Одолень-трава ч. 40 Мир сдвинулся

Я лежал в полумраке комнаты, и каждый вдох отзывался в плече и голове жгучей, тянущей болью — будто когти оборотня не просто разорвали плоть, а оставили в ней свой ядовитый след, который медленно, капля за каплей, отравлял меня изнутри.

Очнувшись, я не мог понять, где нахожусь. Айгуль рассказала, что Мирослав доставил меня к ней той же ночью, не доверяя посторонним лекарям. И теперь я был на её попечении. Раны заживали удручающе медленно, даже несмотря на старания Айгуль, которая варила горькие отвары, шептала заговоры над дымящимися травами, накладывала компрессы, пахнущие мёдом и полынью. По ночам я просыпался в холодном поту, чувствуя, будто внутри снова скребут когти.

Гром постоянно находился рядом: он скулил, поднимался ко мне и заглядывал в лицо умными темными глазами. Казалось, он говорит: «Хозяин, я хочу помочь тебе, да не знаю как...»

В тот вечер, когда пришёл Инквизитор, воздух в доме стал тяжёлым, будто сам дом понимал: сейчас прозвучат слова, после которых ничего не будет как прежде.

Он вошёл, не снимая плаща, и сел к столу, сцепив руки в замок. Я так и лежал на кушетке, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Мирослав появился из другой комнаты; его лицо было насторожённым, собранным — как у человека, который готовится принять удар.

— Говори, — коротко бросил он.

Инквизитор перевёл дыхание и начал:

— Анна… она погибла. Четыре дня назад.

Я что-то отвечал, но не слышал своего голоса — он звучал откуда-то издалека, как будто принадлежал другому человеку:

— Как? Что случилось?

Инквизитор рассказывал медленно, и я чувствовал, как тяжело ему даются эти слова.

— Она пошла на встречу с Владимиром. Тем, с которым познакомилась благодаря нам и пророчеству. Они встречались тайком от родителей. Говорят, у них был серьёзный роман, обещавший перерасти в брак. Так вот, они встретились в небольшой таверне на окраине. Мало кто знал, что Владимир — лидер революционного движения. Он собирал людей, планировал переворот. А Анна… она просто оказалась не в том месте — или в том, в котором и должна была быть согласно пророчеству.

Голос его стал глуше, тяжелее:

— В таверне начался конфликт. Владимир вступился за Анну, защищал её, но их было слишком много. Они оба погибли. Когда мы приехали, было уже поздно.

Я сидел, глядя в одну точку, и не мог поверить. Анна, которая стояла между камнями-зубами в храме Мораны, которая не дрожала, когда пламя лизало раскалённые угли, которая смотрела тьме в лицо и не отводила взгляда, — она погибла в обычной таверне, от рук обычных людей. Это было неправильно. Несправедливо. Бессмысленно.

— Её похоронили? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, как будто он не говорил несколько дней.

Инквизитор кивнул:

— Да. Всё по-христиански.

Пророчество исполнилось. Я ездил к Марье-провидице, чтобы уточнить. Она подтвердила.

Владимир сплачивал недовольных — тех, кто мечтал о переменах, о свержении существующего порядка. Многие годы он собирал силы, плёл сети, заводил нужные знакомства, копил оружие и деньги.

С его гибелью всё это сходит на нет. Конечно, остались отдельные недовольные, но они разрознены, лишены лидера, лишены цели, лишены той искры, которая могла превратить недовольство в революцию.

Империя сохранилась. Она пошла по иному пути. Пророчество исполнилось. Не как гром с небес, не как великая битва, а как тихая, незаметная подмена: кровь пролилась, жертва была принесена, и мир, вместо того чтобы рухнуть, просто чуть-чуть сдвинулся, чтобы продолжить стоять.

А потом исчез Мирослав.

Это случилось неожиданно, почти буднично. Он ушёл на одиночную охоту — в один из тех мрачных районов, где старые склады стояли, как каменные призраки, а в подвалах иногда находили следы чёрной магии. Сказал, что вернётся к ужину. Но ужин остыл, камин догорел, а Мирослав так и не пришёл.

Дни тянулись, как вечность. Ильдар и несколько надёжных людей прочёсывали город, расспрашивали осведомителей, заглядывали в самые тёмные углы, но всё, что им удалось найти, — это обрывок плаща Мирослава, зацепившийся за ржавый крюк в заброшенном цеху. Я порывался идти искать друга, несмотря на раны.

— Ты сейчас не боец, — твёрдо говорила Айгуль, удерживая меня за здоровое плечо. — Если ты пойдёшь туда в таком состоянии, то не поможешь Мирославу, а просто станешь ещё одной жертвой. Дай себе ещё несколько дней. Дай телу собраться с силами.

Я сжимал кулаки, ненавидя свою слабость, но понимал: она права. И всё же каждую ночь меня мучили кошмары.

Вот и сегодня мне приснилась бабка Агафья. Во сне она была совсем другой: не той мудрой, спокойной старухой, что учила меня секретам ведовства, а больной, измождённой, с ввалившимися глазами и дрожащими руками.

Лес вокруг избушки словно разом иссох и умер: деревья стояли голые, с чёрными, ломкими ветвями, будто их выжгло изнутри. Снег лежал не пушистым покрывалом, а серой, грязной коркой, и от него тянуло гнилью. Бабка протягивала ко мне руки, и в её голосе слышался не упрёк, а мольба:

— Василь… ты обещал. Приди. Здесь что-то не так. Лес умирает. И я… я не могу больше держать границу.

Я проснулся в холодном поту, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

— Бабка Агафья. Она звала меня. Сказала, что лес умирает, что она не может держать границу.

Айгуль медленно поставила чашку на стол. В её глазах мелькнуло понимание, смешанное с тревогой.

— Граница… — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Ты ведь знаешь, что она держала не просто лес. Она держала барьер между нашим миром и тем, откуда приходят такие твари, как тот оборотень. Если она слабеет… если лес умирает…

Я резко сел, несмотря на боль, пронзившую плечо.

— Значит, это не просто сон. Значит, она действительно зовёт на помощь.

Айгуль покачала головой:

— Ты не можешь туда пойти сейчас. Ты едва держишься на ногах.

— А если я не пойду, — прошептал я, глядя ей прямо в глаза, — то, возможно, не останется никого, кто сможет. Мирослав пропал. Бабке Агафье, всегда всё знающей и владеющей всей силой леса, нужна помощь... Что-то меняется, и непонятно, к добру или к худу...

Снег за окном всё падал и падал, укрывая город, словно саваном. А где-то на краю мира тонкая нить границы дрожала под напором тьмы, и только одна старая женщина всё ещё держала её из последних сил, надеясь, что помощь успеет прийти.