Одолень-трава ч. 38 Дорога домой

Дорога в Петербург прошла спокойно, однако мне всё время казалось, что это затишье перед новой бурей. В сопровождении Мирослава, Ильдара и инквизиторов путь и правда был куда безопаснее. Братья-воины держались по флангам, зорко оглядывая обочину, будто ждали, что из леса вот-вот выскочит новая тварь. Инквизитор ехал чуть впереди, прямой и собранный, его взгляд скользил по горизонту, по линиям деревьев, по облакам — он видел то, что другим не дано.

Мирослав держался рядом со мной, не отпуская ни на шаг, будто боялся, что тьма найдёт способ утянуть меня обратно, стоит лишь на секунду отвернуться. Телега с девушками катила прямо за нами, а Ильдар замыкал колонну, время от времени подбадривая лошадей тихим словом. На первой же почтовой станции мы отправили весточку отцу Айгуль: коротко, по-деловому, без лишних эмоций, но с той мерой уважения, которую требуют положение и опасность момента. Сообщать всё не стали — лишь главное: Айгуль жива, невредима, находится под нашей защитой и скоро будет в Петербурге. Предварительно провели общий совет и решили: нет смысла везти Айгуль к отцу, чтобы тут же снова срываться в обратную дорогу — с нами безопаснее; да и нужно доставить Анну к родителям, чтобы дать возможность исполниться пророчеству.

Погода стояла холодная и дождливая. Небо висело низко, будто хотело придавить землю своей тяжестью, а дождь шёл не ливнем, а мелкой, упрямой моросью, которая периодически сменялась мокрым снегом. Сырость пробиралась под плащи, оседала на лицах, делала дороги скользкими и тяжёлыми. Тяготы пути, остановки в трактирах, где пахло кислым пивом, жареным салом и мокрыми людьми, долгие часы в седле, когда мышцы ныли, а мысли крутились по кругу, не находя покоя, — всё это слилось в один бесконечный, выматывающий путь.

Особенно ярко в моей памяти отпечаталась встреча с Громом. Это случилось сразу после падения храма Мораны. Мы, ещё едва отошедшие от плена, подошли к временному лагерю спасителей, как из повозки, из вороха мешковины и свёртков, показалась рыжая голова, потом тело, и пёс тяжело спрыгнул на раскисшую землю, подняв брызги грязи. Он замер на мгновение, встряхнулся так, что капли полетели во все стороны, и только потом поднял глаза на меня, а после бросился обниматься, лизать мои руки и лицо, скакать и скулить.

Я запустил пальцы в густую жёсткую шерсть, чувствуя, как под ней перекатываются крепкие мышцы, и на мгновение мне показалось, что весь ужас храма Мораны, все эти угли, визг и тьма — всё это просто дурной сон, потому что Гром рядом, а значит, мир ещё держится на своих местах.

— Ну, бродяга, — тихо сказал я, наклоняясь к нему, — где тебя носило? Я уже думал, что потерял тебя навсегда.

Гром только глухо гавкнул, будто намекая, что рассказывать не собирается и что мы ещё повоюем. И после этого он уже не возвращался в повозку — шёл рядом с моим конём, время от времени поднимая внимательные глаза, будто проверял, не исчез ли хозяин.

В этой дороге дорожный быт организовали инквизиторы. Распорядок был строгим и простым. Подъём — ещё до рассвета, когда небо только начинало сереть, а воздух был таким холодным, что дыхание превращалось в клубы пара. Пока Мирослав и Ильдар проверяли лошадей и оружие, я помогал инквизиторам сворачивать лагерь: гасил угли, засыпая их сырой землёй, чтобы не осталось даже тлеющих следов, собирал пустые фляги и проверял, не забыли ли чего в спешке.

Еда была простой и сытной: вяленое мясо, сухари, крупа, сваренная в общем котле на костре. Иногда удавалось купить у крестьян яйца или свежий хлеб, и тогда это становилось маленьким праздником. Однажды Ильдар раздобыл где-то кусок твёрдого солёного сыра, и мы ели его по крошечному ломтику, растягивая удовольствие, будто это был деликатес из лучших петербургских лавок.

Ночи были самыми трудными. Даже когда удавалось найти постоялый двор, места всем не хватало. В тот раз, когда мест в трактире не оказалось вовсе, мы ночевали под навесом у крестьянского двора. Я, Мирослав, Айгуль и Анна сбились в тесный круг, укрывшись одним большим плащом, который накинули сверху. Гром лёг у ног Василя — тяжёлый, тёплый, надёжный, — и только благодаря этому я смог уснуть.

В трактирах быт был шумным и живым. Там пахло дымом, брагой, горячим хлебом и крепким табаком. Хозяева трактиров смотрели на отряд с подозрением, но, увидев серебряный знак инквизитора, сразу становились почтительными и услужливыми. Комнаты, если они имелись, давали лучшие, еду подавали без промедления, а на расспросы отвечали уклончиво: «У нас тут тихо, ничего странного не творится…» — будто сами боялись произнести лишнее слово.

Однажды вечером, когда дождь лил стеной, а в трактире было шумно и тесно, Ильдар сумел уладить конфликт с подвыпившими купцами. Те сначала шумели, потом начали бросать косые взгляды на Айгуль, а затем один из них, самый бойкий, попытался схватить её за рукав. Ильдар не стал кричать и размахивать мечом — он просто встал между ними, спокойно, без лишней суеты, и тихо, но очень чётко произнёс:

— Здесь не место для глупостей. Если хотите драки — выйдем на улицу. Но учтите: я не люблю проигрывать.

Купцы переглянулись, почесали затылки, а потом вдруг рассмеялись, да так, что смех этот прозвучал почти как извинение. В итоге они не только не полезли в драку, но ещё и поднесли отряду по кружке горячего сбитня, приправленного мёдом и пряностями. И этот тёплый, пряный напиток, обжигающий горло, показался мне едва ли не самым вкусным, что я когда-либо пробовал.

Были и другие маленькие радости. В одном селе им попалась старушка, которая угостила всех вареньем из рябины — терпким, кисловатым, с лёгкой горчинкой. Анна впервые за несколько дней искренне улыбнулась, облизывая ложку, и сказала: «Как у бабушки дома». А Айгуль, которая до этого почти не разговаривала, вдруг рассказала, что в детстве собирала рябину вместе с отцом, и голос её звучал не жёстко, как обычно, а мягко, почти по-детски.

Мирослав, заметив это, улыбнулся и тихо сказал мне:

— Видишь? Они держатся. И будут держаться. Главное — не дать им остаться наедине с этими воспоминаниями.

И вот они вновь в Петербурге.

Город встретил их шумом, суетой и серым небом, которое отражалось в мокрых булыжниках мостовой. Здесь всё было другим: не лес, не храм, не угли и не тьма, а каменные стены, высокие крыши, запах угля и дыма, крики разносчиков, цокот копыт, скрип колёс. Я стоял на углу улицы, смотрел на знакомые дома и чувствовал, как внутри что-то медленно, но верно встаёт на место. Я был почти дома.

— Ну вот, — тихо произнёс Мирослав, останавливая коня рядом. — Доехали.

Я кивнул, не сразу находя слова.

— Доехали, — повторил я, и в этом слове было столько всего: усталость, облегчение, благодарность и даже лёгкая грусть, будто часть меня осталась там, у храма Мораны, среди углей и пепла.

Инквизитор спешился, его плащ тихо шелестел, стряхивая капли дождя.

— Здесь мы расстанемся на время, — спокойно сказал он, глядя прямо на меня. — Но не думайте, что опасность миновала. Тьма не любит проигрывать, а значит, она будет искать новые пути. Мы будем следить... И если понадобится помощь — вы знаете, где нас искать.

Братья-воины молча кивнули; их лица оставались непроницаемыми, но в глазах читалось уважение.

Ильдар хлопнул Василя по плечу:

— Теперь твоя забота — не лезть на рожон хотя бы неделю. Отдохни. А потом… потом видно будет.

Айгуль подошла ко мне. Её взгляд был твёрдым и в нём светилось что-то новое — не просто решимость, а уверенность в себе

— Мы справились, — тихо сказала она. Теперь мы знаем: мы можем драться и побеждать.

Анна стояла чуть позади, кутаясь в плащ Мирослава. Её лицо было бледным, но спокойным.

— Я хочу домой, — просто сказала она, и в этих словах не было слабости — только искреннее, глубокое желание оказаться там, где любят и ждут.

Гром, стоявший рядом, глухо гавкнул, будто подтверждая: пора двигаться.

Они разделились у перекрёстка: инквизитор и братья-воины свернули в узкий переулок, растворились в городской суете, и через несколько мгновений их уже не было видно. Мы же пошли дальше — вместе, плечом к плечу, под моросящим дождём, мимо витрин и вывесок, мимо спешащих прохожих, которые и не подозревали, что рядом с ними идут люди, только что вырвавшиеся из лап самой тьмы.

Анна указывала путь, и вот мы у калитки. Она посмотрела на всех по очереди и тихо, но твёрдо произнесла:

— Спасибо. За всё.

— Не думаю, что вам стоит показываться на глаза моему папеньке, он слишком суров...

А потом повернулась и вошла, и дверь за ней тихо закрылась, оставив на улице лишь звук дождя и ощущение, что одна глава точно закончилась.

Дальше мы отправились к дому, где снимали комнаты с Мирославом. Гром шёл впереди, время от времени оглядываясь, будто проверял, все ли на месте. У крыльца Мирослав остановился, достал ключ, вставил в замок.

— Ты пропал, а я поехал искать, но на всякий случай оплатил наши комнаты на два месяца вперёд, — сказал он мне.

Внутри ждала тишина. Обычная, домашняя, не зловещая, а добрая. И в этой тишине можно было наконец позволить себе выдохнуть.

— Сейчас растопим печь, согреемся, поедим… и просто посидим. Без битв. Хотя бы сегодня, — сказал я, улыбаясь друзьям.

Мирослав улыбнулся — впервые по-настоящему, без напряжения.

— Сегодня — без битв, — согласился он. — А завтра… посмотрим.

Уже наутро прозвучал резкий стук в окно. Я подошёл. С улицы к мокрому стеклу был прилеплен лоскуток бумаги со знаком инквизиции: «Пророчество движется, завтра Анна с отцом и матерью едут на приём...»