Архитектор хаоса. Часть I

Август 1940 г., Ростовский дом отдыха. Мой папа в 16 лет.

* * *

Часть I. Архитектор хаоса из цикла «Провести свою линию».

Глядя на своего отца, я всегда поражалась: откуда в нём эта способность из любых знаний складывать что-то прочное, надёжное? Как ему удавалось быть таким разным?

В нашем доме никогда не говорили «это не моё». Если перегорало электричество или выходила из строя проводка — он шёл чинить её сам. Требовался марш на свадьбе — он спокойно доставал трубу и играл, будто это самое обычное дело: раз надо, значит, будет музыка. А если надо было испечь пирог к чаю — закатывал рукава. У него были золотые руки, которые могли всё починить, и золотой ум, который мог объяснить любую задачу.

Но самое ценное — это его способность видеть потенциал в каждом. Для папы мы с сестрой не были «одинаковыми», как гвозди в ящике. Мы были разными линиями на одном чертеже жизни. Он дал мне право быть другой. Быть той самой «творческой единицей» среди строгих математических формул. И хотя я часто слышала от сестры: «Света, не кричи!» (как когда-то слышал он), я знаю, что получаю это наследство не вопреки папе, а благодаря ему. Потому что главное, чему он учил, — это не бояться провести свою линию через хаос.

Позже я поняла: дело было не столько в довоенной школе, сколько в самой природе человека. Школа могла дать инструменты, но только человек сам может их сложить воедино. Эта искра, этот вечный вопрос «как?» жил в нём задолго до того, как он впервые взял в руки резец токаря. Он мог быть кем угодно, потому что ему нужно было понимать устройство мира до последнего винтика. И когда я смотрю на ту фотографию, я понимаю, что корни этой жажды знаний уходят гораздо глубже...

* * *

Папа родился и вырос в маленьком провинциальном городке. Его отец, мой дедушка Казимир, работал бухгалтером на металлургическом заводе. Он был человеком точных наук: днём считал цифры, а вечерами мастерил мебель для дома. От него к папе передалась любовь к цифрам и стремление к точности. Бабушка растила четверых детей и вела домашнее хозяйство. Семья жила по заветам предков: мужчина — добытчик, а женщина — хранительница очага.

Подспорьем в хозяйстве служил огород на окраине города. Ответственность за него легла на плечи детей. Несмотря на то что ходить было далеко, а делать это приходилось после школы, они умудрялись во всём находить лёгкость и забаву. Полив грядок превращался в азартные соревнования по бегу — с полными вёдрами добежать до грядки, не растеряв ни капельки драгоценной влаги по пути. А сбор урожая, например кукурузы, превращался в тир. Один срывал початки и «стрелял» ими в мешок, который держал другой. Пара победителей становились лучшими ворошиловскими стрелками. Так ведь урожай нужно было не только собрать, но и довезти до дома, и тут опять в игру вступали ноги, мышцы и смекалка — кто первым дотащит мешки с кукурузой до тачки. Победители восседали на тачке с мешками, а проигравшие превращались в рикшу.

Папа вспоминал эти походы на огород всегда с улыбкой и нежностью — особенно когда говорил о своей сестре. Она была старше, а он всю жизнь относился к ней как к младшей. Возможно, потому, что она была единственной девочкой среди трёх братьев. И они делали так, что победительницей во всех их соревнованиях неизменно выходила она — Лида.

Музыка ворвалась в его жизнь "Маршем энтузиастов", блеском медных труб, отражающих лучи солнца, стройными колоннами сотен мальчишек, таких же, как и он, полных жизни и уверенности в завтрашнем светлом будущем. Он шагал по залитой солнцем площади родного города под волшебные звуки духового оркестра, выполняя акробатические номера, и видел себя в одном строю с теми, кто наполнял этот мир прекрасными звуками музыки. Так папа оказался в Доме культуры металлургического завода. Духовой оркестр, труба — теперь они будут с ним всегда.

Его неуёмная энергия требовала выхода. Жажда знаний искала подпитки. Ему было мало того, что он получал в школе. Все его «отлично» — как лёгкий щелчок. Ежегодные награды как лучшего ученика школы — поездки в дом отдыха Ростова;на;Дону. Выйти к доске и в считанные секунды решить задачу — легко. Мне это так знакомо. И я в своё время с таким упоением стояла у доски и решала эти несговорчивые задачки, а наш математик Матвей Иванович, глядя поверх очков и перебирая на своём животе пальцы, приговаривал:

— Ну, Шампульская, ты чего пенишься?

Я не обижалась, я его обожала.

У него были тяжёлые очки в роговой оправе, сидевшие на самом кончике носа. Чтобы проверить уравнение или увидеть мою ошибку, он всей тяжестью седой головы наклонялся вперёд, буквально утыкаясь лицом в стёкла. Седые брови нависали над оправой густым козырьком. Иногда он сдвигал их к переносице, сурово оглядывая класс, а потом переводил взгляд на меня — маленькую, красную от натуги, пыхтящую у доски. Я вся была в них, в цифрах.

Литература… Затыкайте уши!

Папин голос разносился по всем коридорам школы так, что в соседних классах смеялись:

— Шематульский у доски!

Он честно пытался усмирить своё громкоголосие — говорил тише, шептал, но природа, эмоции брали верх. Иерихонская труба, так Иерихонская труба! 
 
* * *

Закончив семилетку, папа пошёл в ФЗУ. Но мирная жизнь рухнула под грохот сапог: началась война, пришла оккупация. Все планы смешались, и жизнь пришлось собирать заново по осколка