И день прошёл и день грядёт. 1-6

6.
 Дверь ему открыла Ольга Николаевна. Карацюпа принял его в семью, повиливая хвостом, он ткнулся носом ему в колени, получив положенную порцию ласки. Ольга Николаевна улыбалась милой улыбкой, но была явно расстроена и напряжена. Из кухни слышались громкие голоса: рокочущий баритон Сергея Андреевича и тусклый монотонный бубнящий голос Матвея.


  Когда Сафрон вошёл в кухню и присел к столу, то сразу же заметил, что Сергей Андреевич опять в довольно приличном подпитии и уже не во вчерашнем весёлом и благостном настроении. Сгусток тяжёлой грозовой атмосферы висел над столом. Компания сразу замолчала, мужчины глухо и невнятно поздоровались с ним, отводя глаза в сторону. Саша с виноватой улыбкой сразу же сел рядом с ним и протянул руку для рукопожатия.


  Сафрона немного знобило, болела голова, чувствовал он себя не уютно, остро осознавая, что оказался сейчас не месту. Ольга Николаевна предложила ему поесть, он попросил чаю. Бросив на отца злой взгляд, Матвей резко встал. Буркнув: «Мама, спасибо», глядя поверх головы Сафрона, тускло бросил:
 — Завтра у нас трудный день, в девятом часу утра я заеду за тобой.
Он вышел из кухни и вскоре хлопнула входная дверь.
 — Крючкотворец, — буркнул Сергей Андреевич.
 — Серёженька — умоляюще приложила руки к груди Ольга Николаевна, бросая быстрый смущённый взгляд на Сафрона.
 

  Сергей Андреевич отмахнулся, потянулся к пустому графину, раздражённо его отодвинул, теплея лицом, глянул на Сафрона.
 — Быстро дошёл до Коломяг, отважный каспийский варяг? Надо же, с расстройства в рифму заговорил. Не замёрз, южанин? Сегодня градусов десять было.
 — О, я прекрасно прогулялся! Чудесный день без ветра, морозец, в полдень солнце выглянуло, прямо-таки иллюстрация к стихотворению Пушкина о зиме. Я люблю много ходить, — Сафрон жадно пил горячий чай. — Знаете, прогулка по зимнему Петербургу настоящее наслаждение, по сравнению с прогулкой в Баку в августовское пекло. А сколько я сегодня успел увидеть интересного! Даже на месте дуэли Пушкина нечаянно оказался.
 — Вы не видели белые ночи и развод мостов, — вставил Саша, — вот когда у нас красота!
 — Надеюсь, что когда-нибудь увижу, — сказал Сафрон.


    К столу неслышно подошла Ольга Николаевна, поставила перед мужем стакан чая, а он приобнял её за талию, притянул к себе, заглядывая в глаза, поцеловал.
 — Спасибо, лапушка, иди, приляг, умаялась же. Через минуту приду, устал сегодня, — произнёс он тихо и ласково и Сафрон неожиданно увидел совсем другого человека, мягкого, любящего и нежного.


  Не допив чай, Сергей Андреевич встал, пожелал спокойной ночи, приказал Саше убрать со стола, а тот вскочил, и умоляюще глядя на деда, попросил у него разрешения спать сегодня в комнате Матвея. Сергей Андреевич рассмеялся.
 — Ну, если Сафрон не возражает…
Саша повернулся к Сафрону, кивнул улыбаясь.
Когда Сафрон улёгся, прибежал Саша в пижаме, как мышь нырнул под одеяло, лёг на бок к нему лицом, спросив тихо:
 — Выключить торшер?
 — Пусть горит. У вас в доме сегодня ненастная погода. Дедушка с бабушкой расстроены, Матвей на нервах. Мне ужасно неловко, заявился во время серьёзного семейного разговора.


  Саша хихикнул.
 —Хорошо, что появились и остановили «семейный спорт», как дед называет такие разборки. Он сегодня наклюкался. Мы с ним на кладбище были, ещё там начал, с собой малёк прихватил. Замёрзли, а дома горячий борщец, ну он и продолжил… согреваться. Как обычно, слово за словом, Матвейка и попал под горячую руку. Дед стал его упрекать за то, что он три года на могилах дедушки и бабушки не был, и за то, что влез в кредитное рабство из-за покупки дорогой машины. Матвей в последнее время вообще какой-то смурной и угрюмый, он и с моей мамой постоянно цапается. Матвейка огрызнулся, типа света Божьего не вижу, заколебала проклятая работа, в отпуске два года не был, а дома не отдохнёшь, всё ещё мальчиком для битья считают, нотациями кормят, как школьника. Зря он это сказал, дед-то про его работу слышать не может. Он юристов зовёт крючкотворцами и мошенниками, — его когда-то юристы надурили, вот он и сердится. И тут понеслось! Короче, дед наехал на Матвея, у него это любимая тема: работаешь на предателей, прислуживаешь врагам народа, шулерам, аферистам, которые свои тёмные делишки обделывают. Проехался по начальнику его конторы Головчину, мол, их аферистическую контору нужно  было назвать «Додсон и Фогг». Он всех адвокатов, которых видит по телеку, называет Додсонами и Фоггами, как увидит, так сразу: тьфу, очередной Додсон или Фогг…


  Сафрон расхохотался, Саша глянул на него недоумевающе.
 —Это, Саша, такие хитромудрые и подлые юристы из замечательной книги «Посмертные записки Пиквикского клуба».
 — А-а-а, — протянул Саша, — а я думал это каламбуры деда. Так у него эта толстенная книга на прикроватной тумбочке лежит, как библия у священника. Он говорит, лучше всякого антидепрессанта действует на нервную систему.
 — Рекомендую и тебе прочитать эту замечательную книгу. Ты сам-то читаешь или как все теперь в инете шаришь?
 — Читаю, от бабушки не отвяжешься, она такая змей-искуситель, но не кусачая. Хитренькая, не навязывает, на мозги не капает, приласкает, книжку на тумбочку подкинет, а после по ходу спрашивает, что запомнилось, понравилось, не понравилось. Приходится читать, чтобы не облажаться перед ней, она ж сразу просечёт, если просто пролистать, как в школе или по диагонали пробежаться. Правда, книги хорошие подкидывает.
 —Ты удивительно хорошо говоришь, для своего возраста и нынешнего окружения, Саша, почти не употребляешь молодёжных словечек, а бабушка у тебя, в самом деле, замечательная.
 — Я могу и со словечками, — рассмеялся Саша, — это смотря, где и с кем говоришь.
Сафрон посмотрел на него с удовольствием.
 — А что последнее прочитал?
 — «Преступление и наказание». Бабушка говорит, что каждый петербуржец обязан эту книгу прочесть. Прочёл, ну и отстойная же жизнь тогда в Питере была!
— Ни тебе МакДональдса, ни на футбол не сходить, ни в «танчики» или в ГТА сыграть с друзьями, — рассмеялся Сафрон.


 Саше, по всему, так не терпелось дорассказать о семейном конфликте, что он без пауз вернулся к продолжению своего рассказа:
 — Матвей психанул: прихожу, как в чужой дом, сразу придирки, возьму ещё один кредит, куплю квартиру, поживу, наконец, спокойно. А дед ему: во, во, обвешаешься кредитами, как медалями, за фальшивым престижем гоняясь. Ещё кредит за прежний «Hyundai» не выплатил, продать времени нет, а уже влез в новый, взял тачку дорогущую, престижную. Повесишь себе на шею ещё и квартиру, станешь полным кредитным орденоносцем. Скромнее нужно быть, я на советской «Ниве» езжу, а все мне дорогу уступают, боятся поцарапать свои заморские цацки, быстро соображают, что дороговато это выйдет. Знаете, какой у него стикер на заднем стекле наклеен?
Сафрон опять рассмеялся.
 — Наверное, враг не пройдёт победа будет за нами.
 — Почти. «Граница СССР священна и неприкосновенна». Ну, тут пошла у Матвея обычная бодяга. Он, когда распсихуется, даже заговариваться начинает. Красный стал, как из пулемёта отстреливался: совки, страну свою, про… продули, ничего не смыслите в современной жизни, плюсов не замечаете, закостенели, Отче наш — лишь бы не было войны, кнопочными телефонами пользуетесь, не в силах смартфон осилить. Естественно, дед взвился и завёлся...
 

  — Не в добрый час я к вам подселился, — сказал Сафрон, — а Матвей был женат?
 — Как бы был, — засмеялся Саша, — он полгода с нами не жил, снимал квартиру со своей Анжелой артисткой. Такая кикимора! Типа той бабки у разбитого корыта. Разбежались. Вернулся домой, а вы?
 — Как бы тоже недолго был, — засмеялся и Сафрон.
 —Женщины, — деловито проговорил Саша, — сейчас это у всех молодых, долго не живут вместе. Дед говорит, что сейчас найти стоящую жену, все равно, что искать белого медведя в дебрях Амазонки. А Моте, знаете, ему ужасно хочет разбогатеть, у него идея. Он как-то начинал мне рассказывать о планах, но не до конца. У него какие-то планы грандиозные, типа, фортуна обязана ему улыбнуться. Между прочим, зарабатывает он совсем неплохо. Дед его подкалывает: чего ждать улыбки уличной девки Фортуны? Женись, как в старые времена на богатой купчихе, с весёлыми окунёвыми губами, сразу богатым станешь, ты же юрист — отожмёшь у неё богатства. А знаете, куда он сейчас поехал на ночь?
 —Я не провидец, Саша, — Сафрону стало весело.
 — В карты играть. У них тусня своя. Да только он проигрывается постоянно.
 

  — Откуда ты это знаешь?
 — Он ещё когда в школе учился попался. В старших классах у него компашка была, в карты на деньги играли, а он деньги тырил из дома, ну и попался, скандал дома был, а дед с его дружками политбеседу провёл, хвосты им прикрутил.
— Откуда ты знаешь? Ты же родился, по всему, позже.
— Дед как-то ему напомнил, а я слышал. Матвейка и сейчас играет, когда на ночь уезжает, молится, бормочет: дама, семёрка, туз, а после приезжает, я его спрашиваю — выиграл? А он злится — король, семёрка, туз.
 — Плохое дело, лудоманы плохо заканчивают.
 —Ну, да — лотерея. А вы по делу приехали в Питер?
 —У меня обнаружилась родственница, старая женщина, я о ней слышал от отца, но никогда не видел, вот сейчас только познакомился.


  —А-а-а, знаю! Мотя немного говорил про это бабушке. А мы, между прочим, их всех знаем, Головчиных-то, и Клавдию Дмитриевну, и девочек, и их маму. Они же все в нашем доме раньше жили, сёстры в моей школе учились. Мотя тоже эту школу окончил, он на золотую медаль шёл, а её дочке какого-то туза отдали, спонсора школы. Квартира Головчиных стоит сейчас пустая, в ней недолго жила старшая дочь тёти Тамары Верочка с мужем, пока они не развелась. Летом в квартире иногда живут родственники из Азербайджана. Мы с этим семейством дружили, летом часто видимся наши дачи рядом. У них, правда, не дача, а домище крутой. Ге;рка тоже в нашей школе учился.
 —Ах, вот так даже?! Значит, вы и в школе, и во дворе общались?
 —В школе и во дворе, в гости друг к другу ходили. Но я только с Любашей и Герой общался, на великах вместе гоняли, по городу гуляли, на футбол ходили, на острова. Старшие сёстры с Матвеем общались. Спать хотите?
 —А давай подремлем минут шестьсот, завтра Матвей обещал трудный день, спокойной ночи, Саша.


  Саша выключил торшер. Сафрон поставил будильник в телефоне на семь тридцать, в голове была мешанина, он переваривал рассказ Саши и кое-что прояснялось в голове. Засыпал он тяжело, ему снилось, что он идёт по длинному мосту, а навстречу идёт, улыбаясь, Агнесса с фотографии в телефоне Захара. Но они не сближались, это был стоп-кадр, они перебирали ногами, улыбались, но стояли на месте.

* * *
  Проснулся он рано. Чувствовал себя хорошо, будто и не было вчерашнего недомогания. Саша безмятежно спал, Сергей Андреевич с женой завтракали, пригласили его, настроение у них было благостное. Говорили о погоде, близком лете и дачной жизни, о последних событиях в России. Сергей Андреевич едко потешался над каким-то молодым певцом-мажором, сыном магната-миллионера с псевдонимом Юркисс, которого Президент страны наградил орденом «За заслуги перед отечеством» II степени», якобы за то, что этот патриотичный парень пел в Крыму и на Донбассе. Как всегда он подпустил очередной каламбур, рассмешив Сафрона и жену, сказав, что как только этот мажор, разберётся в разнице между мажором и минором Президент обязан наградить его «Героем России» и добавил, усмехнувшись: «Такое вытьё так же далеко от искусства, как Калининград от Сахалина, надо же: награждён «за большой вклад в развитие отечественной культуры и многолетнюю плодотворную деятельность». Многолетнюю! Надо же, жить не жил ещё, соплежуй!»
 

   Ольга Николаевна улыбалась, выглядела свежо. Матвей пришёл на час раньше обещанного времени, с припухшими глазами, угрюмый. Есть не стал, выпил кофе, не поблагодарив мать, встал из-за стола, бросив Сафрону: «Жду тебя в машине».
С испортившимся настроением Сафрон попрощался с помрачневшими супругами и вышел за ним. Чувствовал он себя неуютно, жить в семье, где идёт вечный раздор, быть посторонним свидетелем этого раздора становилось невыносимым. Он решил больше не тянуть, сев в машину, сразу же сказал:
 —Я очень благодарен тебе и твоим родителям за приют, Матвей, но сколько ещё продлится мое пребывание в Питере не ясно, вот-вот вернётся твоя сестра, а мне совсем не хочется создавать вам неудобства. Можешь мне помочь со съёмом квартиры?
Матвей искоса глянул на него.
 —Могу, но сегодня и завтра ты ещё можешь у нас быть, сестра приедет через два дня, а я поищу тебе жильё. У нас есть несколько заявок от хозяев, которые не рискуют сдавать жильё кому попало. Ты в центре хочешь жить, или в спальных районах?


   — Мне всё равно. Желательно, где подешевле.
 Матвей опять глянул на него в этот раз с какой-то странной кривоватой ухмылкой.
 —Ну, дружище, денежная сторона точно не должна тебя волновать. Клавдия Дмитриевна обязала меня все твои дела устраивать, мне за это платят.
Сафрон покраснел, такого странного и отстранённого тона от Матвея он не ожидал.
 —Матвей, я так не привык. Ты это сейчас так сказал, будто я тебе создаю лишнюю и ненужную нагрузку. Если тебя это грузит и отвлекает от дел, просто подскажи мне алгоритм действий, чтобы я не делал лишних движений, я же города не знаю. Конечно, я благодарен Клавдии Дмитриевне и тебе за заботу, но, в конце концов, я не маленький и сам могу о себе позаботиться в таких мелочах. Мне стыдно сидеть на чьей-то шее, тем более на шее доброй и обременять людей хлопотами.
 — Как знаешь, моё дело выполнять приказы работодателя, — сухо бросил Матвей и включил радио.


  Сафрон посмотрел на него долгим недоумевающим взглядом. Матвей сидел, наморщив лоб, с плотно сжатыми губами, на бледном лице со скорбным выражением, поигрывали желваки. Тон и форма, в какой он подал своё отношение к его просьбе, болезненно укололи. Намеренно или непроизвольно, не прямо, но   своё мнение, а оно означало, что просьба его напрягла, что она вынуждает его заниматься дополнительными делами. Это выглядело довольно странно, ведь ещё совсем недавно у них складывались дружественные отношения, по крайней мере, ему так казалось. «Легко и просто поставил меня в унизительное положение человека, просьбы которого ему в тягость?! Неужели не понимает, что обидел меня. Что я такого сделал? — думал Сафрон, глядя в боковое окно, — какой дал повод высказываться так грубо и прямолинейно? И не лицемерно ли «плясать» при этом перед Клавдией Дмитриевной, храня в голове совсем другие мысли?» От всех этих вопросов без ответа ему до тошноты стало плохо.


  А повод так себя вести Матвею, любителю ковыряться зубочисткой в своём разжиженном нереальными идеями мозгу нашёлся. Болезненные ковыряния вначале крутились вокруг ссоры с отцом, обид, периодически перескакивая на свои личные проблемы, а они были.
  Неожиданно у него начали созревать отношения с влюбчивой Надей. Днём он ей звонил, предложив встретиться в этот уикенд, сходить в клуб или ещё куда-нибудь, но она неожиданно отказала ему, а говорила с ним довольно резко, как-то лениво и нехотя, словно ей неприятно было его предложение.
Отказ Нади разозлил. Он написал ей в сообщении, что им нужно встретиться и поговорить, она не ответила — это взбесило, а ведь как чудно и многообещающе всё начиналось!
 

  Накануне приезда Сафрона, в «День всех влюблённых», он пригласил Надежду провести вместе вечер в клубе, она с удовольствием откликнулась. Наврав матери, что идёт на день рождения подруги, выторговала у неё разрешение с условием быть дома не позже одиннадцати. Они мило провели вечер, танцевали, выпили немного вина, Матвей галантно ухаживал, Надежда была обворожительна, её приглашали танцевать мужчины, но она всем отказывала, показно обнимая Матвея. Около десяти ей позвонила мать с напоминанием вернуться домой вовремя, и она раздосадовано попросила отвезти её домой. В такси позволила ему обнять себя и даже поцеловать в щёку, но у дома отстранилась от него и убежала.


   Сближение началось с переписки в сети, они шутили, обсуждали фильмы, события, а многообещающим итогом сближения стало её согласие пойти с ним в клуб. В доме Головчиных Матвей вёл себя строго и осторожно, чтобы возникающих, как ему казалось отношений с Надей, никто не заметил, собственно, трусил наезда Ивана Панкратовича, зная его острые глаза и убийственную прямоту в высказываниях.
 Хотя вряд ли это можно было долго скрывать, поскольку Надя вела себя в его присутствии слишком раскованно, а Тамара Мурадовна и соколиные глаза Клавдии Дмитриевны обязаны были заметить горящие глазки дочери и внучки: они-то прекрасно знали импульсивный и ветерком подбитый нрав Надежды, по-выражению Клавдии Дмитриевны. Впрочем, Матвей играл сдержанность хорошо, не на минуту не забывая о суровости и гневливости своего работодателя.


   Вхож в дом Головчиных Матвей был уже давно и фактически с подачи Головчина к нему в семействе прилипло одомашненное Мотя. Правда, в его устах это «Мотя» всегда звучало грубовато-фамильярно, с плохо скрываемой издёвкой, тогда как члены семейства всегда с ним были душевны. В общении с боссом Матвей остро чувствовал выверенную порцию презрительности и высокомерности, с какой-то неприятной миной в лице человека, которому прискучило говорить с собеседником. Приказной же его тон, всегда был непререкаемо командный, и что более всего обиднее, даже при сотрудниках и при клиентах он мог говорить с ним, как со школьником на побегушках или лакеем. Это дико напрягало и обижало, в такие моменты он про себя матерно крыл его, стучало в висках, сжимались кулаки.
 

  Но ещё больше напрягали «курсы повышения квалификации», которые Головчин с видом метра, периодически проводил, когда был в благодушном состоянии. Вот и вчера он на весь день испортил ему настроение. В работе у Матвея был важный господин, богатый коннозаводчик, с которым наконец-то удалось заключить договор. Когда он радостно сообщил об этом Головчину, тот не похвалил его, а заставил в который раз выслушать поучения. «Что ты всё на вы, да на вы, с клиентами? Много чести лебезить перед каждым дерьмом — здоровье дороже. Эту лошадь, Мотя, давно уже можно было с руки кормить, а ты с ним месяц проваландался, вы;кая. — говорил он. — Я вот человек со стажем и опытом, но с клиентами только до определённой поры практикуюсь, хе-хе, в вежливости, а улучу момент, да и подпущу что-нибудь ему на ты, свойское, для разгона простоты общения. Клюнет, можно и что-то с грязнотцой подбросить, из анекдота. При;мет — сблизитесь, дело быстрей пойдёт, может что-то и себе ещё откусишь от его связей, а станет, сволочь, в позы вставать, губки поджимать, интеллигентничать, — сменишь тактику, перейдёшь к юридическому буквоедству. Допеки козла, погоняй, высунув язык, помучай, силу свою покажи. Учись, Мотя, а то ты выглядишь, как какой-то прибитый коллежский регистратор из рассказов Гоголя». Обзывая про себя Головчина последними слова, сдерживая ярость, Матвей вышел из кабинета.
 Впрочем, в офисе, в отсутствие Головчин, себя он ощущал каким-никаким, но начальником и вёл себя так же, как он — с кем поведёшься, от того и наберёшься! Чувствовать себя в роли начальника было приятно.
 

  Платил ему Головчин исправно и хорошо, доплачивал «конвертами» за сложные и большие дела, но даже и этот акт никогда не выглядел благодарностью за хорошо проделанную работу, а делался им со скучающим лицом благодетеля, вынужденного благодарить.
 Возможно ни Головчин, ни остальные члены его семьи, не смогли бы изменить что-то в отношениях Нади и Матвея, если бы они зарождались по небесному сценарию, по взаимной любви. Её не было — жизнь этого зародыша отношений выглядела туманно. Матвею нравилась красивая молодая женщина, но и подпольная мысль войти в удачливую семью назойливо зудела в нём. У Нади же, это была уже не первая влюблённость, хотя назвать её абсолютно ветреной девицей было нельзя, но чем иногда заканчивается влюблённость молодой девушки в человека, мыслей и помыслов которого ты не знаешь, примеров в жизни предостаточно.
 

  Их отношения незримо начинались давно. Учились в одной школе, жили в одном доме. Когда он оканчивал школу, она ещё училась, поступив в ВУЗ, почти каждый день он видел её во дворе, на его глазах угловатый подросток превращался в красивую девушку. Ну, а когда начал работать у Головчина и стал бывать в их доме, уже видел созревшую красавицу, которая поглядывала на него с интересом, а он, как говорится, не стал толочь воду в ступе, решил приударить.
И тут этот отказ Надежды после многообещающего вечера в клубе! Он разбудил «тараканов» в его голове. Человек мнительный, чрезмерное внимание он придавал тону общения, мимике людей, с которыми приходилось общаться, при этом сам иногда забывался и мог быть некорректно фамильярным и грубым. Как-то незаметно он даже самонадеянно стал себя считать опытным физиономистом. А в злых раздумьях о причинах резкого отказа Надежды и в болезненном ковыряние в себе в поисках ответа на это, как-то бочком, поверх его раздумий, засвербила и мысль о Сафроне, который неожиданно вошёл в круг его интересов.
 

  Она противно зудела на задворках подсознания, как гуд проводов линий электропередач. Хотя ничего ещё особенного не произошло, а кандидатуру Сафрона можно было откинуть из списка соперников, — ведь он вот-вот должен  уехать, — он, тем не менее, оценил его, как потенциального соперника, что посеяло очередную тревогу.
Он вообще слишком много тревожился за то, чему большинство людей не придаёт значения. Человек может обыграть компьютер в шахматы, но ни компьютер, ни человек не может угадать самое близкое будущее в движении времени. Вот это будущее-то и волновало Матвея, мучило, он проживал быстро исчезающее скучное настоящее в дурацких грёзах: он просто клерк без перспектив, без состояния и своего жилья, наёмный работник, которому скоро тридцать. В этой ситуации он не нашёл ничего лучшего, — после того, как раза три крупно выиграл в подпольном казино, — попытаться обрести любовь Фортуны. Он неумолимо скатывался в яму, которая всегда ожидает людей мнительных и бесхребетных.

   Репутацией он дорожил. Живя тайной жизнью, болезненно охраняя от чужих глаз личную жизнь, отца он считал неудачником и склочником, сводную сестру занудой. Мать любил, но знал, что она разделяет мнение мужа о нём, хотя никогда вслух не поддерживала эскапад отца в его адрес в силу своего мягкого примиренческого характера.
В ночь, когда он ушёл из дома, а Саша беседовал в его комнате с Сафроном, он поехал в свою мужскую компанию играть в карты, хотя до этого не собирался этого делать. Там-то ему в разгар игры и позвонила Клавдия Дмитриевна. Разговора о сумме дара Сафрону она до сих пор ещё не заводила, но в этот раз сказала, что определилась с суммой пожертвования, совершенно огорошив его.
 

 Всё это время пока он занимался делом Сафрона, подспудно он болезненно размышлял о том, какой примерно будет эта награда и его предположения никогда не поднимались до миллиона рублей. Ему думалось, что даже миллион слишком уж большая награда человеку, которого Клавдия Дмитриевна никогда не видела. В конце концов, он стал думать, что и тысяч семьсот слишком много для такого случая, и остановился в своих беспокойных маразматических-математических выкладках о чужих деньгах, на полумиллионе, посчитав, что это было бы куда ни шло, хотя тоже многовато. Но четыре миллиона рублей Сафрону?! Такая щедрость виделись ему крайним расточительством, невероятным безрассудным альтруизмом, даже пришла мысль о старческом слабоумии Клавдии Дмитриевны. «За что?», — расстроено, негодовал он в тот вечер, будто его самого лишили законного наследства. На этот звонок Клавдии Дмитриевны он свалил и свой карточный проигрыш в этот вечер. Когда, казалось, пришла выигрышная карта, он весь в раздражённых думах об этих деньгах потерял бдительность, проиграл двести долларов и с горя выпил лишнего. Сейчас Сафрон, не сделавший ему ничего дурного, был ему неприятен, и скрыть эту неприязнь, ему не удавалось.
До самого офиса они ехали молча, попали в пробку, Матвей сквозь зубы ругался, ни разу не взглянув на Сафрона.



* * *
  Офис был на Петроградской стороне в доме дореволюционной постройки, о чём сообщала доска на фасаде. Они поднялись по отполированной за век миллионами ног парадной лестнице на второй этаж. В холле, за огороженной стеклом стойкой для посетителей, их радушно поприветствовала красивая и ухоженная немолодая секретарша, Матвей хмуро кивнул ей. В большой комнате за рабочими столами у мониторов сидела четвёрка молодых ребят, они привстали, поздоровались. Бросив им коротко: «Привет», Матвей отпёр ключом кабинет и пригласил Сафрона. Быстро просмотрев какие-то бумаги,  несколько минут он задумчиво смотрел в окно, тяжело вздохнув, повернулся к Сафрону. Заговорил как-то раздельно, ломая предложения многоточиями.
 —Мне вчера звонила Клавдия Дмитриевна … просила сегодня всё закончить … к одиннадцати подъедет наш нотариус, поедем к Головчиным…
Он приостановился, опять глянул в бумаги и отодвинул их в сторону.
 — Вообщем, там и оформим дарственную. Ещё вопрос… она может сделать это живыми деньгами, или другим способом, по твоему желанию, например, переводом на карту, можно в обеих комбинациях… впрочем, тебе решать…
Сафрон рассеянно глянул на него, он сейчас с тоской думал об очередном долгом вечере с Матвеем во взрывоопасном кругу семьи Голубятниковых.
— Каких денег?
Матвей передвинул коробку со штампами и печатями, бросив скучным голосом, отводя взгляд в сторону:
 — Могу тебя поздравить, ты стал миллионером, Клавдия Дмитриевна презентует тебе четыре миллиона рублей.
Он ожидал от Сафрона восторга, всплеска эмоций, но вместо этого испугался его вида:  Сафрон побелел, запинаясь, оторопело проговорив:
 

 —Четыре миллиона рублей? Зачем?! Они мне не к чему. Такие бешеные деньги, они очень пригодятся девочкам Тамары Мурадовны. Нет, нет, я очень рад, что нашёл пусть и не кровную, но сестру моей бабушки, она часть истории моей семьи, меня приняли в их дом, как родного, я вообще, Матвей, не думал о деньгах, видел просто некий символический акт дружелюбия. Нет, нет, нет, я не могу принять такие деньги! Я Клавдию Дмитриевну полюбил, как мать, но эта щедрость излишня, хотя и уверен, что даётся от сердца. Нет, нет, нет…
 —Дело твоё, — сухо бросил Матвей с быстро мелькнувшей мыслью: «Да не хитрец ли ты великий, не Тартюф ли? Как же пылко и быстро восточный гость выдал благородный ответ!»
 —Дело твоё, — повторил он, — но поехать к Головчиным нам придётся, Клавдии Дмитриевне и предъявишь свои пожелания. Ей виднее, она решит, как быть, а вот и наш нотариус.


  В кабинет вошёл пожилой мужчина с военной выправкой.
 —Здравия желаю, — бросил он весело и крепко пожал руки Матвею и Сафрону, — едем?
Усевшись на переднее сиденье, пристроив свой пухлый портфель на колени, весь путь он рассказывал анекдоты, сам же первый и хохотал, Матвей коротко и принуждённо смеялся. В доме Клавдии Дмитриевны нотариус галантно поцеловал руку Тамаре Мурадовне, перед Клавдией Дмитриевной, склонив лысеющую голову, расшаркался в любезностях. Наде и Любе бросил воздушный поцелуй, воскликнув: «Афродита и Елена прекрасная!»


  Клавдия Дмитриевна, усмехаясь, остановила его.
 —Алексеич, старый ловелас, не трещи, давай делом займёмся, а ты, Сафрон, посиди пока с девочками, мы с этим старым лисом и Мотей посекретничаем.
Сафрон смущённо присел на диван, откинул волосы назад, в этот раз он оставил свой берет в прихожей. Тамара Мурадовна покатила коляску с матерью в её комнату, а Матвей, прежде чем войти за ними, что-то шепнул нотариусу на ухо, тот изумлённо обернулся к Сафрону, вытаращив глаза. Сафрон только собрался ответить на вопрос Любы о том, где он успел побывать в Питере, как Матвей и нотариус буквально вылетели из комнаты Клавдии Дмитриевны, а за ними сразу же выкатилась она сама, осипшим голосом сказав:
 — Сафрон, зайди ко мне, пожалуйста.
Сафрон растерянно встал, прошёл мимо переминающихся Матвея и нотариуса и вошёл в комнату. Ласково глянув на него, Тамара Мурадовна сразу же вышла и прикрыла дверь.


  Клавдия Дмитриевна плакала. Сафрон не знал, куда себя деть, сквозь слёзы она говорила, вытирая глаза платком:
 — Сафрон, Сафрон, Сафрон, неужели ты подумал, что богатая старушенция решила таким образом откупиться от греха перед бедным мальчиком?
Краснея, Сафрон привстал с кресла, открыл, было, рот, но она остановила его, подняв руку:
 —Да разве ж деньгами откупишься от содеянного греха? Я давно уже поняла, что в вине человека уже заложена расплата. Может быть смерть моего мальчика… о, Господи прости… да, я не бедная вдова с двумя лептами пожертвований, но и она, наверное, была не без греха, ведь все мы люди. Но Христос её возвысил над богачами-фарисеями за поступок, за движение сердца, за веру, понимаешь? Это, конечно, вопрос вопросов: можно ли одним добрым поступком стереть старый проступок? У Господа другие расчёты де;бета и кре;дита поступков людей — он самый строгий ревизор и им давно выведено, что нет безгрешных людей. Над математикой, в переводе грехов и добродетельных дел в цифры, он посмеётся. Он не бухгалтер, душевед, а я надеюсь, что он видит движение моей души и сердца, надеюсь на его милость. Но, Сафрон, Сафрон, не из поступков ли состоит вся жизнь человека?! Пожалуйста, не суди меня, ты добрый парень, я тебя в первый же день выглядела, ты сердце моё обрадовал, надежду дал. Я скоро свижусь с Тамарочкой, Панечкой, Игорем с его отчимом, твоей мамой, Филом и расскажу им, какой у них прекрасный продолжатель рода живёт на земле. Знаю, что все они сейчас видят нас и радуется. Пусть тебя не волнует мое и наше благосостояние, уверена, что это первое, о чём ты подумал по скромности своей и неприхотливости. С этим у нас, слава Богу, всё в порядке, девочки и их мать отмечены в моём завещании и юридически защищены. И неужели ты будешь отрицать слова Господа: кто плохо сеет, тот и пожнёт плохо?
Сафрон со слезами на глазах ломал пальцы, опустив голову.


   —Или эти: если брат или сестра наги и не имеют дневного пропитания, кто-нибудь из вас скажет им: «Идите с миром, грейтесь и питайтесь», но не даст им потребного для тела, что пользы? Однажды я сделала вид, что не знаю этого, хотя и понимала суть высказывания. Сейчас я всё делаю в трезвом уме и здравом рассудке, ты же не считаешь меня выжившей из ума рухлядью?
Сафрон вскочил, обнял её, она гладила его по голове. Отодвинув, улыбнулась:


   —Позови Матвея с этим старым сквалыгой, Тамарочку и девочек.
В течение часа все формальности были окончены, Сафрон с красным лицом, серьёзный Матвей и нотариус с довольным видом сытого кота вышли в гостиную. Тамара Мурадовна выкатила мать и предложила всем отобедать. Нотариус отказался, сославшись на занятость, ещё раз бросив воздушный поцелуй, весело прыснувшим девушкам, Матвей попросил кофе, присел на диван рядом с Надеждой. Кофе пили все кроме Любы, поёрзав, она бросила хитрый взгляд на Сафрона, ушла, вернувшись с гитарой, уселась на диван, с независимым видом перебирая струны.


 Сафрон приходил в себя, Матвей сидел рядом с Надеждой, вдыхая запах её духов, волновался, и неожиданно заметив, как она смотрит на Сафрона, напрягся. Отпивая кофе и дежурно улыбаясь, он стал искоса посматривать на неё и Сафрона, и вскоре перестал сомневаться в том, что Надежда старается привлечь его внимание. Ему стало жарко и душно, нервным движением он ослабил галстук, а Люба, брякнув по струнам, раздражённо воскликнула:
 —Почему, эта чёртова гитара расстраивается, не могу понять. Сафрон, вы говорили, что играете, не могли бы вы подстроить эту балалайку?
 —А у вас нет тюнера?
 —А что это такое?
 —Приспособление для быстрой подстройки гитары.
 —У меня не только тюнера, но и слуха нет, по всему, — сказала Люба, а Клавдия Дмитриевна, хитро усмехнулась.
 —Вода камень точит, Любаня, да?


  Люба покраснела. Все, кроме Матвея и Сафрона, рассмеялись, поняв её пассаж в адрес Любы, которая уже не раз яростно и обиженно утверждала, что Сафрон похвальбун, на гитаре играть не умеет, что она непременно при случае это проверит.
В минуту Сафрон настроил гитару, пробежался по струнам красивым пассажем, похвалил гитару, порекомендовал Любе для комфортной игры поменять струны на новые и более тонкие и передал гитару растерявшейся Любе. Но и тут она не успокоилась, сказав:
— Сыграйте же что-нибудь.
— Почему бы нет, — принял он от неё гитару, — сыграю. Очень люблю мелодию «Облака» французского музыканта Джанго Рейнхарта. Этот был уникум, основатель направления «Цыганский джаз». Потеряв в детстве пальцы при пожаре, остался с тремя пальцами на левой руке и добился мирового признания.
Красивая мелодия поплыла, как облака под небом. Части мелодии менялись тональностью, мажорная часть переходила в минорную, синкопы толчками гнали облака по небу. Компания слушала, заворожено, Люба кусала ногти. Когда Сафрон взял последний аккорд, на некоторое время зависший в воздухе, Тамара Мурадовна зааплодировала, с возгласом: «Браво, браво, это, правда, как движение облаков плывёт мелодия!» Клавдия Дмитриева умилённо покачивала головой, промакивая глаза платком, а после женщины, глядя на зардевшуюся Любу, расхохотались. Сафрон удивлённо окинул женщин взглядом, не понимая смысла их внезапного веселья. А Матвей мрачнел, он наблюдал за Надеждой во время пения Сафрона и видел в её глазах мление и восторг.
 

  —Я была не права, бабушка, — выкрикнула Люба со слезами на глазах — имею я право на ошибку?
 —Имеешь, имеешь, стрекоза, — сказала Клавдия Дмитриевна, — ты моя умница, всегда признаёшь свои ошибки, не то, что некоторые. Сафрон, ларчик просто открывается. Любаша была обижена на тебя, за то, что ты в прошлый раз не стал играть на гитаре, посчитав тебя гордецом и хвастуном.
 — Бабушка! — стукнула по столу кулаком Люба.
 — Стрекоза, успокойся. А спой-ка, Сафрон, ты же поёшь, наверное, — попросила Клавдия Дмитриевна, Тамара Мурадовна рассмеялась:
 — Сафрон, а вы можете, что-нибудь спеть наше, бакинское?
 — Конечно. Хотите я спою замечательную азербайджанскую народную песню «Тутовое дерево?»


  Клавдия Дмитриевна возбуждённо зааплодировала.
 —Это была любимая песня моего мужа, он часто её напевал
Сафрон подтянул колок, обвёл всех глазами, сыграл красивое восточное вступление и запел. Не дыша, компания, слушала его, Клавдия Дмитриевна вытирала глаза платком, Тамара Мурадовна, покачивала головой в такт песни, тихо подпевая, девушки не сводили с Сафрона глаз, а Матвей уже кипел от того, что Надежда открыто не сводит восхищённых глаз с Сафрона. Мгновенное закипание дурной завистливой крови чуть не подкинуло его. Сразу же за последним аккордом песни, не допив кофе, он резко вскочил и быстро проговорил, деловито глянув на наручные часы:
 —Прошу прощения у всех, но в офисе у меня не закончено дело, к четырём подойдёт клиент.


  Все посмотрели на него с удивлением, это было совсем не похоже на всегда тактичного Матвея и выглядело странно. Сафрон смотрел на него пристально, нервно смахивая с тыльной стороны ладони несуществующий волосок, такое у него возникло неприятное ощущение. Пытливо на Матвея смотрела и Тамара Мурадовна, она внимательно наблюдала за реакцией девушек и Матвея во время исполнения песни Сафроном. Ещё раньше она замечала, что её влюбчивая дочь, что называется, стала «неровно дышать» к Матвею, знала она и о свидании дочери с Матвеем, дочь ей об этом сама сказала. Ругать её она не стала, но призадумалась.
С Надей с юности были проблемы. В пятнадцать девочка связалась с компанией готов, отбивать её пришлось долго и нервно, после влюбилась в парня гораздо старше себя и хотела с ним сбежать. Видела Тамара Мурадовна и сейчас, что Надя уж очень откровенно и влюблёно посматривает на Сафрона, забыв про Матвея. И, конечно же, она точнее всех дала определение резкому уходу Матвея. Определение было точным — ревность. Но не заметила она того, что и стрекоза Люба тоже смотрит на гостя сейчас как-то особо, совсем не по-детски.


  А Клавдия Дмитриевна, посмотрев на Матвея непонимающе и удивлённо, ласково сказала:
 — Спасибо, дорогой Мотя, за хорошую работу, за мной премия.
Коротко склонив голову, Матвей бросил многозначительный взгляд на Надежду и ушёл. Быстро, почти сбегая с лестницы, он злобно бормотал:
 —Мотя! Будто собачкой зовут. Че Гевара, музыкант, блин, миллионер, фрукт бакинский. Ненавижу, ненавижу дохляка, а не идиот ли он? Что-то много в нём странных рассуждений. И эта дура… павой выступала, хвост распушила перед ним…дура, дура, дура.
 — Ох, и потешил, земляк, ох, потешил. Люба, не грызи ногти, — говорила Клавдия Дмитриевна, когда за Матвеем закрылась дверь.
Люба, поёрзав, спросила Сафрона:
 — А вы можете играть «Blackbirds» Пола Маккартни? Я пыталась подобрать, но что-то не получается…


  Сафрон без слов коротко проиграл аккомпанемент песни. Люба восторженно воскликнула:
 —Здорово! И оказывается не так сложно.
 —Я и сам не стал доверять своему слуху, доверился Ютубу, великая вещь интернет. Напишите в поиске «Как играть Blackbirds?», можно на русском, и вам выставят с десяток гитаристов, которые всё объяснят и покажут, как точно это играется, всё разжуют.
 —Не знала. Сегодня же посмотрю, — обрадовалась Люба.
Наконец и Надежда открыла рот.
 — Сафрон, а как вам город? Много уже видели?
 —То, что видел, я бы обозначил словами молчаливое величие веков. Я хочу побродить по старым улицам, по которым ходили Пушкин, Достоевский, Ахматова, Блок, Гумилёв. Ну и музеи, хочу всё посмотреть, если получится. И ещё, о людях, — он рассмеялся, — глядя на толпы прохожих в голове возникло название картинки — люди в чёрном.
— Весна, холодно. Всё летом изменится, скоро все разденутся, чтобы показать свои татушки, — рассмеялась Люба, — а давайте мы с Надей составим вам компанию? Мы-то город хорошо знаем.
 —Давайте, созвонимся, я с удовольствием доверюсь таким гидам, — сразу согласился Сафрон.
 —А ВК у вас есть страница? — осторожно спросила, покраснев, Надежда и мать внимательно на неё посмотрела.
 —Есть. Под своей фамилией и с фотографией. Заходите, с удовольствием приму вас в друзья, — Сафрон встал, — Спасибо за всё, я вас всех люблю. Сейчас хочу сделать кое-какие покупки, устроить Голубятниковым небольшой праздник, я им очень благодарен за приют и тепло. Замечательные люди, а Сашка просто прелесть.
 —Передавайте ему от нас привет, — сказала Люба.


  Сафрон подошёл к Клавдии Дмитриевны, она поцеловала его в лоб, погладив по спине, Тамара Мурадовна приобняла, сказала, чтобы заходил к ним чаще.
Когда он шёл к двери, ему пришлось остановиться: в гостиную вошёл Иван Панкратович. Осклабившись, оголяя крупные белые зубы, он стиснул ему руку.
 —Поздравляю, поздравляю, м-мм, на пользу, на пользу, Сафрон, величаю твою благодетельницу, хе-хе.
 —Вечно юную фею, ты хотел сказать, — буркнула Клавдия Дмитриевна
 

  Иван Панкратович панибратски хлопнул Сафрона по плечу.
 — Молодость, молодость. Мне бы твою молодость и таких благодетелей, как моя тёщенька, на жизненном пути. Ан, нет, служба, совдеповская невинность, перекрёстки, горы, овраги, сплошной марш-бросок.
Сафрон не знал, что на это сказать, засмущался, чувствуя наигранность, приправленную ядовитостью и лукавством, хотя лицо Ивана Панкратовича и выражало добродушие.


  Ничего не оставалось, как попрощаться, помахав компании рукой. На улице он позвонил Дане. Коротко рассказал обо всех перипетиях дня, сказал, что возможно на днях вышлет ей денег. Она всё переспрашивала, плакала, благодарила Богородицу, но семиминутный разговор с мобильника на домашний телефон съел все деньги.
Встретив его с пакетами из Ленты, Ольга Николаевна принялась мягко его журить за то, что он тратиться, а он, рассмеявшись, сказал, что он теперь миллионер и может себе многое позволить. Вышедший в прихожую с овчаркой трезвый Сергей Андреевич слышал это. Взяв его под руку, привёл в комнату и усадил за стол. Ольга Николаевна споро организовала закуску, отрывая бутылку вина, которую купил Сафрон.

   Сергей Андреевич говорил:
 — Оля мне рассказала о цели твоего вояжа в Питер. Ну-ка, ну-ка, расскажи, как можно в Питере за пару-тройку дней стать миллионером.
Он отпил вина и замолчал, Ольга Николаевна попробовала вино, похвалила и тоже замолчала. Повисла неловкая пауза. О том, какое наследство он получил, они тактично не спрашивали, но Сафрон понимал, что им хотелось бы это узнать и рассмеялся.
 —Я таких денег никогда в руках не держал — целых четыре миллиона, правда, не долларов, а рублей.


   Супруги быстро переглянулись, Ольга Николаевна всплеснула руками и захлопала, а Сергей Андреевич, крякнул:
 —Да, не оскудеет рука дающего. Редкость, редкость большая в наши времена, руки всё больше загребущие, родства непомнящие. Поздравляю, рад благой вести. И, Сафрон, пожалуйста, аккуратней, аккуратней, не покупайся на имперский глянец Северной столицы, прилипал к твоим миллионам найдётся немало. Всё те же люди в Питере, как и двести лет назад, читал же ты классиков, они любили такое описывать. Жив и даже очень жив девиз «На халяву и уксус сладок» Когда домой собираешься?


  Ольга Николаевна посмотрела на мужа с укором, а он быстро поправился:
 —Нет, нет, не подумай чего, ты нам не обуза, а Сашка только о тебе и говорит, глаза у детей видят сразу то, что взрослые олухи разжёвывать начинают, чтобы понять…
Он прервался и погладил Карацюпу.
—  И собаки человека видят.
 —И я вас полюбил сразу! — воскликнул Сафрон. — Вы такие хорошие люди! Я не знаю ещё, когда поеду домой, кажется, ещё какие-то формальности остались. Очень хочется в Эрмитаже побывать, в других музеях, в Исаакиевском и Казанском соборе, в квартире Фёдора Михайловича Достоевского, ох, мне много чего хочется увидеть.
 —А дела твои Матвей вёл? — неожиданно спросил Сергей Андреевич, потирая висок и глядя в стол.


  Сафрон смешался. Вопрос показался ему странным, ведь в семье должны были знать, что его делами занимается Матвей. Уже успев немного окунуться в неладную атмосферу отношений отца и сына, в их, видимо, давнюю распрю, он решил, что Сергея Андреевича, наверное, интересует, как справляется с работой его сын и какого он мнения о Матвее. И хотя ему тут же вспомнилось постное выражение лица Матвея, его тон, с каким он сообщил ему о сумме дарения, он мягко ответил:
 

— О, прекрасный специалист, что называется, человек на своём месте. В семье Головчиных его принимают как родного, ценят, на работе уважают.
 —Не место красит человека, а человек красит место, говорили советские юмористы о малярах, — принуждённо рассмеялся Сергей Андреевич, — сейчас, к сожалению, человека красит место.
Ольга Николаевна посмотрела на мужа и обиженно поджала губы. Саша в эту ночь ночевал у Геры. Сафрон почти сразу заснул. Проснулся под утро от шума: пьяный Матвей, ругаясь, топтался ногами по спущенным брюкам, пытаясь их снять, на кровать свалился в рубашке.