятнадцатая

На следующий день Таня была немного недовольной. Она бурчала что-то себе под нос, ходила по кухне с напряжёнными плечами, а Дима с ней почти не разговаривал.

Поругались, — подумала Алёнка.

Но за завтраком она поняла, что причина была не в ссоре — просто они готовились идти на субботник. Их подъезд объявил, что сегодня в два часа дня все выходят наводить порядок во дворе. Алёнка обрадовалась: наконец-то и у них во дворе будет чисто, как в садике.

— Ты не пойдёшь, — сказала Таня, даже не взглянув на неё.

— Да пусть пойдёт, — возразил Дима. — Что она дома сидеть будет?

— Ну чем она поможет? Только под ногами мешаться будет.

— Нет, пойдёт, — сказал Дима как отрезал. — Пусть смотрит и учится.

Алёнка почувствовала, как внутри разливается тёплая благодарность. Отец вступился за неё. И это было странно и приятно одновременно.

---

Во дворе стояла старая деревянная горка. Зимой Алёнка засадила в неё огромную занозу — потом долго её выковыривали, и даже палец распух. А теперь эту рухлядь нужно было убрать или отремонтировать. Местные мальчишки разломали несколько важных досок, и взрослые решили разобрать горку «по добру по здорову». Алёнка одобрила — зимой, чтобы покататься, её нужно было долго чистить, а летом на ней можно было только заработать новую занозу.

— Ломать — не строить, — сказал Павел Васильевич, когда они собрались разобрать этот спорный объект.

— А как это? — поинтересовалась Алёнка.

— Вот увидишь, как быстро мы её разберём, — ответил он. — А вот когда здесь появится что-то вместо неё, где вам потом развлекаться?

— А мы учиться будем, — ловко ответила Алёнка. — Нам будет не до игр.

Взрослые засмеялись, но она говорила серьёзно. Она уже знала, что мир — это не только горки и качели. И что взрослеть — значит брать грабли в руки.

Не успели они оглянуться, как горки уже не было. Осталась только свободная земля, которую сразу приметили автомобилисты. Алёнка в это время работала граблями на выделенном им участке. Грабли были большими и тяжёлыми, и она едва их поднимала, но старалась изо всех сил. Её маленькие руки сжимали черенок, спина болела, но она не сдавалась.

И взрослые, глядя на неё, начинали работать активнее. Как будто её пример заставлял их соответствовать.

Отец, заметив это, подошёл и сказал:

— Я тебе на следующий раз грабли по твоему росту сделаю. А сейчас просто потаскай вот эти кучки в костёр.

Алёнка послушалась — носить ветки оказалось проще, чем ворочать грабли. Она ходила туда-сюда, маленькая фигурка в старой куртке, и чувствовала себя полезной.

Пока она носила, до неё долетел разговор Тани с соседкой Анной Ильиничной.

— Смотри, Димка-то твой тоже вышел, — говорила соседка. — Никогда ведь раньше не выходил… Что это он так изменился?

— Ну, может, совесть взыскала…

— Он вон с Алёнкой возится, может, она так на него влияет?

— Ну, это я не знаю, — ответила Таня, и в голосе её послышалась холодная настороженность. — Он меня в это не посвящает.

Алёнка слышала всё. Она понимала, что её обсуждают, что её связывают с отцом, будто она — причина его перемен. Ей было и приятно, и странно.

Таня не любила, когда в их жизнь так откровенно лезут соседи. Ей не хотелось, чтобы о них говорили как о неблагополучных. Поэтому она редко пускала Алёнку одну во двор — боялась, что та наговорит чего-нибудь лишнего.

Но Алёнка уже научилась различать, что можно говорить, а что нет. Она уже понимала, что в этом мире не всё можно сказать вслух.

---

Вообще Алёнка очень сильно напоминала Тане её свекровь — бабу Катю. Такая же медлительная, такая же задумчивая, даже интонацией иногда походила на неё. У бабы Кати была дочь — Лена, золовка Димы. С Димой у них была большая разница в пятнадцать лет, и сейчас Лене исполнилось пятнадцать. Паша часто общался с ней, когда бывал у бабушки. Часто общался он и с дядей Андреем — братом Димы, младше его на два года, но более успешным. У него было своё дело, он тоже занимался музыкой, но скорее как хобби. Вместе с женой Ириной они держали кафе, магазин и даже парк аттракционов. Семья у них была идеальной — по крайней мере, так казалось со стороны.

У них была дочь Катерина. Она была старше Алёнки на полтора года, но выглядела ещё старше. Красивая, темноволосая, с правильными чертами лица — как говорил дед, — она всегда была заметной. Она шутила громко, говорила уверенно, собирала вокруг себя внимание. Когда дети собирались вместе, она сразу становилась лидером.

А Алёнка на её фоне казалась чересчур необычной. Ей не хотелось наряжаться, лишний раз смотреться в зеркало или заплетать бантики. У неё тоже были длинные волосы — но тонкие, непослушные, и превратить их в причёску было почти невозможно, особенно чистыми. Таня всегда нервничала, когда заплетала её. Волосы путались, лезли в разные стороны, и в конце концов Алёнка ходила в двух косичках с большими бантами, которые Таня выбирала специально, чтобы они создавали что-то вроде панамы: и волосы закрыты, и опрятно.

Но когда Таня забирала её из садика, она часто видела растрёпанную «ведьмочку».

— Почему все дети как дети, а ты вечно грязная, как чушка? — говорила она с упрёком, и в голосе её звучала усталость, а не злость.

Алёнка не понимала, почему мама всегда недовольна. Она старалась, она помогала, она работала граблями и носила ветки. Но мама всё равно видела её «грязной» и «неправильной».

И в такие моменты Алёнка чувствовала себя чужой — даже когда была в центре внимания, даже когда делала всё, чтобы помочь.

Она сидела на скамейке, опустив ноги, и смотрела, как солнце садится за деревья. В руках у неё был сухой лист, который она крутила между пальцами. Она думала о том, как же быть собой, если быть собой — всегда неправильно.