И день прошёл и день грядёт. 1-5

5.

 Когда проснулся, Матвея уже не было. В кухне его встретили повиливающий хвостом Карацюпа и жена Сергея Андреевича в тёплом халате, вид у неё был нездоровый. Она представилась, сказав, что муж с Сашей поехали на кладбище, она тоже предполагала, что утром будет чувствовать себя получше, но немного поднялась температура. Двигалась она бесшумно, говорила тихо, милая улыбка не сходила с её бледного лица, Сафрон мгновенно проникся к ней доверием и сочувствием. Пока он ел горячие оладьи, она с улыбкой говорила о том, что мужу каспийский гость (так он выразился), понравился, а Саша и Ге;ра вообще в диком восторге от нового знакомства, немного поспрашивала о родственниках, о жизни в Баку.


  Узнав, что он собирается к Головчиным, принялась подробно объяснять, как к ним доехать на городском транспорте, но Сафрон, рассмеявшись,. сказал, что ему интересно пройтись пешком. Всплеснув руками, она принялась убеждать его, что это очень далеко — другой конец города, дойдёт он до цели только к вечеру, заблудится, а среди жителей трудно сейчас встретить коренных ленинградцев, много приезжих, города не знают, найдутся Сусанины и зашлют Бог знает куда.
Смеясь, Сафрон ответил, что у него есть всезнающий петербуржец — навигатор в телефоне. Ольга Николаевна печально улыбнулась: «Молодость. Мы в юности исходили свой город вдоль и поперёк без всяких навигаторов». Она проводила его с Карацюпой до двери, Сафрон невольно обратил внимание на наклеенный над дверным наличником небольшой деревянный крест.
 

   Навигатор вёл его через Благовещенский мост, на нём он надолго застыл в восхищённом оцепенении. Он ошарашено вертел головой, с восхищением обозревая грандиозную панораму города на воде. Спуститься к воде по обледенелым ступеням у Сфинксов он не решился. Постоял, заворожено задрав голову у мифических древнеегипетских существ, погладил постамент, думая о том, что прикасается к истории, ему показалось, что камень тёплый.
У Стрелки Васильевского острова, он побродил у Ростральных колон, изумлённо взирая на новый пейзаж с замёрзшей Невой и очередным мостом вдали. За Биржевым мостом немного поплутал по Петроградской стороне, намеренно меняя маршрут, который предлагал навигатор. Через час, переходя по длиннющему путепроводу, по правую его сторону увидел заснеженный парк с обелиском. Не удержавшись, прошёл к нему и обомлел — это было место дуэли А. С. Пушкина. Когда навигатор довёл его до дома Головчиных, часы показывали начало третьего часа дня.


  Тамара Мурадовна провела его в гостиную, где уже был накрыт стол. В центре стола стояла фарфоровая супница с долмой накрытая крышкой. К долме предлагались всякие подливы, соленья, свежайшая зелень, розовая редиска, мягкая брынза, маслины, фаршированные зеленью и портулаком пузатые маринованные баклажаны. Прекрасная посуда и начищенные до блеска столовые мельхиоровые приборы, красивые льняные салфетки создавали особое праздничное настроение. Скромная бутылка белого сухого вина, графин с коньяком, гранатовый сок, фрукты и сладости стояли рядом с обеденным столом на подкатном сервировочном столике. Дочь выкатила коляску с матерью из спальни, Клавдия Дмитриевна выглядела больной, с тёмными подглазьями, руки мелко подрагивали.


  Сафрон приветствовал её стоя и стоял до тех пор, пока дочь не подкатила коляску к столу и не положила матери на колени салфетку.
Старуха покряхтела, глянула на Сафрона:
— Присаживайся, Сафрон джан, вижу, впитал ты наш бакинский этикет — стоять перед взрослыми, а не рассиживаться. Представь себе тайский юмор: вот этот мой двухколёсный автомобиль элитной марки «Карма» изготовлен в Таиланде. Карма! — представляешь? Буддисты спокойно к этому относятся, нам такое название инвалидной коляски кажется жестоким сарказмом.
Тамара Мурадовна смотрела на мать с умилением.
 — Как к нам добирался? — спросила Клавдия Дмитриевна


  Сафрон возбуждённо потряс руками.
 — Пешком. Это невероятный город! Его нельзя ощутить по фотографиям и книгам, им нужно напитаться. Стоял у Сфинксов, Ростральных колон, переходил через мосты, совершенно неожиданно оказался у места дуэли Пушкина. История, история везде, поразительно, чувствуешь себя песчинкой.
 —Прогулка по морозцу, должна была нагнать хороший аппетит, — рассмеялась Клавдия Дмитриевна, — Давайте, земляки, есть долму, пока не остыла. Остывшая долма — это клубок виноградных листьев с застывшим фаршем.
Тамара Мурадовна положила Сафрону изрядную порцию долмы, порекомендовав к ней сметано-чесночный соус.
 —Я бы коньяка немного выпила, Тамилочка, а ты, земляк, вина или коньяка? — спросила Клавдия Дмитриевна.
 — Немного коньяка выпью с удовольствием, — кивнул Сафрон.
 — За встречу, Сафрон, я рада тебя видеть, — старуха выпила рюмку мелкими глотками.


  Коньяк согрел, он наслаждался горячим ароматным чудом в виноградных листьях с фаршем из баранины, тающим во рту, Клавдия Дмитриевна медленно ела и говорила:
 —Я очень плохо спала сегодня, долго рассматривала фотографии, и лавиной нахлынули воспоминания. Горестные и радостные, ведь юность и детство —  лучшие года жизни. Наконец-то увидела детей Тамарочки — Филимона и Дану, мужа моей сестры Ивана, отчима твоего отца, фотографии моей мамочки Прасковьи Ивановны, Панечки, как все её звали. Фотографий Тамарочки очень мало, Сафрон.
 — Она не любила фотографироваться, у неё были какие-то мистические предубеждения по этому поводу, — сказал Сафрон.
 

  —Да, да, да, это в ней всегда было. Но ты привёз хорошо сохранившийся прекрасный карандашный рисунок шестнадцатилетней Тамуси, — так её все ласково звали. Рисовал её одноклассник, позднее ставший известным художником. С твоим отцом, Сафрон, мы с мужем были коротко знакомы, пару раз он к нам заходил, когда учился в институте. Статный парень с хорошим честным лицом, похож на Тамару. Плакала, плакала, плакала. В Даночке нет ничего от Тамары — это её отец. А Филимон красивый, он похож на недавно умершего длинноволосого испанского гитариста, с лицом благородного идальго. Как ты его называла, доченька?
 — Пако де Люсия, мама.
 —Да, да, Пако де Люсия, я за него молилась, когда услышала, что он помер. Великий, яркий музыкант, а эта мелодия, которую он играл с симфоническим оркестром просто чудо. Как она называлась, Тамилочка?
— Адажио из концерта для гитары с оркестром.


   Сафрон восхищённо посмотрел на Тамару Мурадовну.
— Это великое произведение Хоакина Родриго! А адажио из него верх лирики. Его расхватали сотни больших музыкантов  и играют, как сольную вещь. Обожаю это чудо!
— Да, да, Сафрон, божественное адажио, — ласково улыбнулась Тамара Мурадовна и поинтересовалась, — а кто выбирал в семье такие необычные имена детям?
 — Бабушка. Она обожала древнегреческий эпос, легенды, читала исторические книги, постоянно записывала высказывания великих людей. Рядом с трюмо у неё висела в рамке Сафо, иллюстрация из журнала «Огонёк».
 — Хорошие имена выбрала. Филимон — от греческого любовь, а Дана, кажется, от латинского donatos — дарованный, у арабов это «крупная жемужина», распространённое имя на Востоке, — кивнула Тамара Мурадовна.
 — И где же сейчас твой сводный брат Филимон, он прямо в душу мне запал? — начала Клавдия Дмитриевна и осеклась, видимо вспомнив, что Сафрон уже говорил о том, что из всей семьи их осталось двое.
 — Прости, Сафрон. М-да…время никого и ничто не щадит, как же оно временами бывает жестоко. Плесни-ка нам ещё коньяка, Тамилочка, — продолжила она тихо.
  — Давайте я, — встал Сафрон, — это мужское дело.
Он наполнил рюмки и сел. Тамара Мурадовна посмотрела на него благодарно
  — Выпьем мы, дорогие мои, за души наших близких. Упокой, Господи, души Мурада, Панечки, Тамары, Игоря, Филимона, Ивана и моего милого мальчика Тимура, — Клавдия Дмитриевна вытерла глаза платком и выпила коньяк так же, — мелкими глотками. Сафрон с жалостью смотрел, как при этом прыгает её старческий провисший мешочек кадыка и выпил до дна.
 —Давайте я вам долмы подложу, — предложила ему Тамара Мурадовна.
Сафрон закивал.
 — Очень вкусно, давайте, давайте, мой отец, когда ел такую вкуснятину, всегда восклицал: «Аж за ушами трещит!»
Женщины переглянулись с улыбкой.
 — Давайте теперь по третьей, за живых. За тех, кому выпало испытание жить в этом новом обильном мире соблазнов. Ах, деточки, деточки, как же им тяжко проходить этот путь, а придётся, придётся однажды оказаться на перекрёстке главных раздумий и выбрать дорогу… дал бы Бог им способность размышлять, девчонки мои, девочки, эмоции, гормоны…


  Сафрон расправился с долмой и разрезал начинённый сочный баклажан на мелкие кусочки:
 — А вы с Библией знакомы, читаете, Клавдия Дмитриевна? — спросил с интересом.
— Я не сильно образована в религиозных вопросах, так, в общих чертах, по книгам, но в последнее время интересуюсь и много читаю. Меня мама Паня девочкой шести лет крестила, крестик мне надели алюминиевый, между прочим, я его сохранила. Помню, в каком-то доме среди старушек и старичка в одеянии священника это произошло. Бабушка в тот дом иногда по воскресеньям со мной ходила. Старушки в платочках читали Библию, молились, пели. Библия была красивая, толстая, с иллюстрациями, я позже поняла, что они тайком собирались. М-да, время такое было. Что ещё? На Пасху мы пекли куличи и яйца красили, в январе колядовали, стучали в двери, чтобы получить яичко крашеное, конфет или чего печёное. Интересно, что иногда мы попадали к местным азербайджанским семьям и там нас тоже с улыбкой щедрили сладостями и даже иногда и денюжкой. А потом… октябрята, пионеры, комсомол, «нам песня строить и жить помогает», крестик пришлось спрятать. М-да, а оказалось в конце этой песенной дороги, что эта песня помогала строить и жить в основном безголосым присобленцам. Мне сейчас Библию разъясняет Тамарочка и я много узнала, чего раньше не понимала. Она перед сном мне читает с пояснениями, часто Любаша присоединяется к нашим беседам. Слушает, разинув рот, стрекоза… мой муж, коммунист, азербайджанец, иногда говорил, что Иисус у них почитаем, как Иса и ещё говорил, имея в виду тогдашний интернационализм, что в Каспий впадает великая русская река Волга, которая опресняет его русским духом и замиряет разные племена, живущие на его берегах.


  — Как здорово, глубоко и метафорично сказано! — восхищённо воскликнул Сафрон.
— Умницей был мой Мурадик, — пожевав губами, старуха грустно улыбнулась.  — Зять мой, Иван Домкратыч тоже Библию читает. Память у юриста феноменальная, не даст ошибиться, — поправит, а спроси о сути, смысле, вразумительного ответа не услышишь — древние люди, дикие времена, иудейские легенды …
 — Мама… вспыхнула и закашлялась Тамара Мурадовна, замерев с салфеткой, поднесённой к губам.
 —Что, мама? — отмахнулась Клавдия Дмитриевна, — толку, что читает.
 

  Сафрона смутил этот резкий афронт Клавдии Дмитриевны в адрес зятя. Он догадался, что называя его Домкратычем, она не оговорилась, по всему, это был отголосок каких-то не простых семейных дрязг. Ему тут же вспомнился и раздражённый выплеск Клавдии Дмитриевны в адрес зятя в первую их встречу, когда он за столом озвучил его слова о вечно молодой фее в её адрес. «Не всё ладно в Датском королевстве», — неприятно отложилось в голове.
Тамара Мурадовна решила сгладить возникшую неприятную паузу, ласково глянула на Сафрона, отставившего в сторону тарелку.
 — Вы наелись, Сафрон?
 — О, да! Всё так вкусно, просто пальчики оближешь, Тамила ханум.
 

  —Тамила ханум! Молодец, вот это по-бакински, по-нашему. Тамила ханум, теперь и чаем можно побаловаться. Лапушка, извини старую невоздержанную болтунью, пожалуйста, принеси нам с Сафроном чай и сладости в спальню. Приспело, пожалуй, нам с ним о деле поговорить. Сафрон, прокати-ка меня в спальню на этой чу;дной машине судьбы.


  Ещё раз поблагодарив Тамару Мурадовну, Сафрон предложил помочь ей, но она, ласково погладив его по плечу, ушла на кухню, а он вкатил коляску в комнату со светлыми стенами с фактурой под резаный песчаник. Клавдия Дмитриевна, молча, указала ему на кресло напротив себя, он сел, рассматривая комнату,  почему-то начиная нервничать.
Комната была с небольшим балконом с чуть приоткрытой дверью. На подоконнике стояли три горшка — с геранью, развесистой толстянкой и декабристом. Взгляд его надолго приковала большая фотография в рамке под стеклом задорно смеющегося, буйно-вихрастого мальчика. Оторвав взгляд от фотографии, он бегло оглядел комнату. Небольшая книжная полка, укреплённая так, чтобы Клавдия Дмитриевна могла достать нужную книгу, согрела сердце. Книг было немного. Новый Завет, Молитвослов, три книги хорошо ему знакомые из советской серии «Библиотека классики» — «Анна Каренина» Л. Н. Толстого, «Детство. В людях. Мои университеты» А. М. Горького, «Избранные произведения» А. П. Чехова», рядом к ним надёжно пристроились «Дон Кихот», «Братья Карамазовы» «Идиот». Было ещё несколько толстых и старых книг со стёршимися названиями на корешках. Рядом с книгами была укреплена полочка с подсвечником и иконой Богоматери Иверской, — простой, из тех, что продаются в церковных лавках.
Щёки Клавдии Дмитриевны порозовели то ли от коньяка, то ли от волнения.


   — Сафрон, я обязана рассказать тебе нашу семейную сагу, а скорее трагедию. Может быть, ты и сам что-то слышал из рассказов ближних. Я же расскажу о том, чему сама очевидица. Память у меня хорошая, хотя лучше бы были в ней пробелы, чтобы не холодело сердце от некоторых воспоминаний, оно в такие моменты готово остановиться. В тридцатые годы меня удочерили твоя прабабушка Прасковья Ивановна с мужем Дмитрием. По мужу она Попович, девичья фамилия Сёмина. Голод тогда гнал людей искать пропитания, а по Волге было легче добраться до более сытного Азербайджана. Люди устраивались на рыбные промыслы, на нефтяные разработки, заводы, которые в промышленном Баку работали и многие оседали на новых землях. Среди привезённых тобой фотографий есть несколько ещё дореволюционных, толстых, на картонной основе с печатью и фамилией мастера. На одной из них твоя двенадцатилетняя прабабушка стоит в окружении большого семейства вокруг солидного мужчины, сидящего в кресле с цепью на жилете. Мама Паня рассказывала, что они были не бедные люди, отец торговал рыбой в Камышине. Распылило их кровавое время, погнало по Руси. Прасковья Ивановна одна дошла до Азербайджана, устроилась поваром в артель каспийских рыбаков-промысловиков, встретила там Дмитрия. Он был гораздо старше её, тоже волжанин, и они ушли в Ленкорань, где оба устроились на рыбозавод. Прадед твой был человеком инициативным, вступил в партию, продвинулся по службе, построил дом. К сожалению, оказался человеком ветреным, под конец войны ушёл к молодой женщине, развёлся с Панечкой, помогал нам, но очень скудно.
 

  — Я эту историю слышал, мой отец помнил деда. Дома у нас хранится грамота, в ней Калинин благодарит деда за деньги, которые он дал на народный танк. Краем уха я слышал о какой-то скверной семейной история с судами и дрязгами. Будто бы его новая жена обманным путём отсудила дом, а Дмитрий Захарович поселил Прасковью Ивановну в квартиру в общем дворе без удобств, — живо откликнулся Сафрон.
 — Пожила я в этом одноэтажном доме на пять семей с сараями, колодцем и туалетом-скворечником в конце двора. Бедно жили, одежду, как тогда говорили, вынашивали. После школы поступила в Бакинский институт. Тебе, что-нибудь говорили бабушка, отец или сестра про меня? — тихо спросила Клавдия Дмитриевна.


  Тамара Мурадовна вкатила столик с чаем и сладостями в комнату, поставила его у кресла, в котором сидел Сафрон, а коляску с матерью подкатила к столику, пристально взглянув на мать.
 —Не давление ли у тебя подскочило, мама?
 —Нет, доченька, я немного разволновалась.
Тамара Мурадовна покачала головой, не сводя глаз с матери, налила ей чая.
 — Мамочка, что-нибудь ещё?
 — Спасибо, доченька. Девочки ещё не пришли?
 — К четырём-пяти обещались.
 —Ты бы прилегла, отдохнула, Тамуся.
Поцеловав мать в голову, дочь ушла, прикрыв дверь. Не допив чай, просучив ногами по полу, Клавдия Дмитриевна отогнала коляску на прежнее место. Сафрон пил чай, с волнением ожидая продолжения рассказа.
 — Пропуская некоторые события, скажу, что окончив институт, я вышла замуж за сокурсника азербайджанца из обеспеченной уважаемой бакинской семьи, а мой муж очень быстро достиг больших начальственных высот.
 — Отец, мне рассказывал, что прямо с Бакинского вокзала он сразу пошёл к вам с сумкой всяких рыбных даров Каспия, которые собрала ваша матушка Паня.
 

  — Рассказывал, наверное, как его сухо встретила угрюмая родственница? — с болезненным видом потирая висок, спросила Клавдия Дмитриевна
 — Говорил, что недолго был у вас, его распирало желание пройтись по столице, это ведь был его первый в жизни выезд из провинциального городка. Посидел немного, за чаем поговорил с вашим мужем, а после до вечера бродил по городу. Ваш муж дал ему свою визитку, сказал отцу, чтобы не стеснялся и звонил, если нужна будет помощь, он и деньгами помогал студенту, живущему на стипендию.
 — Знаю, Мурад мне всё рассказывал, осуждал меня и корил за то, что я не общаюсь с родственниками, не мог понять причину моей упёртости. Господи, Господи, а я ведь и на свадьбу свою наших не пригласила…
 — Бабушка говорила, что о вашем замужестве ей рассказала одна наша общая знакомая, которая тогда училась с вами в институте. Отец рассказывал, что бабушка плакала и всё повторяла: «Слава Богу, слава Пречистой, не оставила нашу Клавочку.


  — Нашу Клавочку! Господи! Нашу Клавочку! Помнили меня, гадину, хранили обо мне добрую память, — Клавдия Дмитриевна заплакала, обхватив лицо сухими руками, но неожиданно откинула руки и, потрясая побелевшими кулачками, глухо и зло, чуть ли не выкрикнула, — Не пригласила, дура! А причина была проста, как этот колотый сахар в вазочке. Совесть! Страх неминуемой расплаты, страх увидеть родных людей с осуждением в глазах. А свадьба… чего греха таить, — испугалась. Испугалась того, какое незавидное впечатление могут произвести на высокое общество моя простая, скромно одетая родня, испугалась пересудов новых богатых родственников. Я глушила бунтующую совесть, а она с годами бунтовала сильней и сильней, заставляя меня страдать. И дождалась я воздаяния, дождалась! Умер мой первенец Тимур, мой безвинный мальчик, острой иглой застряла в сердце не покидающая меня боль. Я прямо связала этот удар судьбы с одним моим ужасным проступком юности и с последующим отступничеством от любящей семьи, что спасла меня в трудные голодные годы, делилась куском хлеба с девочкой сиротой. Они мне, Господи, Господи, деньги иногда присылали, Сафрон!  Из своего скудного достатка, пять, десять рублей, когда я училась в институте, нуждаясь сами, деньги присылали, Сафрон, понимаешь? Сами бедствовали… Господи! — она закрыла лицо руками.
Она судорожно глотнула воздух, слёзы выступили на глазах. Сафрон испугался, срывающимся голосом сказал:
 

  —Вам плохо? Давайте отложим этот разговор. Позвать Тамару Мурадовну?
 — Не надо. Дай мне, пожалуйста, валидол, он на полочке у кровати.
Сафрон вскочил, протянул ей упаковку валидола, дрожащей рукой она положила таблетку в рот, отрешённо махнув рукой.
 — Сколько ж можно откладывать? Наоткладывалась. Мне жить-то, может быть, осталось два понедельника. Слава Богу, тебя увидела и могу перед тобой повиниться, перед кровником тех родных людей, перед которыми виновата. Глаза твои чистые увидела, золотые Тамарочкины глаза, её глаза, её…
Опустив голову на грудь, она долго молчала, собираясь с мыслями. Заговорила, вздёрнувшись:
 — Начну… Тамуся обожала меня, к восемнадцати годам это была красавица, умница, школа с золотой медалью, очень музыкальная, играла на семиструнке, прекрасно пела, недаром твой отец стал музыкантом, гены…
 — А он запомнил песни, что пела и играла его мать, иногда нам пел какую-то украинскую песню и играл красивую инструментальную пьеску.
Клавдия Дмитриевна кивнула.
 

  — Мы все пели тогда эту песню: и шумить, и гуде, дрибный дощик паде, а хто ж мене молодую до домоньку заведе. А пьеса та называлась «Гибель Титаника», модная тогда мелодия, у нас пластинка была. Я всё помню, всё, Сафрон, всё! Это и сладко, и горько, такой коктейль прошлого, разноцветный, горьковатый, но я продолжу. Весь класс Тамары ушёл добровольцами на войну, её определили в зенитчицы, оберегать небо Баку. В конце 44-го приезжала в короткий отпуск, форма ей очень шла, это уже не весёлая девчонка была, а строгая женщина, красавица! Ох, и намиловались мы тогда! А демобилизовалась весной 46-го и пошла учиться заочно в педагогический техникум, её взяли работать в родную школу библиотекарем. Городок наш тогда наполнялся молодыми офицерами, прошедших войну. У девушек появился шанс встретить своего принца, да и в принцах, прошедших войну, что там говорить, кипела молодая кровь. Тамара стала встречаться с одним таким красавцем капитаном. Встречались тайно, а меня сделали поверенной в их сердечных делах. Мама Паня не возражала против встреч, но корила Тамару, если та приходила поздно, а это часто случалось. Этот весёлый и общительный капитан поначалу запросто приходил за Томой к нам, но она, чтобы не волновать маму, стала действовать по-шпионски, попросила возлюбленного не приходить к нам, а для мамы придумывала разные отговорки за поздние возвращения домой. Сопливая письмоносица Клава встречалась с капитаном в условленном месте, передавала его записки Томе, а её — ему и, Сафрон, бессовестно с завистью читала их переписку. По субботам они ходили на танцы, однажды, — это было летом, — они взяли меня с собой. На вытоптанной площадке в фанерной «ракушке» играл аккордеонист с гитаристом. Тамара и её возлюбленный танцевали без устали, а я смотрела на их танец и во мне медленно зрела зависть и ревность. А после разгорячённая Тамара, обмахиваясь платком, сказала, что устала, и Игорь пригласил меня. Это был мой первый танец с мужчиной. И бес вселился в меня, Сафрон! Мне втемяшилось, что я влюбилась в этого офицера, завидовала сестре, зрел во мне протест против такой несправедливости судьбы. Боже мой! Несправедливость судьбы! Соплячка, начитавшаяся дурацких книжек: Тамара, четыре года, защищавшая небо Баку и офицер-орденоносец, который был ранен и брал Берлин! А один раз… один раз, неся, ему очередную записку, где Тамара договаривалась с ним о встрече, бес крепко меня прихватил. И я… и я развязно брякнула ему, что Тома больше не хочет его видеть. Я думала, что он начнёт расспрашивать, уже готова была расплакаться и повиниться, сказать, что пошутила. Но он, ни слова не сказав, вспыхнул и ушёл. Гордый был человек!
 

  —Да, да, Сафрон, так сказала я, злая девчонка Клава, — глянула она в растерянное лицо Сафрона с жалкой улыбкой, — и так испугалась, что наплела Томе, что вместо него пришёл его товарищ и сказал, что Игоря срочно перевели на Дальний Восток. И все, наверное, обошлось бы, меня уже завтра бы разоблачили, как-то наказали, но случилось непоправимое…
 

  Клавдия Дмитриевна будто поперхнулась, тяжело, со свистом выдохнула и закашлялась. Сафрон сидел вцепившись в подлокотники кресла, уверенный, что сейчас услышит то, что в семье считалось тайной бабушки и её матери.
 — Возлюбленный Тамары в этот вечер застрелился, — выдохнула она, — говорили разное, что это случилось во время застолья, то ли играли в «гусарскую рулетку», то ли неосторожное обращение с пистолетом…и это ещё не всё…Тамара была беременна…
 — Вы хотите сказать, что это был отец моего отца? — ошарашенно спросил Сафрон.
 —Да, Сафрон, да! Рыдая на коленях перед Тамарой, я всё ей рассказала. В семье воцарилась тягостная атмосфера. Тамара всё время плакала, мама Паня только погладила меня по голове, сказав: «Какая же ты дурёха». Она ходила, как в воду опущенная, а у меня было ощущение, что меня нет с ними, а они ходят мимо меня бестелесой, не замечая моего присутствия, что я тень. Я не знала, куда себя деть, твёрдо решила покончить с собой, уже обдумала способы, решив броситься с пирса в море, я плохо плавала. Мудрая и любящая мама Паня прочувствовала моё состояние, никуда меня не отпускала, только плакала. Она запретила делать аборт дочери, да и Томочка... она любила его.
 

  — Как имя того офицера? Мой отец умер, так и не узнав имени своего отца и тайну своего появления на свет! Он говорил, что не спрашивал мать об этом, когда был маленьким, ему это было не очень интересно, да и потому ещё, что отчим к нему хорошо относился. Позже, когда он всё понял, не хотел делать матери больно и расспрашивать. Сестра тоже не знала этой истории, а мать даже перед смертью ей ничего не рассказала, но Дана что-то такое слышала, какие-то мутные неправдоподобные соседские сплетни.
 —Я разве не говорила? Игорь, Исаев Игорь Лукьянович, — Клавдия Дмитриевна перекрестилась.


  Сафрон сидел, опустив голову, когда поднял, спросил:
 — И как же вы после этого жили?
 — Жила... чтобы не ездить домой на каникулы, на всё лето устраивалась в пионерские лагеря вожатой. Мне бы поехать упасть в ноги маме и Тамаре, но мне подруга из Ленкорани сообщила, что Тамара вышла замуж за майора пограничника, он усыновил Игоря, дал ему свою фамилию и отчество, а я решила, что могу ещё раз всё испортить. На четвёртом курсе я стала встречаться с Мурадом, он сделал мне предложение, и мы поженились. Так и жила... прошлое не прогнать. Оно может молчать долго, но никуда из нас не уходит, но в любой, в самый счастливый миг твоей жизни обрушить этот миг и жить расхочется, и счастье померкнет, тучей накроется. Что я? Работала экономистом в министерстве, муж быстро шёл в гору, достиг депутатских высот, мы некоторое время жили и работали в Сургуте, куда его направили, как специалиста. Я родила Тимура, порадовалась материнству семь лет… семь счастливых лет. И ещё один удар: я больше родить не смогла после операции — карма меня настигла. После мы усыновили Тамилочку. Азербайджанка-отказница, родившая не в браке, испугалась позора и оставила девочку в роддоме. Мужа классного специалиста кандидата технических наук пригласили работать в Ленинград, сразу обещали квартиру, а так как Тамарочка рвалась в Ленинград, а мне расставаться с ней было ужасно тяжело, муж согласился. Начал работать в НПО Леннефтехим, в дальнейшем перестройка, происходили всякие пертурбации, появились АО, но не стоит об этом. Я повысила своё образование, добавив юридическое, работала в банках, так или иначе связанных с топливными кампаниями.


  Она замолчала, с нежностью глядя на Сафрона, сидевшего окоченело.
 — Мне, мой дорогой мальчик, никогда не забыть это Панино: «Какая же ты дурёха», и даже не сами слова, а вид её безмерной любви ко мне, сострадания и скорби в лице. Её мысль, уверена! молнией сверкнула в седой мудрой голове, и озарилась видением моей будущей жизни с этим грузом юности. Я часто ни с того ни с сего вдруг вижу это лицо, слышу её слова и начинается биться сердце, глаза наполняются слезами, спирает дыхание.
С минуту они молчали.
— А что с твоей мамой случилось, Сафрон? — спросила Клавдия Дмитриевна, вытирая слёзы.
 — Она не хотела жить в Баку. Причина была проста, перспективы купить квартиру у отца не было, а жить таким гуртожитком, как мы тогда жили, было невыносимо трудно. В Харькове был дом, в котором жила одиноко её мать, она долго предлагала переехать. Отец раздумывал, Баку ему был дорог, но решился всё же, ради семьи и меня. Мама поехала в Харьков проведать свою мать, обговорить с ней наш переезд и не вернулась, её сбила машина.
 — О, Господи, это прямо, какое-то семейное проклятие! — закрыла лицо руками Клавдия Дмитриевна, — какой ужас!
 —А после умерла прабабушка — рак, когда мне было четырнадцать, за ней ушёл отец — рак, за ним бабушка — рак…она очень много курила.
 — Проклятие века! Мои ж вы дорогие! Как ужасно уходил мой муж, с этим же проклятьем. Неужели и Филимон так же?
 — Нет. Он долго жил на износ, принимал нейролептики, седуксен вместе со спиртным, этот смертельный коктейль остановил сердце. Они лежат рядом, бабушка, мой отец, отчим отца и Филимон на армянском кладбище, но недавно их перезахоронили на другое кладбище, там дорогу строили. У Фила есть сын на Украине, но от отца он отказался, его воспитал отчим. Так мы остались с Даной.
 —Твой папа застал Паню живой?
 — Да, мы все ездили и застали её умирающей. Она только улыбнулась, когда всех увидела, вздохнула и душа её отлетела в небо.
 

  — Она так и должна была умереть с её любовью к людям. Я недавно перечитывала Горького «Детство» и плакала, потому что находила в образе его бабушки духовное родство с моей мамой Паней, я бы поставила образ бабушки Горького в галерею лучших женских образов мировой классики. И верила Паня так же, как бабушка Горького — не по-книжному, без стояний на коленях, долгих молений, без осуждения людей, а как простые русские женщины, обременённые тысячью забот. Никогда не забуду, как приходившей к ней в слезах маленькой девочки Клавы со своими детскими горестями, обнимая и целуя меня, она ласково говорила: «Господь всё управит, девонька. Слёзки высохнут, коленки заживут, и солнышко выглянет с Господом».
 

  Она замолчала. С минуту сидела в задумчивости, опустив голову на грудь, после вскинулась:
 — От судьбы не убежишь. Пора и о деле, для этого я тебя разыскивала. Только, пожалуйста, пожалуйста, Сафрон, без гордых поз. Не обижай меня, ты парень разумный и понятливый, без выкрутасов нынешних, с головой на плечах. Конечно, деньги не лучший способ заглаживать грехи, но и не лишний для решения многих жизненных проблем, а ты молод и у тебя они непременно будут, да и тётя твоя должна на старости лет пожить по-человечески. Я могла бы отметить тебя в завещании, но это сопряжено с разными формальностями — сроками вступления в наследство, разными юридическими закавыками. Да и…человек смертен. Господь иногда даёт людям долгую жизнь, время даёт, чтобы он себя осознал, услышал своё сердце. О судьбе внучек и Томочки я уже позаботилась в накладе никто не останется, не зря же в банках работала и вовремя акциями и паями обзавелась. Зять о себе сам позаботится, он успел неплохо попользоваться моими связями и полезной информацией, что равноценно в наше время деньгам. И Томочке этот угорь не сможет вреда нанести, я всё продумала и подстраховалась. Мы избежим ненужных хлопот, оформим тебе дарение, Мотя всё сделает быстро, он толковый парень и мой поверенный в делах.
 

 — Клавдия Дмитриевна! — воскликнул красный от волнения Сафрон. — Пожалуйста, не нужно ничего этого…вы хорошая, добрая, я вас люблю, но, что подумает ваша семья? Никто такого родственника никогда в глаза не видел, седьмая вода на киселе, явился — не запылился… мне не по себе…
 — Надо, надо, Сафрон, — тоном, не допускающим возражений, сказала Клавдия Дмитриевна, — ты наш и должен получить положенное. Точка! Я сама себе хозяйка. Ты же у Моти сейчас остановился? Вот и хорошо завтра с утра с ним всем этим займёмся, он всё сделает, всё оформим быстро и без проблем.
Сафрон сидел, смущённо опустив голову, в это время в комнату вошла Тамара Мурадовна.
 — Как ты мама?
 —Так хорошо я давно себя не чувствовала, лапушка, будто груз с души свалился.
Тамара Мурадовна погладила мать по сложенным на коленях подрагивающим рукам и повернулась к Сафрону с улыбкой.
 —Девчонки ждут вас не дождутся. Пришли из института, еда им в рот не идёт, извертелись на стульях.
 — Пойдём к ним, Сафрон, — сказала Клавдия Дмитриевна, — Томочка, — прокати-ка меня гостиную.


   Сафрон вышел вслед за женщинами, девушки как по команде приподнялись и бросились целоваться с бабушкой. Сафрон хотел улыбнуться, но не смог, его охватывало заторможенность и раздумчивое состояние.
 — Бабушка, ты душилась моими духами? — воскликнула Надежда с возмущением.
—Утром делала обычный обход девичьих покоев на предмет соблюдения девицами порядка и не удержалась — ушко смочила, бутылёк больно красивый, — с невинным видом произнесла Клавдия Дмитриевна.
— Бабушка делает обход покоев на предмет обнаружения под нашими кроватями знойных Ромео, — расхохоталась Люба, бросая любопытный взгляд на Сафрона.
Клавдия Дмитриевна рассмеялась.
 

  — Ромео под нашими балконами я не видела, а духи твои, Надежка, для сорокалетних женщин в поиске, вот бутылки с Пепси Колой и тарелку с недоеденным бутербродом можно было бы утром вынести, не всё мать нагружать. Вы уже поели?
Девушки кивнули, Надежда с обиженным лицом бросила быстрый взгляд на Сафрона.
 —Давайте чая выпьем, — Клавдия Дмитриевна подкатилась к столу.
Вид у Сафрона был потерянный, охватила странная рассеянность, чувствуя его настроение, все тоже чувствовали себя скованно. Тамара Мурадовна несколько раз бросала на мать взгляды с немым вопросом в глазах, но и та неожиданно стала рассеянной, в кончиках губ застыли горькие складки. Она не сводила глаз с Сафрона, обхватив подрагивающей рукой, стакан с чаем. Но озорная Люба, кажется, не видела возникшего напряжения и не смогла себя сдерживать, быстро проговорив:
 — Сафрон, в прошлый раз вы говорили, что играете в группе на гитаре. Сыграйте нам что-нибудь, я сейчас гитару принесу.


  Сафрон вздрогнул. Попытался улыбнуться, но улыбка вышла тусклой и натянутой.
 —Любаша, давайте как-нибудь в другой раз. Я с удовольствием устрою вам концерт, но сегодня я неважно себя чувствую. Тамара Мурадовна спасибо за обед, долма была выше всех похвал. Клавдия Дмитриевна… он запнулся, слёзы навернулись на глаза.
  Клавдия Дмитриевна на метр откатилась от стола
 — Иди-ка сюда, сынок, — глухо произнесла она, и когда Сафрон подошёл, притянула его за руки к себе, обняла, поцеловала в голову, а он неожиданно для всех стал на колено и поцеловал ей руки. Вся компания изумлённо замерла, стало так тихо, что стал слышен ход старинных часов на стене, а Сафрон, потерянно улыбаясь, встал, обвёл всех невидящими глазами.
 —До свидания, Тамара ханум, до свидания, прекрасные сестрёнки.
 

  Слегка поклонившись,он торопливо вышел.
 — Что это с ним? — наконец вымолвила Надя, — странный какой, заболел?
Люба же сердито фыркнула:
 — Бабушка, что это у вас с ним за дворцовые интриги и средневековые этикеты? Сынок, поцелуи, коленопреклонение. Шпаги, жаль, у тебя не было в рыцари гостя посвятить. Сестрёнки! Похвальбун! Он, видите ли, плохо себя чувствует, да просто хвастанул, а играть стопудово не может на гитаре, вот и засовестился!
 — Цыц, стрекоза! — Клавдия Дмитриевна гневно сверкнула глазами, — Порхаете, как бабочки в вечнозелёном благоухающем саду, всё получаете на блюдечке с золотой каёмочкой. Рыцарь! Рыцарь — горькой жизнью посвящённый, не дай Бог вам такой судьбины, как у этого… похвальбуна.



  * * *
  Сафрон шёл быстро, как на автопилоте, словно дорога ему была хорошо знакома. Попав ногой в глубокую рытвину с грязной водой и битым ледком, он не заметил этого. Несколько раз ему предупреждающе сигналили попутные машины, он механически отступал на обочину. Очнулся у большого магазина «Лента» со стоянкой для машин, свернул к нему и, став в очередь к кассе, попросил пачку «Винстона». Пожилая женщина за прозрачным пластиковым забралом потребовала надеть маску, он непонимающе смотрел на неё. «Маску наденьте и проснитесь», — повторила она. «Да, да, сейчас», — очнулся он.
 

  Он перекурил под навесом у урны, бородатый бомж попросил у него сигарету, он отдал ему пачку и опять пошёл по тротуару, не ведая, куда идёт. Посыпал редкий снежок, ступор в котором он находился, проходил. Он огляделся. Вокруг был серый пейзаж из старых панельных высоток, мысли возвращались к рассказу Клавдии Дмитриевны.


  Он шёл, думая об отце, о том, как один поступок человека может изменить жизнь многих, сдвинуть их с предначертанной дороги на другую, по которой им пришлось пройти с горькими потерями, фактически прожить другую жизнь. Он пытался представить себе ту, другую жизнь, какая могла бы быть, если бы его бабушка вышла замуж за погибшего любимого. И представить эту другую жизнь не мог. В голове рождались фантастические картины: бабушка могла родить родных братьев и сестёр, но это были бы не Фил и Дана, а совсем другие люди, и он сам был бы другим (если бы вообще появился на свет!), — отец мог жениться на другой женщине, а она бы родила другого ребёнка, не его — другого!


  Он остановился, поражённый мыслью, которая до сих пор к нему не приходила. Вспышка была ослепительной: «Игорь — мой отец! Бабушкиного любимого звали Игорь! И сына она назвала Игорем! Она любила, любила, любила, любимый остался в её сердце, а вечным напоминанием о нём стал сын, её первенец — мой отец! Наверное, он был похож на своего отца, я сейчас вспомнил, как иногда она смотрела на моего отца, как светились её глаза горестной нежностью».
Щит сообщал, что рядом станция Удельная, он очнулся, слева шумел большой рынок, Нога совсем замёрзла, он пошёл по рядам. У палаток приплясывали от холода продавцы кавказского вида, зазывая по-русски покупателей, акцент многих выдавал в них азербайджанцев. Он остановился у одной палатки с рядами кроссовок на прилавке, тот бросился к нему, тараторя: «Скидка, скидка, хороший скидка издэлаем, товар люкс!
 

  Сафрон попросил его на азербайджанском, подобрать ему кроссовки потеплей. Продавец расцвёл, засуетился. Заговорил на азербайджанском, показывая разные кроссовки, между делом расспрашивая, откуда он, что делает в Питере. Сафрон выбрал тёплые кроссовки, получив в подарок связку носков. Переобувшись в палатке, выбросил старые кроссовки и носки в урну, продавец крепко пожал ему руку с пожеланиями здоровья. В такси его охватила дрёма, чувствовал он себя больным.