42. Воображение и изображение

Рисовала я с детства, раскашивая фигурки принцесс цветными карандашами. Фломастеров в 50-е годы не было.  Пробовала работать акварелью, но получалось плохо. Рисовала я волшебную страну Бенетию, дворцы и замки, прекрасных дам в длинных платьях, трагических клоунов и таинственные призрачные корабли со светящимися белыми парусами. Использовала гуашь, любила рисовать угольным карандашом. В 12 лет я уже решила, что стану художником. Если и были в то время художественные школы то ни я, ни моя мама о них ничего не знали. Да если бы мама и знала, то меня туда не определила бы – она была против моего желания быть художником. Рисуй для себя –рассуждала она – но художником надо быть только великим, а в мои способности она не верила.

У нас в школе была старенькая учительница истории, настолько старенькая, что своё первое образование она получила ещё в гимназии, а нас, помимо истории, пыталась учить культурным манерам поведения. Она сказала, что в Детском секторе Эрмитажа ведутся для школьников занятия по истории и по рисованию. Нас с подругой приняли туда в группу ИЗО, подруга вскоре перестала ходить, а я отучилась там пять лет. Занятия вёл известный педагог и чудесный человек Константин Александрович Кордобовский. Про меня он как-то сказал: «Я думал, что ты просто аккуратная девочка, но вот теперь вижу, что у тебя хорошие способности».
В Эрмитаж я ходила два раза в неделю, занятия шли в комнатах под Иорданской лестницей. До занятий и после них я свободно гуляла по залам, изучала всё, что там было.

На занятиях задания для пятиклассников были такие – нарисовать иллюстрацию к какой-либо сказке или рассказу, создать орнамент, украсить им бумажный стакан, вылепить из глины фигурку животного или лицо человека. Позже преподаватель начал нам ставить натюрморты, учить рисовать с натуры. У меня всё получалось, кроме иллюстраций и заданий на тему, такую, как летний отдых или катание на коньках. Я не могла нарисовать то, что было в моём воображении, мне не хватало знаний и умений выполнить работу так, как считала нужным. То нелепое, что у меня получалось, я рвала, и выбрасывала работу, не закончив. При этом, я сочиняла и даже записывала романтические истории, да и вообще уже подумывала, не стать ли мне писателем.

Константин Александрович водил нас по залам Эрмитажа, знакомил с живописью и прикладным искусством. Но вот мы пришли в зал, где были выставлены «Мадонна Бенуа» кисти Леонардо да Винчи и «Мадонна Конестабле», написанная Рафаэлем. Я была потрясена тем, как тонкими переходами светотени моделировались нежные черты лиц мадонны и младенца. Придя домой, я тут же начала пробовать нарисовать нечто подобное угольным карандашом, стремясь добиться объёмного изображения женского лица при помощи растирания угля пальцами. Припоминая виденные картины, я научилась рисовать выразительный взгляд – в итоге у меня получился портрет, с которого на меня смотрела придуманная мною очаровательная молодая женщина. Я назвала её – подруга, и повесила рисунок на стену около своего стола.

Когда я закончила 8-ой класс, Константин Александрович предложил мне поступить в училище, которое готовило школьных преподавателей рисования и черчения. Он привёл меня на занятия, я посмотрела, как учащиеся работают над орнаментами. Меня это не впечатлило, я посчитала эту профессию слишком мелкой для себя, я мечтала о большем.

Однако, моя первая школа была восьмилетней, и мне надо было переходить в какую-то другую, одиннадцатилеьнюю. Родители ничего лучшего не придумали, как записать меня в класс с углублённым изучением физики и математики. Делать нечего, я изучила эти предметы и сдала их на отлично.

Когда я закончила 10-ый класс, в Эрмитаже сменился преподаватель ИЗО - пришёл молодой человек, фамилию которого я не помню. Он повёл нас на третий этаж, где я раньше никогда не был, и где были выставлены работы импрессионистов. У меня был шок – такую живопись я никогда не видела. Теперь я после занятий пропадала на третьем этаже, и не могла налюбоваться работами Матисса, Гогена и Ван Гога.
Я вспомнила урок рисования в восьмом классе, на котором учитель объяснял нам разницу между тем, как работали старые мастера и тем, как начали писать импрессионисты. Он говорил: «Раньше мастер тоненькой кисточкой долго выписывал пятку натурщика маленькими мазками, а теперь художник берёт большую кисть и одним движением лепит эту пятку, и какая получается настоящая пятка!». Тогда на уроке я ничего не поняла, но запомнила, и вот теперь увидела эти эффектные мазки на картинах художников.

Преподаватель предложил мне, как самой старшей в группе ИЗО, перейти учиться в студию самодеятельного творчества при Доме медицинских работников. Там преподавал Василий Ильич Суворов из Мухинского училища. Именно этот институт, а не Академия Художеств, был теперь пределом моих мечтаний. В Академии учили по старинке, а в училище – по современному. Что это такое, я поняла с первых занятий в студии. Раньше я привыкла тихо и спокойно рисовать то, что вижу. С подругой Эллой мы ходили на зарисовки, рисовали деревья, дома, пристань на Неве, колокольню Никольского собора. У меня хорошо получались довольно сложные городские пейзажи – карандашные рисунки с натуры. Вообще, нет ничего проще, чем рисовать с натуры – вот она, перед тобой, переноси её на бумагу, и ничего тут сложного нет.

Умела я нарисовать лицо человека – выходил очень похожий портрет. В студии мы рисовали человеческую голову – позировали по очереди. Я нарисовала очередного натурщика – молодого человека – и моя работа ему понравилась. Он попросил меня подарить ему его портрет и сказал мне: « Ваша работа хороша тем, что она сделана просто, без выпендривания, как у других». Да, другие рисовали иначе – они старались выявить в рисунке то, как построена голова человека, делали не портрет, а конструкцию, прочерчивая её грубыми чёткими линиями. Я так не умела, да и потом не научилась. На пути моего художественного изобразительного образования возникла писательская-поэтическая муза, заставившая меня воображать и передавать в слове не изображаемое.