Разговор пяти китов

«У науки — свои сухие вычисления, а у нашего мира — своя поэзия.
Астрономы утверждают, будто Земля кружится в пустоте без всякой опоры.
Сие, может, и верно по части математики, да для человеческой души уж больно неуютно.
Ведь держится наша планета не на законах механики, а на характере тех, кто под ней плавает:
один хранит её расчётом, другой — страстью, третий — неисчерпаемым терпением, четвёртый — непреклонным напором, а пятый — вековой мудростью...»

— Из непроизнесённых каминных речей о строении мира.

В тот необыкновенный вечер в одном из особняков переплелись две стихии.
За окнами гостиной закат, подобный пролитому на бархат вину, спорил с неожиданно налетевшей метелью.
В просторном зале, где резные рамы и сафьяновые фолианты соседствовали с пузатым медным самоваром и графинчиком вишнёвой настойки, собрались четыре почтенных господина:
изысканный эстет шевалье Тур, циничный светский лев барон де Ван, добродушный московский старожил Михаил Афанасьевич и загадочный гость с проницательным взглядом и длинным носом, закутанный в просторный плащ.

— Господа, — произнёс шевалье, выпуская тонкую струю ароматного египетского табака, — астрономы из Сорбонны и немецкие профессора совершают непростительную ошибку.
Они высчитывают орбиту Земли с холодной точностью сухого геометра, забывая, что наш мир — это изящное произведение искусства, покоящееся на великих китах.
— И мы до последнего су знаем их национальность и кредитоспособность! — подхватил барон, рассматривая сквозь лорнет пузырьки в бокале игристого.
— Истинно так, батюшки мои! — улыбнулся Михаил Афанасьевич, раскуривая трубочку. — Старики-то наши не глупее были. На том Земля и стоит!
— Да знаете ли вы, милостивые государи, — подал голос загадочный гость, и тот отозвался глубоким эхом, — что это не просто рыбины, а великие исполины со своим укладом и характером!

Четыре голоса слились в одну грандиозную повесть.
– Первый из них покоится в ледяных и туманных водах Северной Атлантики, где волны ходят тяжёлые, точно чугунные плиты.
— Это истинный джентльмен, сэр Левиафан, — начал шевалье. — Он безупречно флегматичен. Шкура его — оттенка мокрого туманного гранита, и он не делает ни одного лишнего движения, аккуратно придерживая правый бок Земли.
— Это не просто исполин, это живой лондонский банк! — продолжил барон.
— Его расчётливость превосходит точность хронометров Гринвичской обсерватории. Каждое движение плавника застраховано, а ровно в семь часов он выдыхает столб пара, точно из заводских труб Глазго.
— Строг, чопорен и невероятно расчётлив! — кивнул Михаил Афанасьевич. — Выпьет с утра морской воды, заправленной крепким чаем, и держит свою долю земного шара. Порядок и пятипроцентная рента — так прямо на его вековых усах и написано! Кабы не его ледяной расчёт, Земля давно бы накренилась от биржевых споров и пустилась бы с молотка.

— Но оглянитесь на юг, туда, где лазурные волны Средиземного моря ласкают коралловые гроты! — перебил его шевалье, сменив тон на мечтательный.
— Там обитает Месье Кашалот, чистокровный парижанин от мира океанических глубин! Его тело покрыто жемчужной чешуёй, переливающейся всеми оттенками алого перламутра и серебра. Он грациозен, капризен и влюбчив.
— Он не признает расчётов, живёт в кредит! — засмеялся барон.
— Это настоящий светский эстет. Держит левый бок Земли с непревзойдённым изяществом, словно веер своей любовницы, и питается планктоном, напоминающим пузырьки шампанского.
— Настоящий ветрогон и фанфарон! — замахал руками Михаил Афанасьевич. — Ему бы всё кружиться да танцевать вальс под водой! Чуть где хлопает пробка — знайте, это Француз пируэт закрутил.
— Франтовские усы из морской травы закручены лихо, — подхватил загадочный гость, — а вместо воды он выдувает фонтаны духов и розового шёлка! Засмотрится на пролетающую комету — и на Земле в ту же минуту новая мода на шляпки выскочит, а то случится пылкая революция!
— Но на ком же тогда всё держится, когда Француз делает долги, а Англичанин скупает заклады? — тихо спросил шевалье.

В комнате наступила торжественная тишина. Загадочный гость встал, и глаза его вспыхнули:
— Под сплошными-то льдами Арктики, там, где и самым подробным картам конец приходит, покоится Кит-Богатырь! Если бы вы вздумали проехать от его головы до хвоста на тройке с бубенцами, то и в три года бы не доехали!
На спине его проросли вековые сосновые леса, а в морщинах на лбу гнездятся метели.
— Это Князь-Кит, — молвил барон с невольным почтением. — Титан, чей масштаб невозможно измерить мерками европейского портного. Он держит на себе самое тяжёлое — основание планеты, её вечность и нетронутое богатство.
— Душа широкая, добродушная и немного грустная, — мягко отозвался Михаил Афанасьевич. — Он терпит любые морозы, прощает миру все его глупости и держит на себе и заморскую спесь, и французские дурачества.
— И когда он вздыхает от своей необъятной, поэтической тоски, — завершил шевалье, — из его нутра вырывается пламень, небо загорается зелёным и кумачовым огнём северного сияния. Если же он во сне потянется да перевернётся на другой бок — рушатся империи и меняются русла рек. Но он тут же опомнится, вздохнёт жалостно и снова погрузится в святой сон.

— Всё это так, господа, — вдруг прищурился барон, отпивая из бокала.
— Но ведь время не стоит на месте! Позже, когда старая Европа думала, что весь мир поделён, к этой великой конструкции присоединились ещё две гигантские силы!
— Век пара, открытий и древних тайн! — кивнул шевалье.
— Именно! — продолжил барон. — Из глубин Тихого и Атлантического океанов всплыл Молодой Кит Нового Света! Он примкнул к союзу позже всех, но с какой оглушительной энергией! Шкура его закована в стальную броню пароходов, вместо пара он выдувает угольную гарь и золотую пыль, а плавниками гребёт сразу на два океана. На лбу у него выжжен патент на вечный двигатель, а во рту вместо уса — стальные рельсы да золотые артерии. Он не ведает усталости и рвётся вперёд, подгоняя всю планету!
— Эдакий шумный, предприимчивый крепыш среди океанских старцев! — с добродушной ухмылкой добавил Михаил Афанасьевич. — Всё-то у него на ходу, всё с торгов да с молотка! Зато напора и задора в нём — на три мира хватит.

— А в тихих, нефритовых водах Востока, — глубоким, таинственным шёпотом заговорил загадочный гость, и пламя свечей качнулось, — не исчезал, а лишь дремал Древний Кит Поднебесной. Тысячелетия он покоился на самом дне Жёлтого моря, невидимый для европейских астрономов. Он пробудился ото сна, когда молодые киты стали слишком сильно перетягивать океаны на себя, но в нём бездонная мудрость ушедших эпох.
— Чешуя расписана драконами и драгоценными узорами фарфора, — подхватил шевалье, захваченный образом. — Из глубин он выдувает ароматы жасминового чая и древних благовоний.
— Настоящий Великий Мудрец! — подытожил Михаил Афанасьевич.
— Не читает парижских газет, не смотрит на лондонские биржи. Он взирает на всю нашу суету с невозмутимой улыбкой, пьёт заваренную морскую воду и знает: империи приходят и уходят, а вечность остаётся.

Собеседники замолчали. На стол опустился тихий свет свечей, за окном всё так же шумела зимняя метель.
— Вот вам и вся грандиозная комедия и поэзия нашего мира, — тихо произнёс барон, принимая из рук Михаила Афанасьевича чашку горячего чая.
— Англичанин блюдёт порядок, Француз придаёт жизни блеск, Русский Исполин держит вечный фундамент, Американец мчит нас в будущее, а Древний Кит Востока хранит вековую мудрость.
— И пока этот незримый союз существует, — улыбнулся шевалье, поднимая бокал, — наш хрупкий, прекрасный, смешной человеческий муравейник никогда не упадёт в бездну!