Одолень-трава ч. 39 Зимняя охота

Я не знал, нужно ли как-то помогать исполнению пророчества далее. Инквизиторы молчали, а мы просто жили городской жизнью. Снега потихоньку заметали город, укрывая мостовые и крыши пушистым белым одеялом, превращая серые будни в нечто почти сказочное. Первые снежинки упали уже на третий день после нашего возвращения — робкие, неуверенные, будто пробовали землю на вкус. А потом пошло, и вот уже Дворцовая площадь белела, Нева затягивалась тонкой коркой льда у берегов, а воздух стал сухим, холодным и таким чистым, что кружилась голова.

После возвращения мы обустраивались по-новому. После того что случилось в Ростове, после той ночи в храме Мораны, после всего, что мы пережили, старая жизнь казалась чужой. Переночевав в съёмных комнатах, наутро мы направились к Максиму Николаевичу. Переговорив с ним и обменявшись новостями, я подтвердил своё намерение работать у него приказчиком, помогая на производстве, как и договаривались ранее, но с обязательными отлучками для помощи в охоте на нечисть, которую вёл Мирослав. Стараниями Максима Николаевича мы нашли дом в найм на тихой улице неподалёку от набережной, с высокими потолками и большими окнами, которые выходили в небольшой сад, скрытый от прохожих старыми липами. Дом был небогатым, но уютным: деревянные полы, старый камин, который я растопил в первый же вечер, и кухня с огромной печью.

Спустя несколько дней после заселения в дом к нам прибыл отец Айгуль. Встреча была более радушной, чем в последний раз: он даже поблагодарил меня за спасение дочери и сейчас уже не торопился забирать Айгуль в Ростов, оставаясь в неуверенности после недавнего похищения. Однако вопрос о нашем браке так и остался подвешенным в воздухе. Он забрал Айгуль, поселив её у дальних родственников под присмотром и наделив несложной работой по его купеческому промыслу здесь, на месте. Признаюсь, мы с Айгуль были рады такому его решению и возможности видеться и далее.

Понемногу мы с Мирославом начали охотиться на нечисть, которая всё ещё изредка появлялась в городе. Петербург, как и любое большое место, был притягателен для тёмных сущностей: где-то в подвалах шевелились твари, пришедшие из-за границы, где-то на окраинах собирались те, кто ещё поклонялся старой тьме. Но та история, что обрушилась на нас снежной бурей, началась не с нашего следа, а с чужого отчаяния.

Инквизитор пришёл к нам на пятый день нашего нового быта. Он вошёл в дом, стряхивая снег с плеч, и даже не стал снимать плащ — будто боялся, что, если задержится хоть на минуту, случится ещё одно несчастье.

— Василь, Мирослав, — произнёс он, и голос его звучал, как обычно, сухо. — Город в беде. И сейчас некому её остановить.

Я поднялся от стола, где раскладывал по мешочкам серебряные опилки и соль.

— Что случилось?

Мирослав замер у камина, держа в руках поленья, которые так и не бросил в огонь.

— Оборотень, — коротко ответил Инквизитор, и это слово повисло в воздухе, как ледяной осколок.

Он рассказал, что несколько ночей подряд в районе Коломны и за Обводным появлялись растерзанные тела. Сначала думали на волков, потом на разбойников. Но следы на снегу говорили о другом: слишком широкие, слишком глубокие, будто их оставлял не зверь и не человек, а что-то посередине.

— Самое скверное, — продолжал Инквизитор, — что сейчас в городе почти никого из наших: я отправил всех братьев на север, там зародился новый культ... Охотников, кроме вас, не осталось. А этот… этот пришёл как раз тогда, когда все ушли. Будто знал.

Мирослав наконец положил поленья и подошёл ближе.

— Значит, он выбирал момент.

— Не думаю... Но возможно, — ответил Инквизитор. — Да. И теперь он лютует. Уже пятеро погибших. Ещё двое пропали. И если мы не остановим его сегодня, завтра он может пойти дальше — в центр, туда, где людей больше, где паника будет страшнее любого когтя.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Не от страха, а от тяжести ответственности.

— Мы пойдём, — сказал я, и Мирослав тут же поддержал:

— Сегодня же. Пока следы ещё свежие.

Инквизитор посмотрел на нас, и в его глазах мелькнуло то, что бывает у старших, когда они понимают: молодые готовы принять удар.

— Будьте осторожны. Этот не похож на тех, с кем вы сталкивались раньше. Он хитрее. И он чувствует, когда за ним идут. И вот... — Инквизитор замялся, но потом продолжил: — Мирослав отлично работает шашкой, а тебе я прихватил оружие, недавно отнял его у врагов... — И он протянул мне небольшой арбалет.

Мы вышли в сумерки, когда город уже зажигал фонари, а снег начал падать гуще, заметая всё подряд. Я нёс арбалет, заряженный болтами с серебряной солью и заговорённым маслом — мы решили не рисковать, обходясь одним металлом и заговорами. Потренировавшись с арбалетом дома, я признал его эффективность. Мирослав взял шашку и пару коротких клинков, спрятанных в рукавах: он любил, когда оружие было под рукой, даже если казалось, что оно не понадобится.

Гром хотел идти с нами, но я велел ему остаться.

— Ты нужен здесь, — тихо сказал я, глядя в его тёмные, умные глаза. — Если что-то случится, ты будешь нашим маяком.

Пёс глухо гавкнул, будто понял, и улёгся у двери, положив голову на лапы, но не сводя с меня взгляда.

Путь до Коломны занял больше времени, чем мы думали: снег замедлял шаги, ветер выл в переулках, а город будто старался спрятать от нас правду, укутывая её в белую пелену.

На месте нас встретил квартальный надзиратель — бледный, дрожащий, с глазами, в которых застыл ужас.

— Здесь… здесь было… — он махнул рукой в сторону тёмного двора, где снег был чёрным от крови и копоти.

Мирослав наклонился, разглядывая следы.

— Он тяжёлый. И быстрый. Смотри, как глубоко вдавлен снег, но при этом нет волочения. Он не тащит лапы — он прыгает.

Я присел рядом, провёл пальцем по краю следа.

— И он кружит. Видишь? Здесь он прошёл, потом вернулся, потом снова ушёл. Он не просто охотится. Похоже, он играет.

Надзиратель нервно сглотнул.

— Вы уверены, что справитесь?

Мирослав выпрямился и посмотрел на него твёрдо.

— Если не мы, то кто? Город не может ждать, пока вернутся другие.

И мы пошли по следу. Сначала по запаху крови на снегу, потом по сломанным доскам, потом по едва заметным вмятинам в сугробах — будто кто-то тяжёлый и быстрый пронёсся мимо, не оставляя времени на раздумья.

Чем глубже мы забирались в лабиринт дворов, тем тише становилось вокруг. Даже ветер, который до этого выл в переулках, будто замер, притаившись. И в этой тишине я услышал дыхание — тяжёлое, хриплое, с низким утробным рычанием, от которого по спине бежали мурашки.

Оборотень вышел из тени арки, как будто сам мрак вытолкнул его вперёд. Он был огромным: мерзкая помесь человека и хищного медведя. Высокий, с длинными когтями, похожими на изогнутые лезвия. Его шерсть была чёрной, слипшейся от снега и крови, глаза горели янтарным огнём, в котором не было ничего человеческого. Такие мне ещё не попадались. Он не бросился сразу. Сначала замер, принюхиваясь, будто пробовал воздух, как хищник пробует запах страха. Потом его губы растянулись в жуткой усмешке, обнажая острые жёлтые клыки, и он рванулся вперёд.

Я успел уйти в сторону, но не полностью: когти скользнули по моему плечу, разрывая ткань плаща и кожу под ней. Боль ударила острой ледяной вспышкой, и я пошатнулся, чувствуя, как тёплая кровь пропитывает одежду, смешиваясь с холодом снега.

— Василь! — голос Мирослава прозвучал как удар хлыста, возвращая меня в реальность.

Оборотень уже разворачивался для нового броска, его движения были стремительными, почти размытыми. Но Мирослав оказался быстрее. Его шашка свистнула, рассекая морозный воздух, и лезвие ударило точно, заставляя тварь отступить на шаг.

Сталь не могла убить оборотня с одного удара, но могла заставить его ошибиться и замедлиться.

— Держи дистанцию! — крикнул Мирослав, кружа вокруг твари. — Не давай ему подойти вплотную!

Я отступил, прижимая руку к ране и стараясь не терять равновесия.

— Я в порядке! — соврал я, потому что знал: если он начнёт обо мне беспокоиться, то станет медленнее. А медлительность здесь могла стоить жизни.

Оборотень зарычал, и этот звук был не просто рёвом — он был обещанием. Он снова бросился вперёд, целясь в Мирослава, но тот ушёл в сторону, сделал резкий выпад, и клинок оставил на боку твари длинную, но неглубокую рану. Из неё потекла густая тёмная кровь, пахнущая не железом, а чем-то гнилым, чужим.

— Он чувствует боль! — выдохнул я.

— Но не боится её! — отозвался Мирослав.

Мы кружили вокруг него, как два волка, стараясь не давать передышки. Каждый его рывок сопровождался оглушительным рёвом, от которого дрожали старые стены домов.

Я выстрелил, но оборотень умудрился извернуться, и стрела лишь чиркнула его по холке, вызвав гневное рычание.

В какой-то момент он снова бросился на меня, и я, отбросив арбалет, схватил кинжал. Лезвие вошло в бок твари, но та даже не замедлилась. Оборотень взвыл, но этот вой был не от боли, а от ярости, и одним мощным движением лапы отбросил меня назад.

Я упал в сугроб, снег мгновенно стал алым, и на мгновение мир потемнел по краям. Сквозь звон в ушах я слышал рёв оборотня и лязг стали — Мирослав не давал твари подойти ко мне.

— Держись! — крикнул он, и в этом крике было столько ярости и страха за меня, что я снова нашёл силы открыть глаза, заливаемые кровью.

Мирослав кружил вокруг оборотня, заставляя его поворачиваться, отвлекая на себя. Его удары были точными, выверенными, но каждый из них лишь замедлял тварь, не убивая её. Оборотень был слишком силён, слишком живуч.

Тогда я, думая медленно, словно высыхающая глина, вспомнил про арбалет. Он так и валялся рядом; я потянулся, пока пальцы не сомкнулись на холодном дереве и металле.

Дрожащими руками, испытывая мучительную боль во всём теле, я взвёл механизм, нащупал болт, пропитанный серебряной солью и заговорённым маслом. Это был наш последний шанс.

— Сейчас! — выдохнул я, и Мирослав, поняв, что я готов, резко отпрыгнул в сторону, открывая тварь на долю секунды.

Я выстрелил.

Болт вошёл оборотню в плечо, и тварь взвыла так, что, казалось, даже снег на крышах вздрогнул. Мирослав не упустил момента. Он прыгнул вперёд, вкладывая в удар всю свою силу, всю ярость, всю боль за друга, лежащего в снегу. Шашка описала дугу, сверкнув в свете редких фонарей, и вошла точно в шею оборотня.

Тварь пошатнулась, её глаза на мгновение потеряли свой янтарный блеск, а потом она рухнула на колени — тяжело, как падает срубленное дерево. Ещё один удар Мирослава — и она осела на снег; голова её висела на недорубленном лоскуте шеи.

Тишина вернулась, но теперь она была другой. Не зловещей, а уставшей, вымотанной, будто сама ночь выдохнула после долгой битвы.

Мирослав бросился ко мне, его лицо было белее снега, а глаза полны ужаса.

— Василь… Василь, держись!

Я хотел что-то сказать, пошутить, чтобы он не волновался, но слова не шли. Рана на плече жгла огнём, в голове пульсировала тяжесть, холод проникал под одежду, и мир становился всё темнее.

— Сейчас, сейчас… — Мирослав разорвал свой плащ, чтобы перевязать рану. Его руки двигались быстро, уверенно, но я видел, как дрожат его пальцы. Он подхватил меня на руки, легко, будто я ничего не весил, и понёс прочь из этого проклятого переулка.

— Держись, слышишь? Держись. Мы доберёмся. Мы выберемся.

Снег падал на нас, укрывая, будто саван...