Солнце на босых ступнях. Гл. 8 Тюрьма, школа

Глава 8. Тюрьма, школа и старая баня

Мы возвращались домой уставшие, продрогшие, песок всё ещё скрипел на зубах. Но стоило только переступить порог двора, тревога начала оседать, как пыль после бури. Здесь, в лабиринте дворов и стен, ветер поутих и лишь слегка раздувал расстёгнутые рубашки мальчишек и подолы наших платьев. Мы к нему привыкли — не зря Баку называют городом ветров.

Распрощавшись с Ульянкиными, мы направились к дому. Мимо нас пронеслась бравая «конница» мальчишек и девчонок, которую возглавлял Лошадь, гарцуя на невидимом коне. Он был старше нашей компании на три года, одноклассник моей сестры. У него была странная походка: когда шёл, будто пританцовывал, а если бежал, то казалось, сейчас пойдёт вприсядку.

Кто первым назвал его Лошадью — теперь и не вспомнить. Самое смешное, что ему понравилось. Бывало, вскочит на каменный горб старого курятника, вытянется в струну, задрожит всем телом и ка-а-ак выдаст своё раскатистое «Иго-го!», отбивая такт босой пяткой по плотной, спекшейся на солнце земле, словно копытом. Мы покатывались со смеху, а он стоял наверху — длинный, нескладный, довольный своей властью над нашим вниманием.

Не успела я войти в калитку, как сзади раздался свист. Я обернулась: Толян махал мне руками и звал к себе.

— Давай, лети!

Куда только подевалась усталость! Я на ходу сбросила свои пожитки на сестру — полотенце, сумку — и, не дожидаясь, пока она всё это примет, сорвалась с места. Было ясно: новые приключения.

Чтобы попасть на поле, нужно было пройти узкий проход между квартирой Ульянкиных и стеной детсада. Там всегда пахло мокрым кирпичом, пыльной травой и ещё чем-то едким — то ли старой штукатуркой, то ли нагретой на солнце жестью.

Этот запах я узнавала с закрытыми глазами. Стоило только шагнуть в тень, и в нос ударяло этой смесью, такой знакомой, что даже не надо было смотреть по сторонам — сразу понятно: сейчас проскочишь эту тесную темноту, а дальше будет свет и простор.

Выскочив из этого тёмного проулка, я всегда раскидывала руки, как крылья, пытаясь взлететь. Ветер тут же подхватывал подол платья, кружил вокруг меня, будто хотел унести за пустырь, за тюремную стену — туда, где небо становилось совсем синим. На секунду казалось: ещё чуть;чуть — и правда оторвусь от земли.

Позади меня был наш барак. Окна всех квартир смотрели прямо на дорогу, ведущую к тюрьме. Она наполняла тишину мерным гулом тяжёлых машин. А взгляд всё равно упирался в ту же бесконечную каменную стену с вышками. Тюремная стена смотрела на нас спокойно, будто знала, что мы всё равно будем носиться мимо, не замечая её тяжести. Иногда с вышки доносился короткий окрик, и мы замирали на секунду, а потом снова бежали дальше — потому что для нас эта стена была такой же привычной, как забор или соседский кот.

Нам повезло: мы жили чуть подальше, и из наших окон открывался другой вид. Когда-то это была пустошь — однажды там поймали гюрзу, и мальчишки таскали её на палке, пугая девчонок, — а позже построили школу. Чуть поодаль стояло восточное здание с двойными куполами. Мы были уверены, что это мечеть. Позже узнали правду: старая апшеронская баня. Но по вечерам, когда солнце садилось, мы представляли её себе вражеским штабом. Для нас это была не старая баня — это была крепость. Именно там мы разыгрывали самые важные бои.

Перебежав дорогу, мы попали на пустырь под стенами тюрьмы. Стены сложили из бута очень давно, и камень покрылся плотным коричнево-зелёным лишайником. На углах чернели вышки. Само поле было огромным, но ограниченным горизонтом — тюремной стеной, школой и нашими бараками. Всюду, словно высыпанные из кармана великана, лежали замшелые камни. Мы называли их странным словом «алиты»: так у нас звались эти серые валуны, будто живые из-за мягкого пуха на поверхности. Они были покрыты чем-то непонятным — не мхом, а мягким серым пухом, отчего казались живыми. Весной прямо из этого пуха пробивались хрупкие синие цветы-солдатики. Я собирала их и раскладывала рядами на плоских вершинах камней. Мне казалось, что это древние надгробия давно заброшенного кладбища. Во мне всегда боролись трепет и страх: я боялась нарушить покой усопших, но всё равно тянулась рукой, чтобы осторожно погладить мягкий серый бок камня.

Пустырь служил местом наших игр.

— Ты — разведчик! — шептал Толян, дёргая меня за рукав.

— Ползи вон к тем камням и смотри, нет ли часовых на вышках.

Рядом топтался Вовка, младший брат Валерки Витохина, — он был младше всех и потому старался держаться поближе к Толяну, будто так становился выше ростом.

— А ты… — Толян на секунду задумался, окинул его быстрым взглядом.

— Ты будешь связным. Будешь сидеть тут, за тем камнем, и передавать мои приказы. Только тихо, понял?

Вовка кивнул так старательно, что чуть не свалился с камня. Я улыбнулась ему, прежде чем прижаться животом к земле и поползти: пусть знает, что тут не кусаются, просто играть надо по правилам.

Однажды, играя в войнушку, кто-то из наших шагнул — и земля ушла из-под ног. Короткий вскрик, шорох осыпающегося песка… И вот он уже сидит в провале, смотрит на нас круглыми глазами, а внизу, прямо у его колен, белеют кости. Рядом валялся потемневший от времени обломок камня с полустёртыми буквами. После этого мы ступали тише. Больше никто не носился сломя голову; опустившись на корточки, мы разглядывали замшелые камни, осторожно водили по ним пальцами, пытаясь разобрать узоры.

Мы воображали себя то рыцарями, разгадывающими тайны этой земли, то разбойниками, наткнувшимися на клад.

Между тюремной стеной и школой тянулся узкий проход к лагерю Гагарина. Там всегда царили прохлада и полумрак. По вечерам место принадлежало летучим мышам.

Они летали так стремительно и бесшумно, что от этой тишины становилось жутко: ты не слышал их приближения, а они уже были рядом. Ходили слухи, что они цепляются за светлые волосы — теперь понимаю, что это был камушек в мой огород, ведь я была единственной белобрысой в компании. Стоило только сунуться в полумрак, и я невольно прижимала ладони к волосам, будто так они держались крепче. Воздух здесь пах иначе, чем на пустыре.

Сразу за углом школы, приткнувшись к её глухой стене, находилось отгороженное пространство. Две толстые кирпичные стены и капитальная крыша надёжно защищали его от ветра со всех сторон, но одной стены не было — там зиял боковой проём, похожий на раззявленную пасть. Внутри этого кирпичного короба почти всегда тлел огонь. Мы знали: там жгут старую бумагу. Тетрадки без обложек, исписанные черновики, картонные корешки учебников. Этот едкий, химический запах горелой типографской краски и пыли смешивался с ароматом остывающего камня. Он въедался в одежду и волосы, стоило только пробежать мимо.