Юродивый роман. Часть третья. Глава 18

Глава 18

Начинало темнеть. Паше, шедшему впереди, становилось всё труднее различать узкую тропу, проложенную кем-то задолго до них. Плохо ориентируясь в незнакомой местности, он решил довериться более опытному в горных краях Сократову. Старший сержант предложил идти по следам, которые, по его мнению, принадлежали какому-то местному жителю.
Они вышли из леса, пересекли небольшой мост через бурную горную реку и теперь пробирались среди скал. К большому разочарованию Паши, снега здесь уже не было, и следы вскоре исчезли среди камней.
Тем временем окончательно стемнело. Холодный ветер пронизывал до костей. Нужно было срочно искать место для ночлега.
— Так и замёрзнуть недолго! — стуча зубами, пожаловалась Женя. — Лучше бы мы остались в поезде. Там хоть тепло было.
— Ну и где же твой кишлак, о котором ты всё время говорил? — раздражённо набросился Геннадий на Павла, не решаясь высказывать претензии Сократову.
— А я что, виноват? — возмутился Паша, переводя взгляд на старшего сержанта. — Я думал, следы обязательно приведут нас к какому-нибудь селению. Должен же здесь хоть кто-нибудь жить!
— Нужно было спускаться обратно к лесу, — твёрдо сказал Сократов. — Там можно было нарубить веток и соорудить шалаш.
— И что ты предлагаешь? — спросил Чиж.
— Возвращаться.
— Возвращаться? — испуганно простонала Юля. Она уже едва держалась на ногах. — Да вы что! Я больше не могу идти! Ещё немного — и просто упаду!
— Я тоже, — поддержала её Женя. Следом за ней начали жаловаться и остальные девушки.
Паша с иронией посмотрел на Геннадия.
— Теперь понимаешь, почему я был против этой затеи? Они же ещё дети. Они уже выбились из сил.
Геннадий промолчал. Возразить ему было нечего. Он и сам начинал сожалеть о своём легкомысленном решении.
— Ничего, — громко сказал он, стараясь приободрить остальных. — Думаю, мы сможем найти какую-нибудь пещеру или хотя бы укрытие.
Он стал внимательно всматриваться в тёмные расселины среди скал, видневшиеся метрах в пятистах впереди. И вдруг ему показалось, что в одной из них мерцает слабый огонёк.
— Похоже, ты был прав, — обратился он к Паше. — Кроме нас здесь действительно кто-то есть!
Чиж первым полез вверх по камням. Остальные поспешили за ним.
Пройдя ещё около трёхсот метров, они обнаружили небольшое ущелье, больше похожее на полузакрытую пещеру. В глубине, метрах в десяти-пятнадцати от входа, горел костёр. В нос сразу ударил терпкий запах смолистых сосновых веток. Возле огня спал какой-то человек.
Первым к нему подошёл Геннадий.
— Кхм-кхм! — нарочито громко прокашлялся он.
Спящий поднял голову.
— Этого не может быть... — крепко сжав руку Анжелики, едва слышно прошептала Юля. — Это же он... Маньяк...
— Ну здравствуй, «герой», — с язвительной усмешкой произнёс Геннадий. — Не ожидал встретить нас здесь? А ты, смотрю, неплохо устроился...
Сократов и Ахмедов не могли поверить своей удаче. Воодушевлённые неожиданной находкой, они одновременно выхватили табельные пистолеты.
— Да это ведь Сам Бог нам тебя послал! — торжествующе произнёс Сократов.
Кравченко медленно поднял руки и сцепил их за головой. Он устало посмотрел на старшего сержанта.
Но перед собой Андрей видел уже не просто человека в милицейской форме. Слова мусульманина неожиданно прозвучали для него как Божий ответ.
Сократов сказал: «Сам Бог нам тебя послал». Не «Аллах послал»...
Для большинства эти слова ничего не значили бы. Да и сам милиционер наверняка не вкладывал в них никакого религиозного смысла. Но измученное сознание Андрея ухватилось именно за них. Он воспринял их как голос свыше, словно Господь Сам вынес ему приговор через уста человека, который вовсе не собирался быть Его вестником.
«Господи... Неужели Ты меня оставил? — с отчаянием произнёс он про себя. — Если даже Ты отвернулся от меня, то зачем мне теперь жить?..»
На его запястьях снова защёлкнулись наручники.
Ахмедов отвёл арестованного в дальний угол пещеры. Там находилось небольшое углубление — около двух метров глубиной и примерно метр в диаметре. Именно туда и усадили Кравченко.
Прислонившись спиной к холодной каменной стене и вытянув ноги, Андрей сидел неподвижно, ощущая, как сырость медленно пробирается сквозь одежду.
Мысли одна за другой тяжёлым потоком теснились в голове.
«Зачем... зачем Ты допустил всё это? Почему не защитил меня? Если Ты действительно любящий Бог, почему так страдают те, кто надеется на Тебя? Почему люди, живущие без Тебя, нередко благоденствуют, словно именно над ними распростёрта Твоя милующая рука, тогда как Твои дети проходят через одно испытание за другим?
Что я скажу теперь Сальникову? Он доверил мне деньги, а я их потерял. Я подвёл человека...
Почему Ты допустил, чтобы на меня пало такое страшное обвинение? Ведь Ты знаешь, что я не виновен. Меня кто-то подставил...
И что теперь делать с этим долгом?..»
От чувства безысходности Андрею хотелось заплакать.
Но сильнее самого обвинения его мучила вовсе не перспектива суда.
Потеря чужих денег оказалась для него куда тяжелее.
С позором он ещё мог смириться. Незаслуженное обвинение причиняло боль лишь его внешнему человеку, не отнимая внутреннего достоинства.
А вот долг связывал его по рукам и ногам, лишая сердце покоя. Он чувствовал себя виноватым перед человеком, оказавшим ему доверие. И именно эта мысль теперь давила на него сильнее всего.
Андрей слышал, как наверху, возле разведённого им же костра, сидевшие обсуждали его судьбу. Ни у кого не возникало ни малейшего сомнения, что именно Кравченко и есть настоящий убийца.
Постепенно разговор перерос в горячий спор.
Кто-то утверждал, что законодательство слишком гуманно к уголовникам и рецидивистам, что даже высшая мера наказания — слишком лёгкая кара для подобных нелюдей.
Другой предлагал судить преступников по принципу: «каково преступление — таково и наказание». За воровство — отсекать руку, за повторную кражу — вторую; насильников — оскоплять; убийц — казнить; а тех, кто перед убийством ещё и истязал своих жертв, казнить мучительно, например четвертованием.
Ему тут же начали возражать, называя подобные взгляды варварством и возвращением в Средневековье.
Кто-то заговорил о гуманизме и милосердии. Он убеждал, что никто не вправе отнимать жизнь человека, даже если тот сам давно перестал быть человеком. Жизнь даёт Бог, и только Бог имеет право её забрать.
— Легко быть гуманистом за чужой счёт! — резко перебили его. — Вот если бы ты сам содержал серийных убийц, кормил их за свои деньги, каждый день заходил к ним в камеры без оружия и сам отвечал за их охрану, а не посылал туда чужих сыновей, молодых солдатиков, которых такие «нуждающиеся в любви и сострадании» убивают при каждом удобном случае во время побегов, — тогда бы мы посмотрели, каким гуманистом ты остался бы!
Спор становился всё жарче.
Наконец кто-то предложил:
— Может, и арестанту что-нибудь поесть дадим?
До Андрея донёсся аппетитный запах сосисочного паштета. Желудок болезненно сжался. Он уже больше суток ничего не ел.
— Ещё чего! — решительно возразил Геннадий. — Обойдётся без ужина!
— Правильно! — поддержал его Борька. — Продуктов и так мало. Нечего баловать этого ублюдка.
Полежаев хотел было что-то возразить, но, поняв, что останется в меньшинстве, лишь опустил глаза и молча продолжил есть.
Сократов доел бутерброд, которым его угостила Анжелика (у милиционеров с собой никакой еды не было), поднялся и пошёл сменить Ахмедова, караулившего арестанта.
— Что смотришь? Жрать хочется, да-а? — с издёвкой спросил он.
Кравченко промолчал.
К краю рва подошёл и Геннадий.
— Держи! — усмехнулся он и бросил вниз обглоданную куриную кость. — Жри, урод!
— Не нравится? — протянул Сократов с насмешкой. — Ничего... Скоро в камере ещё вспоминать эту косточку будешь. Жалеть станешь, что не поднял.
— Если вообще до камеры доживёт! — усмехнулся Чиж и посмотрел на милиционера. — Я вот сильно сомневаюсь.
— Правильно сомневаешься, — подхватил Сократов. — «Вышка» тебе будет! Слышишь? Вышка!
Ко рву подошли остальные парни.
Они окружили Андрея и с любопытством рассматривали его, словно дикого зверя, пойманного в ловушку.
— Так ты, значит, военный? — презрительно спросил Сократов. — В морской пехоте служил? А может, ещё и в Афгане успел повоевать? Чего молчишь? Героя из себя сделал... Два ордена «За отвагу»...
— Орёл в курятнике! — зло бросил Борька. — Среди баб только и геройствовать умеет.
— А ты хоть автомат когда-нибудь в руках держал? — ехидно спросил Павел. — Хоть знаешь, как порох пахнет? Ты же, чмо, небось и в армии не служил.
— Ты чего молчишь? — присел Сократов, стараясь заглянуть Андрею в глаза. — Тебя спрашивают!
— Может, он под дурачка косит? — предположил Кундя.
— Я ему завтра покажу, как косить! — прорычал Сократов.
— Точно! Посмотрите на его глаза! Решил психом прикинуться. Думает, в дурке отсидится, — подхватил Борька.
— Ну что, Кравченко... или как тебя там по-настоящему... решил под сумасшедшего закосить? Я к тебе обращаюсь, выродок!
Андрей продолжал молчать.
— Молчит... — недовольно сказал Кундя.
— Ничего. Завтра заговорит. Мы с ним сыграем в игру «Что? Где? Когда?». Этот выродок мне всё расскажет: и как Мамедова убил, и куда деньги спрятал, и куда... пистолет дел...
Внезапно Сократов насторожился.
— Слушай, Ахмедов... А ведь мы его даже не обыскали!
Он спрыгнул в яму и тщательно ощупал одежду Кравченко.
Ничего.
Ни оружия, ни денег.
Сократов нахмурился.
— Значит, где-то спрятал...
Для профилактики он коротко ударил Андрея кулаком под рёбра и выбрался наверх.
— Где же он всё-таки их припрятал? — пробормотал старший сержант, всматриваясь в темноту.
— Сейчас всё равно ничего не найдём, — сказал Геннадий. — До утра подождём. А утром перевернём здесь каждый камень.
Сократов согласился.
После этого решили ложиться спать.
Чтобы Кравченко снова не сбежал, договорились выставить возле него почасовой караул.
Первым вызвался дежурить Паша.
Остальные натаскали в пещеру сосновых веток, устроили себе подобие лежанок, укрылись прихваченными из поезда одеялами и улеглись поближе к костру.
Спустя полчаса в пещере уже не было слышно ни единого голоса.
Все уснули.
Лишь неугомонный ветер свистел над скалами, словно нашёптывал каждому свои тревожные сны.