Тула

С Тулой меня связало недоразумение.

Душные салоны пыльных маршруток, с запотевшими окнами круглый год. Три места были нормальными – одиночные боковушки. Десять мест парных – тут уж с кем повезёт. Сзади установлены восемь карательных кресел для тех, кто по глупости покупает билет впервые. Хорошие места занимаются по дикому обычаю: кто успел, того и место. Я, как наглая эгоистичная скотина, всегда старался занять боковые одиночные кресла. Иначе книгу придётся читать вместе с соседом. Музыку громко не слушать, локти между сиденьями вправлять первым – ну и прочие конкурентные соревнования за сомнительный полуторачасовой комфорт. Писать что-то совсем невозможно, хотя спустя год я и локти вставлял, и хамил, и включал громко музыку, и решительно не обращал внимания на любопытство соседа.

По пути в Тулу все, как правило, спали. Неудачников, вынужденных работать и учиться в другом городе, как и я, было достаточно. Вставать нужно было раньше шести, чтобы под собственные вздохи почистить зубы. Если не лето, то одеваешься под фонарём телефона. До вокзала – пять минут энергичной ходьбы под свет фонарей. Каждое утро начиналось с мысли: так надо. Так сказали родители, так ты сам решился. Когда-нибудь всё будет иначе, а пока – терпи. В Москве, думал я, все терпят. Враньё это всё, конечно.

Ежедневно шестая часть дня уходила на дорогу. Поэтому в пути я адаптировался делать заметки, домашние задания, планировать работу (скорее, планы по её избеганию). Ещё помогала взаимная любовь с музыкой. Но шёл девятый, последний год, и я понимал: я отсюда сбегу. Я сидел, заключённый среди прутьев социальных обязательств. Чувствовал, что как только зазевается мой стражник, уронит ключ рядом с камерой – я подхвачу его точным движением, раскину в стороны прутья, прыгну диким животным на стражника. И на всю округу будет слышен мой рёв, и помчусь я тропой поваленных деревьев в чащу, которую медведи за сотни метров обходят. Наступит свобода, и искать будет некого.

Оставалось только оформить побег. В новогоднюю ночь я написал желание крупным, нехарактерно разборчивым почерком, чёрной гелевой ручкой, чтобы вселенная не дай бог ничего не перепутала: «ХОЧУ СВОБОДЫ ОТ ЭТОЙ КЛЕТКИ». Поджёг листок над бокалом шампанского, вдохнул едкий дым и выпил пепельную взвесь, осевшую на дно. Сжалься, – подумал я. Дай то, что хочу, и угомонюсь.

Кто же знал, что космическая почта работает не в пример Почте России. Уже через три недели меня уволили. Без выходного пособия, без разговоров. Стражник не зазевался – его просто не стало. Последнее кольцо обязательств лопнуло.

Свобода пришла не с рёвом, а с тихим щелчком отключённой рабочей почты. И оказалась… пустой. Нечем дышать. Я сел в первый попавшийся автобус, билет – «до конечной». Проснулся от холода. Окна заледенели, хотя за бортом должен был быть июнь. Автобус стоял посреди нигде. Водителя не было. Никого. По одну сторону – бесконечный белый песок, на котором всё видно и всё понятно. По другую – чёрное море, не обещающее ничего, кроме тихого принятия. «Иди куда хочешь, – шептало море. – Здесь твои письма не прочтут».

Мне вдруг страшно захотелось назад. Я вспомнил тех, кто, может быть, волнуется. Мне ещё кое-что нужно было сказать. «Я к вам обязательно вернусь! – закричал я в ледяную тишину салона. – Я обещаю!»

И как-то сразу очутился возле своего дома. В руке – пара ключей на старой верёвочке. Тот самый запах пирожков с капустой и табака висел в подъезде. Я вставил ключ в скважину.

Щелчок.

Не прутья. Просто дверь. За ней – та же комната, тот же стол, та же тишина. Свобода пахла пылью и ожиданием. И я понял: побег удался. Вот только теперь предстояло понять – куда.