Заметки от случая к случаю 16

       Такого у меня никогда не было, чтобы я, в какие-либо времена, схватил жизнь за самый хвост, и размахивал ей над головой, с бешеной скоростью её раскручивая, а она лишь испуганно попискивала от моего вселенского могущества, а я, тем временем, кричал с азартом всем остальным, якобы пигмеям:
             «Ей! Поберегись! Я иду! А вы все посторонитесь! А-то зашибу, невзначай! Я такой! Я крутой, если кто не знает! А-то, балбесы, вы про мою крутизну не знаете, пока вам это не втолкуешь яркими и оригинальными, моими, поступками и запоминающимися надолго, можно сказать – на все времена, действиями».
              Нет, я был и остаюсь некрутым, можно даже сказать скромным, человеком, не любящим высовываться поперед батьки, даже, если этот батька не настоящий, а фальшивый, и занимает свое место не по праву, и не буду никогда громко, во всеуслышание, заявлять о своих достоинствах, если они, конечно, имеются. Потому, что достоинства - это такое дело, весьма темное и переменчивое, сегодня они есть, или тебе кажется, что они есть, а завтра – бац, и нет их, или они позорно сбежали от тебя, не оглядываясь, так, что одни пятки их мелькали где-то в отдалении.
              И ты, конечно, можешь даже не растеряться, так как не такая ты уж никчемная личность и ты еще пока не растерял полностью все свои способности, и ты можешь даже мгновенно среагировать и стартануть в безудержном спринте за этими позорными беглецами, пытаясь схватить их, и насильно внедрить их в себя обратно, но догонишь ли ты их, и согласятся ли они возвращаться обратно в, дискредитированную по всем направлениям, личность, это вопрос дискуссионный и сложный.
              Сохранять веру в себя, конечно, нужно, какой бы не казалась безвыходной ситуация, но поможет ли всегда тебе эта слепая вера – непонятно. Лучше опереться дополнительно и еще на что-то, более осязаемое, если это что-то, значительное и важное, не исчезло, с течением времени, из самых глубин твоей души.
              Так что без лишнего пафоса можно констатировать, что у меня по жизни, по большей мере, не получалось крутить жизнью так, как я хотел, а нередко получалось, что жизнь мной вертела и крутила, как ей заблагорассудится. Ну, да я не в обиде, это же сама жизнь, а не какая-нибудь, например, бездушная красотка или бестолковый начальник, которые крутят и вертят тобой, как им вздумается.
             Но крутые парни, которые являются таковыми до определенного лишь момента, пока жизнь не покажет им, на что она способна, скажут, конечно, про таких, как я:
               «Какой он слабак, я и видеть, и слушать, и воспринимать таких слабаков даже не хочу. Я-то вот – совсем не такой, я крутой, это я верчу жизнью, как хочу, а не она мной».
              Но тут есть один маленький нюанс, который говорит о том, что, людьми и даже некоторыми событиями в своей жизни можно манипулировать и руководить, и даже весьма успешно до определенных пор, но самой жизнью и природой манипулировать еще ни у кого из смертных не получалось в силу объективных, и давно доказанных самой жизнью, причин. А что это за причины и повторяться не стоит, много было уже сказано про это разными людьми и в разные времена.
              Даже некоторые всесильные правители, донельзя крутые, в свое время облажались по полной программе, крича всему миру, какие они крутые и всемогущие, а потом пели по-другому, чаще всего на неродном уже языке, когда жизнь им показала, кто в этом доме настоящий хозяин.
              Тохтамыш, правитель Золотой Орды, кричал на всех перекрестках, находящихся на Чингизидской территории, что он властелин мира и никто ему не указ, пока Тамерлан слушал, слушал из уст своих доносчиков о бахвальстве Тохтамыша, и, наконец, не устал его слушать.
            Решил, наверное, послушать песни и россказни Тохтамыша вблизи и убедиться во всем услышанном воочию.
            Тогда он и предпринял свой последний поход на Золотую орду, где и разбил армию Тохтамыша вдребезги, и бывший правитель Орды, плененный и опозоренный, какое-то непродолжительное время, служил Тимуру в качестве табуретки, пока не изнемог от свалившегося на него несчастья и вселенского унижения.
            Сам Тамерлан, хотя, никем и никогда, и не был покорен из сильных мира сего, но, тем не менее, сдался в конце жизни на милость жизненных обстоятельств, так как не смог больше противостоять старости, болезням, немощи и упадку сил, и способностей, приходящих в полное и безусловное обнуление.
            Было когда-то и царство Тимура сильным и могущественным, пока постепенно по объективным причинам не пришло в упадок, противостоять которому не смогли самые умные и талантливые, последующие после Тимура, правители, потому что за империю отвечают не только люди, а и объективные жизненные обстоятельства, противится которым человек зачастую не в силах.
           И таких примеров из жизни можно привести бесчисленное количество.
            Однажды, много лет назад, когда я был молодым человеком, я находясь в командировке в Москве, случайно увидел один бытовой, не совсем рядовой, и весьма поучительный, и наглядный эпизод из жизни, который навсегда мне запомнился, о том, как один, по-настоящему смелый, человек в весьма нестандартных обстоятельствах смог «нагнуть», говоря нетривиальным языком, очень наглого, беспредельного и опасного типа, который привык, по всей видимости, к тому, что ему многое позволено и никто ему, чаще всего, не оказывает сопротивления, от чего он и охамел, и почувствовал себя, наверное, по-настоящему пафосным и крутым парнем, хотя в его лексиконе возможно и не было такого слова как «крутой», но он чувствовал, наверное, по своей сути себя таким.
             Правду сказать, между крутым и по-настоящему смелым человеком может быть огромная разница. Крутой – это чаще всего лишь шоумен, выступающий на публике, обычно с кучей внешних атрибутов и блестящих побрякушек, висящих на нем, как на новогодней елке, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, какой он крутой и, достигший невероятной иерархии в своих рядах, человек.
               А, наделенный реальной смелостью, человек не будет показывать свою внутреннюю силу всем подряд и хвалиться ей, как крутой человек, который зачастую показывает только свои блестящие наружные оперения, а настоящей истинной смелости как раз у него и нет.
                У человека, возомнившего себя крутым, когда-то, в какие-то отдаленные времена, получилось «наехать» на людей более слабых, чем он, или просто на людей более воспитанных, чем он, вот он и, по недомыслию и по присущей ему наглости, сам поверил в свою, якобы безграничную, силу.
               И после всего этого человека, возомнившего себя крутым, и нагло идущего напролом, сметая всё на своем пути, уже невозможно больше никак остановить, кроме как кулаком в челюсть. Что почти что, так и произошло, в том эпизоде, что я видел на Арбате.
             Находясь в шумной и жизнерадостной толпе, разбивающейся на несколько людских потоков, направлявшихся в противоположные стороны, я случайно обратил внимание на двух странных типов, похожих по своему поведению на зомби, которые шли против движения в одном из людских потоков.
            Так получилось, что я двигался в том же направлении, что и они, но по другому тротуару, который был отделен от их тротуара широким пространством, усеянным многочисленными кашпо с цветами и заставленным различными инсталляциями, и прочими архитектурными сооружениями малых форм. Хотя нас и разделяло метров пятьдесят, но я через достаточно открытое пространство, нас разделяющее, издалека, более-менее отчетливо, мог лицезреть этих двух странных типов, бредущих сквозь людской поток.
             Эти двое явно выделялись своим поведением и внешним обликом из толпы. Но мало кто обращал на них внимание. По большей части, молодые люди, пришедшие компанией в несколько человек, в основном были заняты активным общением между собой или, забыв обо всем, лицезрели, во все глаза, разные музыкальные и иные номера, в изобилии представленные в разных частях Арбата. Шум, гам, смех, неразбериха сопровождали массу людей, бредущих кто куда в поисках развлечений.
             Эти двое, замеченных мною людей, грубо и бесцеремонно, не обращая ни на кого внимание, протискивались сквозь, идущий им навстречу, людской поток. Один из них, человек лет тридцати трех, явно находящийся под воздействием спиртного, и вероятно обозленный на весь мир, двигался, как бульдозер, впереди, расталкивая всех молодых людей, встречающихся ему на пути, а его товарищ, огромный верзила, плелся, немного отстав, позади, в какой-то прострации, тоже, по всей видимости, под воздействием винных паров.
            И вдруг я с изумлением, и с внезапно возникшим чувством тревоги, увидел, как идущий впереди, непонятного свойства тип внезапно, не останавливаясь по пути, резко ударил локтем молодого человека в область печени, который на свою беду повернулся к нему спиной и замедлил ход, чтобы перекинуться парой слов с кем-то из своих приятелей, встретившихся ему в толпе.
              Молодой человек от неожиданности и острой боли отпрянул в сторону от постигшего его удара, и ошарашенно начал крутить головой, оглядываясь во все стороны, в попытке понять, что же это такое, сугубо неприятное и враждебное, с ним сейчас произошло в этой, окружающей его, обстановке, где по определению должна, вроде бы, царить всеобщая доброжелательная атмосфера.
            А тот, кто ударил, не оглянувшись даже, полностью уверенный в своей безнаказанности, чуть ускорив шаг, продолжил прорываться сквозь, идущий ему навстречу, людской поток, интенсивно расталкивая руками, попадающихся ему на пути, молоденьких девчат и парней.
             Когда на пути у него внезапно возникали более солидные и взрослые люди, которые могли бы дать ему отпор, то он уже не так интенсивно работал руками, когда расталкивал во все стороны попадающихся ему навстречу людей, но злость вероятно всё-таки шла впереди него и не позволяла ему мгновенно стать паинькой, то есть тем человеком, которым он никогда не был, и он не смерялся в возникшем моменте со своей участью и хотя переставал толкать всех подряд руками, но невольно пытался, всё же, задеть кого-нибудь или плечом, или исподтишка выставить немного в сторону локоть, чтобы человек обязательно ударился, как можно побольнее, в этом хаотичном движущемся людском море.
             Его огромный товарищ, устремив неподвижный и мутный взгляд куда-то в пространство, следовал за ним, не придавая значения опасным выходкам приятеля и не обращая никакого внимания на окружающих людей.
              Продолжив движение, и уйдя подальше, метров на десять, от молодого парня, которого он сильно ударил в спину, и таким образом подальше от опасности, которая может быть чревата конфликтом, опасный тип, походя, ударил с размаха локтем еще двух-трех, подвернувшихся ему под руку, зазевавшихся молодых людей. Те, из молодых людей, которые смогли сообразить через некоторое непродолжительное время, кто нанес им болезненный удар, не решались догнать наглеца, и выяснить с ним отношения.
              Тем более, что, когда он мельком оглядывался и понимал, что кто-то порывается в сердцах подскочить к нему после болезненного удара и выяснить отношения, то он бросал такой злобный и угрожающий взгляд на молодого человека, что тот отшатывался от него в испуге и больше уже не помышлял преследовать обидчика.
              Да и молодые люди внезапно осознавали, что этот опасный и непонятный тип находится здесь совсем не один, и еще более непредсказуемый человеческий экземпляр огромных габаритов трется всё время рядом, подпирая их с боку, и, возможно, только того и ждет, чтобы наброситься с кулаками на кого-либо из тех, кто решится дать отпор. Находясь в нерешительности, в такой, мгновенно возникшей, стрессовой ситуации, люди не понимали, как им нужно себя вести с этими двумя опасными типами, встретившимися им на пути.
             Один раз наглец сам явственно дал понять какому-то щуплому пареньку, с наглостью, в упор, взирая на него, что это именно он нанес ему болезненный удар, и тот ничего в ответ не сможет с ним сделать.
             После этого он с раздутым от вседозволенности эго, и, с садистским удовлетворением в душе, от того, что он так сильно напугал человека, продолжил свой «победоносный» и «триумфальный» путь дальше.
             Но вскоре вся эта эпопея, увиденная мной на Арбате, которая длилась, не смотря на обилие шокирующих, для любого нормального человека, моментов, всё-таки, непродолжительное время, в пределах десяти-пятнадцати минут, завершилась самым неожиданным и непредвиденным образом для злобного типа, полагавшего, что ему всё дозволено; и, что, он может творить, всё, что хочет; и что, любые пакости, обязательно сойдут ему с рук под силовым прикрытием своего товарища.
            Когда, раздувшийся от вседозволенности, тип с силой ударил локтем в бок какого-то очередного молодого человека, то произошло непредвиденное: молодой человек, мгновенно сообразивший, что произошло, и кто его ударил, не стал долго ходить вокруг, да около создавшейся опасной ситуации, а сразу взял, что называется, «быка за рога», или, по-другому сказать, взял за маленькие рожки, оказавшегося овцой, человека, который только прикидывался крутым и могучим быком.
             Парень, которого настиг внезапный удар, сразу же подскочил к наглецу и схватил того за грудки. Взбешенный, он, первым делом, с силой, приподнял его вверх, и с яростью стал его спрашивать, за что тот его ударил. Ударивший парня, от неожиданности и стремительного напора стал мямлить что-то невразумительное, оправдываясь за свои действия.
            Наглец мгновенно утратил свой воинственный пыл и настрой, и стал похож на побитую собаку. Причем метаморфоза с внешним видом и с внутренним его состоянием произошла за доли секунды. Я это явственно почувствовал, увидев издалека изменившуюся физиономию, недавно еще весьма грозного, типа, хотя находился метрах в ста от всех этих событий. Это так необычно было наблюдать, что я впал от этого, странного для меня, явления в легкий ступор, настолько была разительна перемена в человеке, только недавно показывавшего себя всем окружающим, грозным противником.
            Товарищ его повёл себя тоже совершенно не так, как я предполагал, исходя из своего жизненного опыта. Вместо того, чтобы заступиться за своего приятеля, он, находясь в легком шоке, лишь переминался с ноги на ногу, тупо хлопая веками, и решительно не знал, что ему предпринять, так как, наверное, интуитивно понял, что молодого парня им будет не так просто одолеть; что они явно не на того напали, на кого следовало бы; и всё, здесь происходящее, может кончиться жестким мордобитием, и, по всей видимости, не в их пользу, так как их противник явно обладает природной решительностью и смелостью, и уверенностью в себе, и это чувствовалось за версту.
                Но, когда злобный тип ударил молодого человека, то он, к своему несчастию, не увидел в нем человека, который может дать отпор, так как тот не обладал всеми внешними признаками крутого парня.
              После всего того жалкого лепета и несуразных оправданий, которые прозвучали, молодой человек отшвырнул от себя, недавно еще грозного, типа.   И эти двое быстро, уже не толкаясь и не шумя, растворились в толпе, стараясь не привлекать к себе внимания.
                Вывод: ценна не крутизна, которая является напускной бравадой, а ценна настоящая смелость, базирующаяся в душе, и, часто не видная стороннему наблюдателю, но, тем не менее, от этого она не перестает быть истинной ценностью в отличии от дутой крутизны, играющей на публику, и на внешний лоск, и на внешнее своё проявление.