Как я на Привозе джинсы покупал

Туристическая сфера в СССР была на удивление живой и по-своему щедрой — советское государство старалось показать людям всю необъятность своей земли. По предприятиям расходились путёвки — можно было поехать на Кавказ, в Прибалтику, на Байкал или в Среднюю Азию, — и каждый маршрут звучал как обещание чуда.

За границу тоже ездили, но по особым правилам: в основном в страны социалистического лагеря, где всё было привычно и спокойно, будто тот же Союз, только с другим пейзажем за окном. А для самых везучих, для тех, кому улыбалась фортуна и кто числился в списках «надёжных», открывались и капстраны, но только дружественные. Индия, например: далёкая, яркая, с запахами специй, с мелодичными песнями, она казалась почти сказочной.

Мне и моему брату повезло. Нам выпал круиз на теплоходе по маршруту Киев — Одесса — Киев. В те годы путёвки распространяли через предприятия, и стоили они по тем временам немало — шестьсот рублей на человека. Сумма серьёзная, больше трёх месячных зарплат хорошего специалиста. Правда, половину оплачивал профсоюз, и всё равно это была роскошь. Зато в стоимость входило всё: и перелёт, и сам круиз, и экскурсии, и даже питание; жизнь на эти дни становилась проще: туристическая организация брала на себя все заботы, чтобы ты просто смотрел в окно и радовался.

Брат тогда работал на золотоизвлекательной фабрике. Там платили достойно, и он мог себе позволить такую поездку, поэтому решил взять меня с собой. Мне было тринадцать — возраст, когда мир кажется огромным, а каждое приключение — настоящим подвигом.

Как ни странно, я даже возражал против этой поездки, говорил брату, что это дорого, платить за меня такие деньги, но он настоял, отвечая мне уверенно: «Один раз живём, деньги я заработаю, не переживай», — ему тогда было двадцать три года.

В ту поездку по области набралось человек двадцать — небольшая, но дружная компания. А я был самым младшим среди них, смотрел на всё широко распахнутыми глазами, стараясь не пропустить ни одной детали.

Жили мы почти в самом центре Киева, в гостинице «Славутич». Из окон открывался вид на Днепр — широкий, величавый, отливающий блеском глади под солнцем. За эти три дня мы обошли и объездили едва ли не весь центр Киева и его пригороды. Экскурсии сменялись прогулками, рассказы гида — нашими собственными открытиями: мы находили тихие дворики, любовались куполами, замирали у памятников, впитывая каждую мелочь. Киев мне тогда очень понравился, я поставил его для себя на второе место, сразу после Ленинграда, который уже успел запасть в душу своей строгой красотой.

Наконец, когда самые интересные места были осмотрены, наш белоснежный теплоход «Ленин» отчалил от причала. Он плавно развернулся, будто пробуя воду, и пошёл вниз по Днепру, в сторону Одессы. Для меня это было одно из самых запоминающихся событий в детстве. Позже, уже во взрослом возрасте, я не раз бывал в круизах — и по рекам и озёрам России, и за рубежом, объездил немало маршрутов, видел разные берега и рассветы. Но тот детский круиз я вспоминал особенно часто: в нём было что-то особенное, какая-то чистая, ничем не замутнённая радость открытия.

Каждый день мы проходили мимо новых городов УССР, и в каждом была своя экскурсия — это были типичные советские города, конечно, со своей изюминкой, но всё же во многом с утерянным историческим центром. Только Одесса и Киев на моём маршруте стояли особняком. В центре этих городов можно было по-настоящему прочувствовать историю нашей страны. А на самом теплоходе жизнь кипела без остановки: тут устраивали киносеансы, гремели концерты, проходили конкурсы вроде «Мисс круиз» и «Мистер круиз». Всё это было невероятно интересно и ловко заполняло свободное время, не давая скучать ни минуты. Так, между экскурсиями, фильмами и конкурсами, мы постепенно подходили к Одессе — к городу, где и случилась та самая история.

В Одессе нам предстояло провести два дня, а потом теплоход должен был отправиться в обратный путь. В первый день всё шло по привычному распорядку: утренняя экскурсия, а вечером — культурная программа. На некоторые мероприятия можно было купить билет — например, сходить на оперу или оперетту. Сразу после завтрака к нам подошла сопровождающая группы и предложила на выбор разные вечерние события, помимо основных экскурсий. Она перечисляла варианты, мы вечером решили сходить на оперетту: тогда она для нас была более понятной, чем опера.

На второй день у нас было свободное время. Большинство туристов решили поехать на пляж: погода манила, и идея поваляться на песке, искупаться в море казалась самой правильной. Но у нас с братом были другие планы. Ещё перед отъездом он отложил двести рублей специально на покупку джинсов — мечтал о них давно, и эта поездка казалась ему лучшим шансом их раздобыть.

За время путешествия наша группа, особенно мужская её часть, стала удивительно дружной и сплочённой. Взрослые мужчины каждый вечер собирались в баре или ресторане теплохода, разговаривали, вспоминали истории, смеялись над шутками, которые понимали только они. Поэтому, когда мы с братом решили в этот день отделиться от коллектива и пойти по своим делам, это вызвало лёгкое удивление.

— Мы с утра все на пляж. Серёга, ты с нами? — хлопнув Серёгу по плечу, хрипловатым голосом произнёс дядя Вова.
Серёга чуть поморщился, будто решал сложную задачу, и покачал головой:
— Нет, мы сегодня с Димкой на «Привоз». Джинсы поедем покупать. Тут говорят, можно купить настоящую «фирму» и недорого.
Дядя Вова приподнял брови, сдвинул кепку на затылок и хмыкнул:
— Это сколько — недорого?
— Ну… рублей за сто шестьдесят — двести. Но зато настоящие! — Серёга говорил быстро, с азартом, будто сам себя уговаривал, что затея хорошая. — Одесса — портовый город, сюда много разного фирменного товара привозят.

Я слушал и чувствовал, как внутри шевелится и восторг, и тревога: сто шестьдесят рублей — это зарплата моей мамы. Но если правда фирменные…

Дядя Вова прищурился, потом вдруг широко улыбнулся и, подмигнув мне правым глазом, протянул:
— Смотри, кирпич вместо джинсов не купи. Здесь такие шутки блатные любят!

Серёга замер, он уставился на дядю Вову так, будто тот заговорил на иностранном языке:
— Как это — кирпич?

Дядя Вова чуть наклонил голову, голос стал тише, но в нём появилась та самая серьёзность, которая заставляет слушать:
— Да очень просто. Идёшь по городу, а к тебе подходит паренёк лет семи-десяти и предлагает купить кирпич за десять рублей. Если ты его посылаешь куда подальше, из-за угла выходит кодла с перьями и говорит, что ты обижаешь маленьких детей. Начинает настоятельно просить, чтобы ты купил кирпич. Если жить хочешь — купишь. На «Привозе», особенно в выходные, много карманников и мошенников. Так что в Одессе надо быть очень осторожными.

Мы с Серёгой переглянулись. У меня внутри всё похолодело: картинка сложилась слишком ярко — узкие проулки, кодла с ножами, требующая денег, пацан с кирпичом. Серёга задумался, но желание купить фирменные джинсы оказалось сильнее, поэтому отказываться от своих намерений он не стал. Он решил разработать план безопасной покупки.

Сергей внимательно смотрел на меня, одновременно пытаясь сгенерировать идеи для нашего визита на «Привоз». В его взгляде читалась привычная деловитость; в этот момент для нас рынок стал не просто торговой точкой, где торгуют овощами и старыми вещами, а местом, где будет проходить настоящая спецоперация, к которой нужно подойти со всей серьёзностью.

— Двести рублей я отдам тебе, ты положи их в карман, но руку из кармана не вытаскивай, сожми деньги в кулак; даже если случайно вытащишь, деньги должны оставаться у тебя в кулаке. Понял?
— Да, — выдохнул я, стараясь говорить твёрдо, как взрослый, хотя внутри всё дрожало от волнения.

Он дал мне две купюры по сто рублей. Я повертел их в пальцах — бумажные, новые, хрустящие, как будто только из типографии. У меня, тринадцатилетнего подростка, таких денег никогда не было. Да что там — не было, я такую сумму даже в руках не держал. Поэтому к этому поручению я отнёсся очень ответственно. Сделал всё так, как сказал брат: сунул в карман шорт, тут же сжал в кулак, будто боялся, что деньги сами выскользнут, если я хоть на секунду ослаблю хватку. И даже когда шёл, старался не дёргать рукой, чтобы не выдать, сколько у меня там спрятано.

— Я у себя оставлю рублей пятьдесят, может, какую-нибудь мелочь купим на рынке, — бросил Сергей, надевая футболку. — Главное — не теряйся. Держись рядом, и если кто подойдёт, сразу ко мне.

Я кивнул, хотя и так знал: ни на шаг от него не отойду. «Привоз» я никогда не видел даже на картинках. Он представлялся мне как восточный базар — шумный, пёстрый, будто отдельный мир, где все кричат, торгуются, размахивают руками. Для меня это было настоящее приключение, только без радости: в нём чувствовалась взрослая, колючая серьёзность и реальный риск.

Мы сошли с теплохода, и в грудь ворвался портовый воздух. В нём сплетались солоноватый дух моря и тяжёлый запах машинного масла. Мы прошли сквозь зал морского вокзала — там почти никого не было: туристы редко заходили на вокзал, сразу направляясь в город. А потом поднялись вверх по Потёмкинской лестнице. Наверху стояли фотографы, то и дело предлагавшие запечатлеть себя на фоне моря, Потёмкинской лестницы, порта и статуи Дюка. Мы прошли чуть дальше, оглядываясь в поисках свободного такси. И наконец, метрах в ста, мелькнуло знакомое: жёлтая «Волга» с зелёным огоньком.

Брат махнул рукой — резко, по-свойски. Машина плавно притормозила у обочины.

— Шеф, нам до «Привоза»! — бросил брат, чуть наклонившись к приоткрытому окну.
Таксист улыбнулся — не дежурно, а искренне: видно, ему и правда было приятно это «шеф»; в этом слове прозвучало то самое уважение, которого порой так не хватает в будничной гонке.

— Раз ты меня «шефом» называешь, с уважением, — кивнул он, чуть приподняв кепку, — я тебя довезу по самой короткой дороге! Садитесь.

Мы нырнули в салон, пахнущий кожей, бензином и старой полиролью. Мотор ровно зарычал, «Волга» рванула вперёд, и ветер ворвался в приоткрытое окно, трепля волосы и лаская наши загорелые лица. Город мелькал за стеклом: вывески, прохожие, трамваи — всё сливалось в одну стремительную ленту.

До «Привоза» домчались будто на одном дыхании — так быстро, что даже не успели толком поговорить. Когда остановились, на счётчике светилось примерно рубль семьдесят. Брат, не раздумывая, по-гусарски отсчитал два рубля и протянул водителю.
— Сдачи не надо.
Таксист кивнул — просто, без лишних слов.

Утро на «Привозе» было особенным — будто рынок ещё не проснулся окончательно, не набрался той оглушающей суеты, что накрывает его к полудню. Мы приехали в будний день, и покупателей пока было немного — так, редкие прохожие, хозяйки с авоськами, с десяток неторопливых зевак. Но торговые прилавки уже стояли во всей красе: горы овощей, фруктов, связки зелени — всё яркое, сочное, свежее. Воздух был напоён смесью сладких ароматов фруктов, терпкого запаха лука и чего-то неуловимо рыночного, вечного.

Мы неспешно шли по рядам, вглядываясь в каждый прилавок, прислушиваясь к голосам торговцев. Но джинсы нигде не мелькали, никто не зазывал, не предлагал «настоящую фирму недорого». Казалось, будто этот товар тут и не водился вовсе.

И вдруг, минут через пять, словно по невидимой команде, со всех сторон разом понеслись голоса, перекрывая друг друга: — Очки! Футболки! Очки! Футболки!

Звучало это почти как ритм, как городской напев, в котором сливались десятки голосов в один сплошной, настойчивый гул.

Сергей остановился, вглядываясь в эту какофонию, и наконец заметил женщину, которая кричала громче всех. Черноволосая, смуглолицая, в длинном цветастом платье, с сумкой на плече, она будто сама была частью этой рыночной стихии. На вид ей было не больше тридцати, и что-то в её облике, в резких, уверенных движениях, в том, как она держала пространство вокруг себя, напоминало цыганку.

— Джинсы у вас есть? — чуть слышно спросил Сергей, будто стесняясь нарушить этот устоявшийся порядок вещей.
Женщина удивлённо посмотрела на него, будто он спросил что-то совершенно нелепое.
— Сегодня четверг, продаём очки и футболки, — отрезала она, но тут же смягчилась, чуть наклонив голову. — За джинсами завтра приходи!
— Интересно, вы что, по расписанию торгуете? — не удержался Сергей.
— Конечно, а ты не знаешь? — она усмехнулась, будто раскрыла ему великую тайну. — Не местный, что ли?

Сергей не стал отвечать на этот вопрос. На несколько секунд он замер, будто взвешивая в голове все «за» и «против», а потом тихо, почти про себя, произнёс: — Я завтра не могу, мы сегодня ночью уезжаем.

Женщина на мгновение замолчала, оценивающе посмотрела на Сергея и продолжила разговор:
— Ну, купи хотя бы очки и футболку, смотри — настоящая фирма! Италия!

Она ловко вытащила из своей сумки целую гору очков: зеркальные линзы, разные формы, яркие оправы, на краю левой линзы у каждой пары — круглые этикетки, будто знак подлинности. Сергей задержал взгляд на одних — в тонкой оправе, с чуть затемнёнными стёклами.
Цыганка тут же ухватилась за этот взгляд: — Вот эти, да? Отличные, как у Челентано!

Она назвала цену. Сергей чуть нахмурился, прикинул в уме, а потом спокойно, но твёрдо предложил на пять рублей меньше.

Женщина прищурилась, как будто делает нам большое одолжение: — Ладно, уступлю два рубля. Но только потому, что лицо у тебя хорошее.

Сергей кивнул, понимая, что это обычный прием торговки, а комплимент — отсчитал оговоренную сумму и отдал деньги. Женщина быстро спрятала купюры в карман платья и, сунув очки в небольшой бумажный пакет, протянула его Сергею.

К этому моменту подошла еще женщина, она пошарилась у себя в сумке и достала футболки, разложила на прилавке.

— Смотри, ещё футболки есть! Все из-за границы! — громко, с привычной рыночной напористостью проговорила она, будто сама верила в эту легенду про заграницу.
Серегу и правда зацепила одна: тёмно-синяя, с какой-то надписью на английском на груди. Он потянулся, потрогал ткань — плотная, не рыхлая, не расползётся после первой стирки.

— Сколько стоит? — спросил он, уже почти решив, что возьмёт.
— Десять рублей штука, — отрезала женщина, но тут же смягчилась, заметив его заинтересованный взгляд. — Хорошая вещь, не пожалеешь!

Сергей молча отсчитал десять рублей и отдал ей. Женщина быстро схватила купюру, сунула в карман и, едва кивнув, тут же переключилась на следующего потенциального покупателя — рынок не терпел заминок.

А Серега, прижимая к себе футболку, снова повернулся к первой торговке — черноволосой, в цветастом платье.
— Слушай, красивая, мне очень нужны джинсы. Может, подскажешь, к кому обратиться? — в его голосе было столько искренней надежды, что даже я невольно задержал дыхание.

Цыганка не отрываясь смотрела в глаза Сергею — так пристально, что мне стало не по себе. В голове тут же всплыли все те байки, что в детстве шептались на лавочках про цыган-гипнотизёров: мол, взглядом могут заворожить, вытянуть все деньги, а ты и не заметишь. Но Серега тоже был сильно похож на цыгана: черные густые волнистые волосы, карие глаза, загорелая кожа. Его в детстве моя тетка так и называла — цыганенок.

Он широко улыбнулся торговке — так открыто, по-свойски, что она даже чуть смутилась, будто не привыкла к такой простоте. Видно было, что он ей понравился.
— У тебя в роду не было цыган? — прищурившись, спросила она, будто пыталась разгадать какую-то загадку.
— Да у меня прадедушка был цыганом, я весь в него, — спокойно ответил Серега, не моргнув и глазом.

Я едва сдержал усмешку: ну вот, опять заливает! Я-то точно знал, что никакого цыгана в нашем роду отродясь не было. Но что не сделаешь ради заветных джинсов — хоть кем себя назови, хоть легенду сочини.

Торговка помолчала, будто взвешивая, верить ему или нет, а потом, словно делая великое одолжение, чуть наклонила голову и произнесла с нарочитой важностью:
— Ладно, помогу. Раз тебе очень надо… Тебе нужно к Баро обратиться — он скоро придёт на рынок. Я его предупрежу.

Серега купил мне футболку — она ему досталась как «детский вариант», обошлась всего в пять рублей. Я покрутил её в руках: ткань плотная, строчка ровная, на груди надпись пропечатана цветными буквами «MONTANA». Тогда мне казалось, что в ней было что-то необычное, заграничное, но на самом деле, скорее всего, это была подделка.

Потом мы снова посмотрели в сторону той самой цыганки, что продала нам очки. Возле неё теперь стоял мужчина — крепкий, в светлой лёгкой рубашке с закатанными рукавами, он тоже смотрел на нас со спокойной уверенностью, которая бывает у людей, чьё слово на рынке что-то значит. Она что-то ему говорила, то и дело поглядывая в нашу сторону, и у меня в груди ёкнуло: ну вот, это он, тот самый Баро.

Сергей тоже заметил эти взгляды. На секунду он замер, будто прислушиваясь к себе, а потом цыганка махнула нам рукой, Серега скомандовал: — Пойдём.
Мы подошли. Мужчина улыбнулся — широко, открыто, без фальши, и протянул Сергею руку: — Баро.
Сергей ответил крепким рукопожатием: — Сергей.

Баро чуть наклонил голову, а потом спокойно, без лишней суеты, продолжил: — У меня здесь товара нет, если очень надо — у меня недалеко от рынка есть квартира, могу показать тебе там джинсы.

Эти слова повисли в воздухе, и на миг всё вокруг будто притихло: крики торговцев стали тише, запахи — не такими яркими. Предложение сразу меня насторожило: уходить с незнакомым человеком, да ещё и в квартиру… Видно было, что и Сергей на секунду замер, будто взвешивал в уме все «за» и «против».

Чтобы снять это неловкое напряжение, Серега решил пошутить:
— Кирпич не продашь вместо джинсов?

Баро снова заулыбался, на этот раз чуть шире, будто оценил шутку: — Тебя кто такими байками напугал?
— Не напугал, я просто уточняю, — спокойно ответил Серега, глядя ему прямо в глаза. — Чтобы потом не было недопонимания.
В этом взгляде было что-то твёрдое, взрослое: он не собирался никого обвинять, но и себя в обиду не даст.

Баро помолчал секунду, потом кивнул, будто признавая эту прямоту: — Расслабься. Всё по-честному будет. Понравились — купишь. Если не подойдут — иди на все четыре стороны, никто держать не станет. У меня фирменные джинсы, «Монтана юбилейные». Такие, что сам себя уважать будешь.
— Сколько стоят у тебя эти джинсы?
— Тебе дешевле отдам — за сто восемьдесят.
— За сто шестьдесят возьму.
— Ты вначале посмотри, потом торговаться будем.

Я покосился на Серегу: в его глазах уже загорался тот самый азарт — азарт охотника, который наконец-то вышел на след. Он чуть приподнял бровь, а потом коротко, уверенно кивнул: — Хорошо. Пошли посмотрим, что за джинсы.

Мы вышли за пределы «Привоза», прошли ещё метров двести и свернули в тихий проулок, а оттуда — во внутренний двор старого одесского дома. Перед нами открылась та самая, ни с чем не сравнимая картина городского дворика: стены, местами потёртые временем до самой кирпичной основы, с едва различимыми надписями — то ли чьи-то признания, то ли старые объявления, давно потерявшие смысл.

Во дворе бегали дети, азартно пиная что-то, отдалённо похожее на мяч — то ли свёрток из тряпок, то ли изрядно потрёпанный резиновый шар. На верёвке, протянутой между балконами второго этажа, висело выстиранное бельё: простыни, полотенца, чьи-то рубашки — всё это слегка колыхалось на тёплом ветерке. В тени одинокого дерева, раскинувшего ветви над скамейкой, сидели двое пожилых мужчин и сосредоточенно играли в нарды.

— Вот, здесь я и живу, на втором этаже, — негромко сказал Баро.
Он уверенно стал подниматься на второй этаж, а брат вдруг резко остановился. Наклонившись ко мне, он тихо, шёпотом, произнёс прямо мне в ухо — так, что я почувствовал его напряжение, его собранность, совсем не похожую на обычную Серёгину лёгкость:

— Жди меня здесь. Если через пятнадцать минут не выйду — беги на улицу, звони в милицию. Ты видел телефонную будку около рынка? Наберёшь 02, скажешь, что пропал брат, назовёшь адрес этого дома. Понял?
— Да, — только и смог выдохнуть я, чувствуя, как внутри всё сжалось от напряжения.
— Деньги пусть тоже пока у тебя побудут.

Я молча кивнул, а сам крепче сжал кулак — в нём до сих пор лежали те самые двести рублей, которые я всё это время держал.
Брат ещё секунду постоял, будто собираясь с духом, потом решительно поднялся по лестнице и скрылся за деревянной дверью, которая с глухим стуком закрылась за ним.

А я остался стоять посреди двора, вслушиваясь в привычный городской шум, который вдруг показался мне чужим и даже немного враждебным. Дети всё так же бегали и кричали, кубики стучали о дерево нардовой доски, бельё тихо шелестело на ветру — и всё это будто шло своим чередом, не замечая, что для меня сейчас время замерло и отсчитывало эти самые пятнадцать минут, от которых, казалось, зависело очень многое.

Минут через десять брат снова спустился ко мне — лицо чуть напряжённое, взгляд быстрый. Он остановился напротив, протянул руку, тихо попросил:
— Всё в порядке, давай деньги.

Я медленно вытащил руку из кармана. Ладонь была горячей, влажной от пота. Я разжал пальцы — и на коже лежали две сторублёвые бумажки. Они были скомканными, мокрыми, будто попали вместе со мной под дождь.

Брат взял деньги, расправил, пытаясь подсушить, потом посмотрел на меня, улыбнулся, словно одобряя моё усердие по сохранению денег. Потом он снова поднялся на второй этаж.

Через пару минут он вышел — в руках какой-то иностранный цветной пакет. В пакете лежали новые джинсы.
Он протянул пакет мне, но я только покачал головой.

На Привоз мы больше заходить не стали, сразу поехали на корабль. Когда мы зашли в каюту, Сергей сразу решил их примерить. Он вытащил из пакета джинсы, стал внимательно рассматривать. Внешне они ничем не отличались от настоящих, но чем больше он их крутил и вертел, тем более выразительным было его негодование. Я внимательно смотрел на то, как меняется его настроение: от восторга до полного разочарования.

— Я же всё проверил, когда покупал, — глядя на меня, произнёс Серёга. — Была плотная ткань: рубчик шёл по диагонали, как надо, не гладкий дешёвый хлопок. Потом я перевернул, нашёл жёсткую нашивку на поясе — там чётко, типографским шрифтом, стоял код модели. Шов был как положено — восьмёркой. Строчка на заднем кармане была плотная, ровная, без «петляния» нитки. Потом нашёл надпись на внутренней бирке: «Юбилейные». Не просто «Montana», а именно юбилейная серия. Всё как положено.

— А это что? Гладкий дешёвый хлопок, кода модели нет. Внешне выглядят как настоящие, даже на заднем кармане был нашит маленький триколор. Заклёпки были из латуни, но на шильдике орёл еле виден.

Сергей попытался их надеть, но видно было — размер был не его: он с большим трудом натянул джинсы на себя, но пуговица не застёгивалась. Ткань натянулась до предела, швы будто вот-вот готовы были лопнуть, а пояс впился в талию так, что даже стоять было неловко.

Серёга постоял пару секунд, тяжело вздохнул, потом с видимым облегчением стянул их обратно. Он положил джинсы обратно в пакет, будто не хотел даже лишний раз трогать, и вытащил из шкафа бутылку коньяка «Карпаты», купленного по случаю ещё в Киеве.

Он налил себе полстакана, не глядя, будто делал это на автомате, и залпом выпил. Горький, чуть пряный вкус прокатился по горлу, согревая, но не принося настоящего облегчения. Потом посмотрел на меня, и в его взгляде была не злость — скорее обида, горькая и беспомощная, как у человека, которого провели не из хитрости, а просто потому, что могли.

— Надули нас, Димка,— с горечью произнёс он, покачав головой. — Это подделка. Я смотрел и мерил настоящие — они совсем другие: ткань плотнее, швы ровные, даже запах другой. Видно, когда я ходил за деньгами, он их мне подменил. Никому не говори.

Вечером теплоход отправился обратно в Киев. В ресторане и в баре, как обычно, веселились туристы: кто-то танцевал, кто-то громко рассказывал анекдоты, звенели бокалы, и всё это звучало как отдельный мир, далёкий от того, что творилось у нас внутри.

Только мы с братом стояли на палубе корабля, прижавшись к холодным перилам, и смотрели, как постепенно исчезают вдали огни Одессы. Они таяли в темноте, сначала становясь тусклыми точками - едва заметными искрами, а потом и вовсе растворились в ночной дымке.