Рассказ. Груз 200 до Уфы

9 марта, 1993
В природе так уж повелось, что жизнь человека недолговечна: кто-то приходит в этот мир, а кто-то из него уходит, и никакая философия, никакая мудрость веков не в силах примирить живых с этим простым и жестоким устройством вещей. Когда человек сталкивается лицом к лицу с потерей близкого, он теряется, будто из-под ног у него выдернули землю, и не знает, что делать и как проводить умершего в последний путь. В начале девяностых годов в России не существовало служб ритуальных услуг в том виде, в каком их знают сегодня с каталогами гробов, менеджерами по горю и вежливыми агентами в чёрных костюмах. Кладбища возникали стихийно, как сорная трава на пустыре: сегодня здесь было поле, а через месяц уже холмики и покосившиеся кресты. Могильщики грубые, вечно нетрезвые мужики копали ямы за бутылку водки, и разговор с ними велся на языке, состоявшем в равных долях из мата и торга. Люди сами, как умели, сваривали оградки кто из водопроводных труб, кто из арматуры, и от этого кладбища напоминали чудовищные металлические джунгли, подобия свалок, где ржавчина спорила с искусственными цветами за право быть главным цветом пейзажа. Всё, что было связано с русскими похоронами в те годы, было исполнено какой-то анти-эстетики, бесчеловечной по самой своей сути, смерть в стране, где всё было в дефиците, тоже стояла в очереди и получала то, что осталось.
Я хочу рассказать вам историю о том, как близкие люди без всякой подготовки, без опыта, без единой брошюры «что делать, если» взяли на себя тяжкую обязанность проводить умершего в последний путь. Историю о дороге длиной в пятьсот с лишним километров через дальневосточную зиму, о морге с выцветшими простынями, об аэропорте, где подают вермишелевый суп с мясом, и о людях, которые в эти несколько дней марта стали немного другими постарше, потише, помудрее какой-то тяжёлой, невесёлой мудростью.
                *
                * * *
После вчерашней корпоративной гулянки восьмого марта тысяча девятьсот девяносто третьего года в квартире Романовых царил хаос вполне мирного, обжитого свойства тот хаос, что бывает после праздника, а не после беды. На полу, между разбросанными ботинками и чьим-то забытым шарфом, валялись осколки двух хрустальных бокалов стреляли пробкой от шампанского, кто-то не удержал. На обеденном столе и под ним стояла целая батарея пустых бутылок: французский коньяк вперемешку с баночным немецким пивом, «Смирнофф», привезённый кем-то из челночной поездки, минералка «Дарасун». Компания «АВЕРС» в те годы уже прочно занималась оптом и розницей импортных товаров от бытовой техники до алкоголя, и на столах у Романовых дефицита не водилось. Остатки кулинарного искусства подсыхали на тарелках салат «Оливье», уже подёрнутый корочкой, селёдка под шубой, из которой кто-то выковырял всю свёклу, оставив унылый бежевый холмик, открытая банка красной икры с воткнутой в неё чайной ложкой. В воздухе стоял устойчивый запах табака, майонеза и чужого одеколона.
Ирина лениво передвигалась по квартире в байковом халате, собирала серпантин и конфетти с пола в чёрный полиэтиленовый мешок - жест почти автоматический, движение руки, за которым не стояло никакой мысли, кроме одной: убрать, привести в порядок, вернуть жилищу пристойный вид. Её брат Роберт ещё спал тяжёлым, беспамятным сном человека, вчера крепко перебравшего, - он лежал на диване в гостиной в одном носке, укрытый чьей-то курткой вместо одеяла, и время от времени всхрапывал так, что вздрагивала люстра.
В квартире зазвонил телефон - новый кнопочный аппарат Panasonic,  и звук его показался в это утро особенно резким, будто сама квартира вздрогнула. Андрей поднял трубку. Звонила их знакомая, Елена, из посёлка Эльбан, и голос её был странно ровным, придавленным, каким говорят люди, только что пережившие потрясение и ещё не научившиеся плакать. Она сообщила страшную новость: ночью повесился Артур, муж Риммы, сестры Ирины.
Наступила пауза, и казалось, что она будет длиться вечно - одна из тех пауз, в которые вмещается вся жизнь заново, пересмотренная и переоценённая. Первым пришёл в себя Андрей. Он положил трубку медленнее, чем следовало бы, будто боялся спугнуть новость обратно в провод, потом пошёл будить Роберта и сообщил ему о смерти Артура. Тот спросонья не вник в сказанное и попытался что-то юмористически ответить, ещё не расставшись со вчерашним весельем:
- О чём вы тут говорите, я же с жесточайшего бодуна, - Роберт приподнялся на локте, обвёл мутным взглядом комнату, будто впервые её видел. - Кто вообще скажет, что здесь было вчера? Я не в собственной кровати, без толстухи под боком. Какая неудача! Дайте хоть воды, что ли, а то в горле как в Сахаре.
- Роберт, ты вообще меня слышишь? - Андрей стоял над ним, скрестив руки. - Артур умер. Ночью. Повесился. Ты понимаешь, что я говорю?
- Артур? Который... муж Риммы? - Роберт наконец сел, и с лица его медленно, будто под слоем наждака, стирались остатки хмельного благодушия. - Да не может быть. Мы же с ним на Новый год... он же тост говорил, шутил, что ему в этом году как раз тридцать три, возраст Христа, повезёт по-крупному. Ты не путаешь ничего? Может, Ленка спьяну что-то не то сказала?
-Хватит, Роберт, ты что, не понял, что случилось? - заплакала Ирина, стоя в дверях с мешком мусора в руке. - Какая ещё путаница, я сама параллельную трубку держала, слышала её голос. Повернувшись к Андрею, она продолжила, уже дрожащим голосом: - Ты знаешь, три дня назад я видела, как птица билась в окно. Вот такая была примета... а я тогда ещё посмеялась над собой, что стала суеверной, как бабка.
-Приметы, - глухо повторил Роберт, спуская ноги на пол. - Раньше я бы посмеялся. А теперь как-то не смешно.
Наступил тяжёлый, вязкий момент, когда слова кажутся лишними, а тишина невыносимой. После вчерашней вечеринки и сегодняшней новости девятое марта в один миг превратилось в день траура, где слёзы и похмелье слились в одно общее, физически ощутимое недомогание - будто горе тоже имело градус и било по вискам не хуже вчерашней водки.
Андрей сел за руль своей рабочей машины, тёмно-зелёный Nissan Patrol с правым рулём, одной из тех японских машин, что во множестве расходились по Дальнему Востоку через Владивосток и Находку и постепенно вытесняли из обихода привычные «Жигули» и «Волги». Руль справа для местного водителя был делом уже почти обыденным за пару лет привыкаешь обгонять и перестраиваться зеркально, не задумываясь. Ирина устроилась рядом на переднем сиденье, на коленях у неё лежали пакеты с продуктами и не хватало ещё приехать к сестре с пустыми руками. Роберт то садился, то ложился на заднем сиденье: похмелье продолжало мучить его голову и тело, и каждый ухаб на дороге отзывался в нём отдельной пыткой.
-Может, музыку выключим? - простонал он с заднего сиденья, когда Андрей включил магнитолу. - У меня в черепе и без того целый оркестр.
-Терпи, - не оборачиваясь, ответил Андрей. - Нам ещё пятьдесят километров ехать, а дорога сегодня скользкая, так что лучше молчи и держись.
Дорога всё ещё была зимней трассой в полном смысле слова, плотный укатанный снег, но от дневного солнца на ней уже успела образоваться предательская наледь, блестящая и коварная, как стекло.
               
                * * *
Эльбан - посёлок городского типа с населением свыше десяти тысяч человек. Основным градообразующим предприятием здесь был завод по производству боеприпасов - одно из тех закрытых, полусекретных мест, которые в советской географии обозначались лишь номером почтового ящика, а на картах и вовсе не значились. Структура посёлка была стандартной, как под копирку: в центре - здание администрации с колоннами, главная площадь для парадов и построений, доска почёта с выцветшими фотографиями передовиков производства, памятник Ленину, вечно указывающий рукой куда-то вдаль, будто зная дорогу лучше живых, и дом культуры с облупленной штукатуркой, на афише которого до сих пор висело объявление о новогоднем утреннике. Ветхое деревянное жильё соседствовало с коммунальными предприятиями, магазинами и конторами бытового обслуживания, а на окраине, будто по негласному сговору судьбы, притулились рынок, больница и тюрьма особого режима, три учреждения, которые провожают человека через самые крайние точки его существования: голод, болезнь и вину. В такие посёлки новости о смерти долетали быстрее, чем в город: здесь все друг друга знали, и уже к обеду половина Эльбана шёпотом обсуждала, что случилось у молодой пары в доме на Заводской улице.
Когда подъехали к посёлку, Андрей свернул с главной улицы и повёл машину прямиком к больнице и там, в приземистой пристройке, находился морг. Оставив автомобиль у ворот больничного двора, они пошли пешком по сугробам, проваливаясь местами по колено, придерживая друг друга под руки. Войдя за ворота морга, Андрей окинул взглядом это серое одноэтажное здание, облезлая штукатурка, узкие окна под самой крышей, будто здание стыдилось смотреть на мир, и почувствовал, как на него навалился тяжёлый, специфический дух места, где заканчиваются все дела земные. Ирина спросила у санитара морга, где находится привезённое сегодня тело Артура. Тот, не спеша, сверился с растрёпанным «журналом регистрации трупов» - толстой конторской книгой в клеёнчатой обложке и указал на комнату номер пять. Морщинистое лицо санитара носило все признаки горького пьяницы, а веру в человечество, судя по всему, он утратил уже очень давно; говорил он односложно, будто экономил слова для более важного случая, которого никогда не наступит.
Они пошли по коридору морга и стены тускло-тёмно-синего цвета, местами облупившиеся до штукатурки, путь освещали люминесцентные лампы, часть которых мигала в своём причудливом, неприятном ритме, будто перемигивалась с темнотой. Открыв дверь комнаты номер пять, они увидели кафельное холодное помещение, довольно большое по размеру. Основную площадь занимали два патологоанатомических стола из нержавеющего металла, отполированных до блеска бесчисленными обмываниями. Вдоль стен стояла пара железных застеклённых шкафов с инструментами и банками для биопсий, и в воздухе висел тяжёлый, ни с чем не сравнимый запах формалина, смешанного с холодом и сыростью. В комнате лежало несколько тел на алюминиевых столах и уже готовых к похоронам, накрытых белыми простынями, а у некоторых были открыты восковые, бледные лица, будто музейные экспонаты, выставленные напоказ. В углу, на столе с колёсами, лежало тело Артура, раздетое, укрытое простынёй, с фамилией, написанной маркером прямо на плече, чёрным по коже. Возле него стояли Римма, её подруга Елена и ее муж Сергей. Санитар морга безучастно сообщил, что выдача тела, вскрытие и приём одежды от родственников будут возможны только после праздников, то есть через день, а сейчас морг закрывается на замок, как продуктовый ларёк.
- Как это закрывается? - не выдержал Роберт. - У нас человек умер, а вы нам про какие-то праздники говорите?
- У меня, молодой человек, восьмое марта тоже было, - не поднимая головы от журнала, ответил санитар. - И девятое, и весь этот ваш женский праздник растянулся на три дня, потому что начальство гуляло. Придёте послезавтра, оформим всё, что нужно. Раньше никак, у меня приказ.
- Да мне плевать на ваш приказ, - Андрей шагнул было вперёд, но осёкся, увидев лицо Риммы, и заговорил тише. - Хорошо. Послезавтра так послезавтра. Только скажите хотя бы, какие документы нам готовить заранее, чтобы не терять время потом.
Санитар, будто нехотя, оторвался наконец от журнала и продиктовал список - паспорт покойного, паспорт заявителя, справку с места жительства, - и Андрей записал всё это на обороте какой-то квитанции, потому что блокнота при себе не оказалось.
Артуру было тридцать три года. Он был весельчак, всюду ему были рады, лукавые глаза его всегда светились каким-то позитивом и вдруг... теперь его нет в живых. Круг общения Риммы и Артура состоял из молодых людей, чей уклад жизни старательно не замечает смерть в эти годы, отодвигает её на потом, на неопределённое «когда-нибудь». Когда пришла смерть Артура, Римма оказалась совершенно не готова к ней и не знала, что делать. Она низко склонялась к лицу мужа и тихо, почти беззвучно говорила ему:
-Как ты мог нас оставить, почему так случилось?.. Ты же мне вчера ещё звонил, говорил, что купит цветы к празднику, что заедет за мной с работы. Что я теперь скажу твоей матери? Как я ей это объясню, если сама не понимаю?
Андрей понял, что кому-то нужно принять на себя организацию всех действий иначе горе просто раздавит их, не дав сделать ни шагу. Он обнял Римму, чувствуя, как дрожат её плечи, и сказал ей тихо, но твёрдо:
-Горе нужно принять и пережить, Римма. Потеря воспринимается не только сердцем, но и умом, а ум сейчас должен взять управление на себя, хотя бы ненадолго. Мы не можем так долго стоять здесь, тебе холодно, ты вся дрожишь, нам нужно идти и многое сделать. Я обещаю, что мы сделаем всё правильно, всё, как надо.
-Ты не понимаешь, - тихо ответила Римма, не поднимая глаз. - Я даже не знаю, с чего начинается «правильно», когда человека больше нет.
-Начинается с того, что мы вместе, - сказал Андрей. - И с того, что мы решим, куда его вести сюда, в эту мёрзлую землю, или домой, в Уфу, к его роду. Остальное приложится, шаг за шагом.
Римма обернулась к Андрею, и сквозь слёзы в её голосе прорвалась почти детская упрямая нота:
-Нет... только нет... Артура нужно вернуть в Уфу и там похоронить, а не здесь, среди этой тайги и этого снега. Он всегда говорил, что Дальний Восток не его земля, что он здесь временно, по контракту, что рано или поздно они с матерью вернутся домой. Пусть хоть так вернётся.
-Не беспокойся. Всё так и сделаем, - сказал Андрей. - Чего бы это ни стоило.
Андрей смотрел на бездыханную, ледяную материю на алюминиевом столе, но видел живого Артура, бездонные тёмные глаза, кудрявые волосы, весёлого балагура, который ещё неделю назад травил анекдоты за праздничным столом. Переведя взгляд на тех, кто стоял возле стола, он вдруг остро почувствовал собственную суетную малость на этой земле, оттого, что уходит родной человек, а мир вокруг равнодушно продолжает крутиться, скрипеть входными дверями, мигать неисправными лампами. Как выразить скорбь? Ответа нет. Слов, адекватных таинству смерти, не существует ни в одном языке.
                *
                * * *
Все вернулись в квартиру, тесную, панельную, с обоями в мелкий цветочек и стали обсуждать необходимые действия, хотя осознать саму потерю им было ещё очень трудно, будто разум упорно отказывался поверить в очевидное. Римма оставалась вне общих разговоров: для неё всё вокруг стало пустым, унылым, она выглядела бесчувственной и рассеянной, сидела на краешке дивана, сжимая в руках чашку остывшего чая, к которому так и не притронулась. Больше всего Андрей страшился именно тихих, деловитых разговоров, где и как организовать поминки, что достать к столу в условиях вечного дефицита, кто с кем поедет, сколько нужно бутылок водки для похорон, потому что в этой бытовой прозе горе становилось особенно невыносимым, стиснутым до размера хозяйственного списка.
-Гроб нужно заказывать сегодня же, - говорила Елена, присев к столу с блокнотом. - У нас в посёлке один плотник этим занимается, дядя Коля, он на кладбище же и оградки варит. Но если попросить его через праздники поторопиться, придётся заплатить сверху, он так и скажет: праздник, мол, у меня тоже.
-Заплатим сколько нужно, - не раздумывая, ответил Андрей. – Деньги последнее, о чём сейчас нужно думать. Скажи ему, что нужен ещё деревянный ящик под цинковую обшивку, для «груза двести», для авиаперевозки, это отдельная вещь, обычный гроб для самолёта не годится.
-А я на себя возьму билеты, - сказал Роберт, уже немного пришедший в себя, хотя голова у него всё ещё гудела. - Слетаю завтра в кассы Аэрофлота, возьму на четверых на себя, на Ирину, на Римму, и отдельно оформлю груз до Уфы. Только предупреждаю сразу: с билетами сейчас беда, цены скачут чуть не каждую неделю, что вчера стоило одну сумму, сегодня уже другая. Придётся, наверное, кому-то из знакомых в кассе кланяться.
-Кланяйся, - коротко ответил Андрей. - Главное результат.
-А поминки я беру на себя, - вставила Ирина. - Обзвоню, наши магазины и соберу что нужно и можно достать. С водкой сложнее, но у Андрея, я думаю, найдётся.
- Найдётся, - кивнул Андрей. - На складе ещё с Нового года есть запасы к продаже алкоголь. Заберём что надо.
-А ты, Андрей, чем займёшься? - спросила Елена.
- Транспортом до Хабаровска, - ответил он. - Это самое сложное. Нужен грузовик, нужен водитель, который не побоится ночью по трассе, и нужно, чтобы всё это добралось до аэропорта вовремя, к рейсу. Возьму в строительном отделе грузовой автомобиль ЗИЛ, попрошу водителя Бориса, он у нас в компании самый опытный на зимней трассе, двадцать лет за баранкой, тайгу знает как свой двор.
Они стали обсуждать, привезти ли покойного Артура в квартиру на некоторое время, чтобы друзья и знакомые могли проститься и выразить соболезнования, или же сделать всё это прямо в морге. В конце концов всё организовалось само собой, как это часто бывает в минуты общей беды: Елена занялась плотником, чтобы тот как можно скорее сколотил гроб и деревянный ящик под «груз двести»; Ирина взяла на себя поминки, обзванивала знакомых, записывала продукты; а Роберт взял на себя покупку авиабилетов и отправку «груза двести» до Уфы. На Андрея легла организация транспортировки тела до Хабаровска и задача, требовавшая не столько денег, сколько связей и упрямства.
Похоронные обряды в России с незапамятных времён были окружены тайной и мистическими суевериями: занавешивали зеркала, чтобы душа умершего не задержалась в отражении, непременно закрывали двери и окна, мыли полы после выноса гроба, удаляли из комнаты всех животных, кошка, перепрыгнувшая через покойника, считалась дурной приметой почти на уровне народного закона. В общем, это было тяжёлое время и настоящее испытание для всех, испытание не столько физическое, сколько испытание способностью человеческой души держаться на плаву среди всеобщего хаоса.
               
                * * *
Десятое марта. За ночь метели намели огромные снежные сугробы, и повсюду на улицах Эльбана стало чисто и бело, отчего посёлок вдруг приобрёл почти опрятный, почти праздничный вид и снег умеет так безжалостно и так красиво маскировать любую неприглядность. Римма и Ирина с утра ушли в морг, чтобы оформить все необходимые документы для перемещения покойного Артура из Эльбана в Уфу. В морге имелся «Зал выдачи» маленькое, узкое помещение с аскетичным убранством: обшарпанный канцелярский стол, продавленный стул, календарь на стене за прошлый год и портрет какого-то министерского деятеля, выцветший настолько, что лицо на нём стало почти неразличимым. У окошка уже томилась небольшая очередь и ещё две семьи ждали своих бумаг, и в этой очереди царила особая, ни на что не похожая тишина: люди не разговаривали друг с другом, не смотрели по сторонам, каждый был заперт в собственном горе, как в отдельной комнате.
Женщина за столом, немолодая, в вязаной кофте поверх халата, работала методично и неторопливо, будто время для неё остановилось ещё лет десять назад. Она заполняла графы аккуратным, крупным почерком, то и дело макая перьевую ручку в чернильницу, хотя на столе у неё стояла и шариковая это видимо, для официальных документов признавала только чернила. Римма подписала целую пачку бумаг, акт о смерти, разрешение на транспортировку, справку из паспортного стола, оторвала положенные корешки и наконец получила на руки «Справку о смерти» и «Разрешение о перевозе тела»: два казённых листка, которые в одночасье стали главным документом её жизни.
-А печать на разрешении разве не должна быть другого цвета? - тихо спросила Ирина, разглядывая документ.
-Синяя печать это на все виды разрешений, - не отрываясь от следующей бумаги, ответила женщина. - Красная это только на медицинских заключениях. Вам ещё нужно будет в паспортном столе отметиться, что человек снят с учёта, и в аэропорту предъявить это разрешение при регистрации груза. Без него ни один рейс вас не примет, так и знайте.
-А если мы не успеем сегодня в паспортный стол? - спросила Римма упавшим голосом.
-Тогда завтра с утра, до девяти, - сказала женщина. - Они у нас рано открываются и рано закрываются, работают как заведённые, хоть потоп, хоть праздник.
Андрей тем временем заказал в своей компании грузовик «ЗИЛ» с водителем для транспортировки гроба из Эльбана в Хабаровск, а следом решил пустить свой личный внедорожник, тёмно-зелёный Nissan Patrol, купленный компанией всего полгода назад специально для поездок по зимним трассам и лесовозным дорогам, где обычная легковая машина застревала на первом же подъёме. Мощный, тяжёлый, с высоким клиренсом, он казался единственно разумным выбором для пятисот километров дальневосточной зимы.
Ближе к обеду они приехали в морг, где уже подготовили «груз двести», и наступило время прощания с покойным. Когда на табуретках у входа в морг выставили гроб это обычный, наскоро сколоченный, обитый кумачом, а женщины стали причитать, выплёскивая эмоции в плаче, разом, как по команде, а мужчины стояли молча, потупив глаза в утоптанный снег, будто искали там ответ, которого не существовало.
Позже они определили схему транспортировки. В кабине грузовика будут находиться водитель Борис и Роберт; Андрей и его водитель Алексей поедут следом, в «Ниссане». Римма и Ирина вечером выедут поездом Эльбан - Хабаровск: женщинам, посчитал Андрей, ни к чему трястись всю ночь по зимней трассе рядом с гробом. На следующий день все должны были встретиться в десять утра в аэропорту Хабаровска, у справочного бюро.
               
                * * *
Грузовик и внедорожник тронулись по зимней трассе из посёлка в сторону Хабаровска. Теперь перед ними стояла нелёгкая задача и за одну ночь перевезти гроб с телом на расстояние более пятисот километров. Дальневосточный март встретил их вечерним туманом и морозом в минус двадцать пять градусов и тем сухим, стеклянным морозом, от которого воздух в лёгких кажется наждачной бумагой. Дорога была ровной и накатанной, но местами очень скользкой. Март на Дальнем Востоке это вечная борьба весны и зимы: днём солнце пригревало, и снежный наст подтаивал, покрываясь тонкой водяной плёнкой, а ночью мороз снова заявлял свои права, и на дорогах появлялась предательская наледь, невидимая в свете фар до последней секунды. Густой снег вихрем сыпался сквозь свет фонарей, и его порывы становились особенно сильными на открытых пространствах, где ветер разгонялся, будто на взлётной полосе, не встречая на своём пути ни единого препятствия.
Алексей вёл машину на ближнем свете фар, чтобы хоть как-то видеть обочину дороги сквозь метель. Ближе к полуночи снег наконец закончил свой захватывающий, изнуряющий танец, и перед ними расчистилось звёздное ночное небо, огромное, низкое, колючее от звёзд, каким оно бывает только вдали от городских огней, а по обе стороны дороги стояла чёрная, безмолвная стена тайги, будто два бесконечных караула, вышедших проводить их в путь.
Они проехали более двухсот пятидесяти километров от Комсомольска-на-Амуре и вышли на сложный участок дороги это узкий, разбитый, весь в колдобинах, будто здесь недавно прошёл артиллерийский обстрел. Алексей вёл машину на дальнем свете, дорога и окрестное пространство хорошо просматривались до самого горизонта. Впереди начинался крутой подъём, сбоку зиял глубокий овраг, занесённый снегом почти до самых краёв. Алексей давил на акселератор до упора, но мотор вдруг стал чихать, терять обороты  и заглох окончательно. Машину сразу же потянуло под уклон, в сторону оврага, ножные тормоза не держали на леденистом покрытии, и тогда водитель рванул на себя ручной тормоз изо всех сил и машина, вздрогнув всем корпусом, с трудом остановилась, будто нехотя, в паре метров от кромки.
У Алексея в висках от напряжения болезненно пульсировала кровь, руки на руле дрожали крупной дрожью:
-Уф... Слава Богу, в овраг не улетели.
-Алексей, в чём дело? - вскрикнул Андрей, вцепившись в дверную ручку. Он ещё не до конца понял, что произошло с машиной. - Что нас понесло? Сейчас зима, ночь, и тайга шуток не любит!
-Это моя ошибка, - глухо признался Алексей, не глядя на Андрея. - Не заправил вчера полный бак бензином, думал, хватит до заправки в посёлке Маяк, а не хватило. Вот двигатель и заглох.
-А почему ты вообще решил, что хватит, если знал, что бак не полный? - не унимался Андрей, хотя злость в его голосе уже уступала место усталости. - Ты же местный, ты сто раз этой дорогой ездил.
-Виноват, Андрей Викторович, - тихо сказал Алексей. - Спешил, готовился в последний момент, весь этот день кувырком пошёл, сами понимаете какой. Не рассчитал.
-Ну и дела, - Андрей выдохнул сквозь зубы облачко пара, и злость в нём быстро погасла и какой смысл ругаться посреди тайги. - Если сейчас наш грузовик не заметит, что мы отстали, все мы будем тихо замерзать здесь, в салоне, посреди тайги.
Грузовик ехал впереди и не видел, что случилось сзади с внедорожником, поэтому, не останавливаясь, его задние габаритные огни быстро растворились в темноте, будто их и не было. Теперь Андрею и Алексею оставалось только ждать счастливого случая и как скоро Борис и Роберт заметят в зеркале заднего вида, что огоньки внедорожника пропали, и решат вернуться на поиски.
Время шло медленно, тягуче, как замерзающий на морозе бензин. Мороз крепчал с каждой минутой. Они сидели молча в остывающем салоне, холод постепенно проникал внутрь, стёкла покрывались морозными разводами, похожими на диковинные папоротники. Изо рта при каждом выдохе вырывался густой пар, ноги потихоньку немели, но руки ещё слушались.
-Вот что, Алексей, - сказал наконец Андрей, растирая ладони. - Не знаем ведь, как быстро вернётся наш грузовик. Сидеть без движения, верный способ замёрзнуть по-настоящему. Пойдём-ка собирать дрова, разведём костёр и согреемся, и себя обозначим, чтобы издалека было видно.
Они вышли из машины. Кругом стояли темь и холод, дорога, слегка припорошённая снегом, была совершенно пуста и ни встречных огней, ни звука мотора. В тёмном высоком небе колюче блестели яркие зимние звёзды, а со всех сторон дороги подступал густой, высокий лес, вовсе не казавшийся приветливее от ночной темноты и наоборот, тайга будто придвинулась ближе, наблюдая за двумя маленькими фигурками с холодным равнодушием старого зверя. Они спустились чуть в сторону от обочины, где под наметённым снегом угадывался сухой валежник, и принялись собирать хворост, ломая мёрзлые ветки, которые трещали в тишине неожиданно громко, как выстрелы.
Костёр разгорался неохотно, сначала занялась береста, потом сухие ветки, и наконец пламя окрепло, отбрасывая на снег дрожащий рыжий круг света. Андрей присел на корточки, протягивая руки к огню, и впервые за эту ночь почувствовал, что тело перестаёт бить крупная дрожь.
-Хоть какое-то дело, - сказал он, глядя на пляшущие языки пламени. - Сидеть в машине и ждать, хм., это хуже всего. А так хоть чувствуешь, что что-то делаешь руками, а не просто мёрзнешь и думаешь.
-О чём думаете, Андрей Викторович? - спросил Алексей, подкладывая ветку.
-О том, что вот мы здесь сидим у костра, а там, - Андрей кивнул в сторону, где скрылся грузовик, - в кузове лежит человек, которому уже всё равно, тепло на улице или холодно. А мы всё равно жмёмся к огню, бережём себя, боимся замёрзнуть. Наверное, так уж устроен человек: даже вплотную к смерти мы продолжает цепляться за собственную жизнь, а не сдаваться ей.
Именно в такие минуты особенно остро ощущалось собственное одиночество перед лицом этой огромной, безучастной страны. Кругом было тихо, и казалось, что всё живое замёрзло от холода, отрезав их напрочь от остального мира, но тишина эта длилась недолго. Где-то далеко, за холмом, в глубине тайги, раздался протяжный, тоскливый вой и сначала один голос, потом к нему присоединился второй, чуть выше тоном, и звук этот покатился над мёрзлой землёй, отражаясь от невидимых сопок, пока не растворился так же медленно, как возник.
Алексей замер с веткой в руке.
-Волки, - сказал он тихо, будто громкий голос мог их привлечь. - Далеко ещё, километра два, может, три. Но звук здесь далеко разносится, особенно в такую ночь, без ветра.
-Далеко или близко, но костёр не тушим, - так же тихо ответил Андрей, подбрасывая в огонь ещё одну ветку. - Звери огня боятся, это я точно знаю. Держись поближе к машине, на всякий случай.
Вой повторился ещё раз, теперь будто чуть дальше, а может, это просто ветер переменился и отнёс звук в сторону, и снова наступила та особенная, звенящая тишина дальневосточной ночи, в которой каждый скрип ветки, каждый хруст снега под ногами кажется оглушительным. Андрей устремил взгляд вдаль, к невидимым в темноте холмам, надеясь увидеть фары грузовика, но там была только ночная темь, и в лицо ему ударил холодный ветер это острый, как ледяные иглы, будто зима лично напоминала ему, кто здесь хозяин.
Прошло, наверное, ещё минут двадцать, Андрей то и дело подкидывал в костёр новые ветки, а Алексей стоял вполоборота к дороге, вглядываясь в темноту, когда на дальнем холме наконец показались фары машины: сперва неуверенно, потом всё ближе, и стало ясно это возвращался за ними их грузовик. Радости и облегчению не было конца. Алексей бросился к машине, стал моргать фарами, изо всех сил давил на клаксон. Перепуганные сороки с придорожных ёлок с треском взметнулись в тёмное небо, будто выстрелили из ружья. Грузовик остановился почти вплотную к радиатору заглохшего внедорожника. Дверцы «ЗИЛа» распахнулись, и наружу, проваливаясь в снег, выбрались Борис и Роберт из тёплой кабины они в темноте не разглядели, что случилось, и торопились понять, куда пропали попутчики.
-Что у вас тут стряслось? - крикнул Борис, подходя ближе и щурясь на свет фар. - Мы уж думали, беда какая, чуть было не развернулись вас искать.
-Бензин кончился, не рассчитал, - виновато отозвался Алексей. - Думал, до Маяка дотянем, а не хватило каких-то 10 километров.
-Эх ты, горе-водитель, - беззлобно проворчал Борис, но по голосу чувствовалось, что сам он не раз попадал в такие же переделки. - Ладно, у меня в кузове канистра про запас припасена, как раз для таких случаев. Тащи трубку, если найдётся, нет - так через горлышко перельём, не впервой.
Пока Борис с Алексеем возились у машин, переливая бензин из канистры в бак внедорожника через самодельную резиновую трубку, ругаясь и грея дыханием озябшие пальцы, Андрей вместе с Робертом забрались греться в кабину «ЗИЛа».
-Ого, как у вас тут тепло, - Андрей энергично тёр озябшие ладони о горячую печку кабины. - А мы там чуть не заночевали в тайге, между прочим.
-Да что случилось-то? - Роберт всё ещё не мог отойти от испуга. - Едем себе, едем, вдруг Борис в зеркало смотрит, а ваших фар и нет. Я сперва не поверил, думал, ему показалось.
-У Алексея бензин кончился, машину чуть в овраг не утянуло, еле удержал на ручнике, - сказал Андрей. - Потом стояли, ждали вас, костёр развели, чтобы не замёрзнуть совсем. А там, представь, ещё и волки завыли где-то в тайге, недалеко совсем.
-Волки?! - Роберт передёрнул плечами. - Час от часу не легче. Хорошо, что у костра сидели, а не пошли пешком кого-то искать, а то бы точно кому-то на закуску попали.
-Алексей говорит, километра 10 было, не рядом, - усмехнулся Андрей. - Но всё равно приятного мало, когда такое слышишь ночью посреди тайги, да ещё в такой день.
-Думаю, достаточно того, что у нас уже есть одно тело в кузове, - иронично заметил Роберт, до сих пор бледный и невыспавшийся, но уже, кажется, немного оживший.
Борис просунул голову в приоткрытую дверь кабины, пока Алексей докручивал крышку бака.
-Тайга живёт своей жизнью, ей до наших дел никакого дела нет, - сказал он, отряхивая замёрзшие ладони. - Тут главное, костёр не жалеть да с дороги не сходить, а звери сами стороной обойдут, у них своя добыча есть, помельче вас. Всё, заправились, можно ехать.
-Ура... Будем жить, - приободрился Алексей, забираясь наконец обратно за руль внедорожника. - Скоро жара будет в салоне.
Андрей выбрался из тёплой кабины «ЗИЛа» обратно на мороз и пересел в «Ниссан» к Алексею, а Роберт устроился на своём месте в грузовике, рядом с Борисом.
Уже в нагретом салоне внедорожника Андрей с Алексеем разомлели и закурили, Андрей достал из внутреннего кармана пачку «Мальборо», начатую ещё позавчера, и протянул её Алексею. До ближайшей автозаправки в посёлке Маяк оставалось проскочить ещё около 10 километров. Алексей включил магнитолу и хрипловатую кассету, единственную, что не успела размагнититься от холода, и в свете фар было видно, как снежинки летели к земле, а потом отдельными змейками катились по дороге, подгоняемые ветром. Это стремительное, почти гипнотическое движение снежинок как-то завораживало и убаюкивало, помогая забыть на время о грузе, что ехал впереди, в промёрзшем кузове.
               
                * * *
Утром ночной холод наконец рассеялся, сменившись густым, вязким туманом, будто сама тайга выдохнула после бессонной ночи. Грузовик и внедорожник добрались до окраин Хабаровска и города, который в начале девяностых менялся прямо на глазах, будто линяющий зверь, сбрасывающий одну шкуру и ещё не отрастивший новую. Город стоял на высоком берегу Амура, и с утёса открывался вид, от которого захватывало дух даже у людей, которым в это утро было совсем не до красот,  широкая, скованная льдом река, за ней бескрайняя, до самого горизонта, амурская пойма, а вдалеке, в дымке, китайский берег. Старая часть города всё ещё хранила облик добротного дореволюционного порта и кирпичные особняки на улице Муравьёва-Амурского, торговые ряды, здание бывшего Русско-Азиатского банка, но теперь фасады этих домов были увешаны кустарными вывесками кооперативов, обменных пунктов и первых частных магазинов: жёлтые, красные, синие буквы кричали друг через друга, обещая всё на свете, от импортных телевизоров до турпоездок в Китай.
На площади Ленина, там, где ещё недавно проходили демонстрации, теперь с раннего утра раскладывали свой товар прямо на снегу торговцы, китайские пуховики, турецкие свитера, польская косметика, а рядом, будто ничего не изменилось, всё так же стоял вождь пролетариата, указывая рукой куда-то в сторону новой, непонятной ему жизни. У гостиницы «Интурист» толпились кооператоры и первые иностранные бизнесмены, а неподалёку, у обменного пункта, выстроилась очередь, рубль в те дни таял быстрее, чем мартовский снег, и люди меняли деньги на доллары буквально каждый день, чтобы успеть за инфляцией.
Аэропорт встретил их привычной уже картиной, низенькое, старое здание советской монументальной архитектуры, с массивными бетонными колоннами и огромной, давно не мытой люстрой под потолком, достаточно неуютное для пассажиров, но по-своему торжественное, каким умели быть только советские вокзалы и аэропорты. Андрей и Роберт отправились в грузовой терминал оформлять гроб для авиарейса Хабаровск - Уфа. Терминал представлял собой отдельное, полутёмное помещение с низким потолком, где пахло машинным маслом и картоном; за облупленной стойкой сидела грузная женщина в форменном кителе, перед ней громоздилась стопка бланков, копирка, штемпельная подушечка.
-Груз двести, значит, - она поставила штамп, не поднимая глаз. - Документы давайте. Справка о смерти, разрешение на перевозку, паспорт сопровождающего.
Роберт протянул папку. Женщина листала бумаги долго, придирчиво, будто искала повод отказать, потом наконец кивнула.
-Всё в порядке. Вес указан?
-Восемьдесят два килограмма, - сказал Андрей. - Гроб с телом взвешивали в морге, есть справка.
-Тариф считаем по весу и по расстоянию, отдельная графа для такого груза, - она защёлкала на счётах с почти музыкальной скоростью. - Оплата наличными в кассе рядом, потом с квитанцией вернётесь ко мне, я оформлю приём. И учтите, рейс через три с половиной часа, а до этого груз должен пройти досмотр и погрузку, так что не тяните.
Они выстояли ещё одну очередь и теперь уже в самой кассе, среди пассажиров с баулами и клетчатыми сумками, заплатили, вернулись с квитанцией, подписали кучу бумаг под равнодушным взглядом усталой сотрудницы и наконец перегрузили «груз двести» в зону приёма авиатерминала, где трое грузчиков в ватниках без особых церемоний закатили ящик на транспортёрную ленту.
Чуть позже в аэропорт приехали Римма и Ирина, прямо с хабаровского железнодорожного вокзала, невыспавшиеся, помятые после ночи в плацкартном вагоне. До вылета оставалось ещё несколько часов, и все вместе пошли перекусить в единственное кафе на привокзальной площади, маленькое заведение с липкими клеёнчатыми столами и меню, отпечатанным на машинке ещё, кажется, в прошлом десятилетии. Посетителей было немного, и парни дружно принялись уминать всё подряд, что нашлось в меню: яйцо под майонезом, кильку в томате, прохладный вермишелевый суп с мясом, котлеты киевские с картофельным пюре и компот из сухофруктов, разлитый по гранёным стаканам.
-Ты хоть съешь что-нибудь, Римма, - тихо сказала Ирина, подвигая к сестре тарелку с котлетой. - Тебе дорога предстоит долгая, а ты со вчерашнего дня один чай пьёшь.
-Не лезет в горло, Ир, - покачала головой Римма. - Как представлю, что там, в багажном отсеке, летит вместе с нами... не могу я есть, понимаешь.
-Понимаю, - Ирина обняла её за плечи. - Но ты подумай, тебе ещё в Уфе разговаривать с его матерью, с роднёй, организовывать похороны там. Силы тебе понадобятся, а откуда им взяться, если ты голодная будешь.
Ирина с трудом заставляла себя есть овощной салат, а Римма всё же выпила чай с сахаром, обхватив стакан обеими руками, будто грелась. У обеих женщин глаза были красными, опухшими от слёз, которые они то и дело промакивали скомканными носовыми платками. Римма время от времени тихо говорила, что она беспомощна и чувствует себя виноватой наверное, не всё сделала для Артура, что могла и должна была сделать.
-Не вини себя, Римма, - сказал Андрей, отодвигая пустую тарелку. - Никто из нас не мог этого предугадать и предотвратить. Иногда человек носит в себе такую тьму, что даже самые близкие её не видят, потому что он сам старается её прятать, шутит, смеётся, а внутри всё иначе.
-Легко сказать, не вини, - тихо ответила Римма. - А как не винить, если я последняя, кто с ним разговаривал, и не заметила ничего?
Остальные слушали её молча, и перед глазами у каждого стояло его улыбчивое, живое лицо, то, каким Артур был ещё неделю назад, а не то, что осталось на алюминиевом столе в комнате номер пять.
Спустя какое-то время в аэропорту объявили о начале регистрации рейса Хабаровск -Уфа.Роберт, Ирина и Римма отстояли очередь на регистрацию и медленно двинулись на посадку. Провожание и расставание были очень тяжёлыми, все понимали, что дальше, в Уфе, все организационные хлопоты снова лягут на чьи-то плечи, и на этот раз это будут Ирина и Роберт.
               
                * * *
Андрей и водители заправили баки под завязку и двинулись в обратный путь и теперь уже налегке, без груза, без той тяжёлой сосредоточенности, что держала их всю прошлую ночь. Дорога назад казалась короче, хотя километры были те же самые: так всегда бывает, когда за спиной остаётся сделанное дело, а не то, что только предстоит. Зимний день короток на Дальнем Востоке. Уже к четырём часам солнце начало клониться к сопкам, окрашивая снежные поля в розовато-стальные тона, а тени от придорожных елей вытягивались через всю дорогу, будто указывая путникам направление.
Ехали молча и Алексей, вымотанный бессонной ночью, то и дело крепче сжимал руль, борясь с дремотой, а Андрей сидел, глядя в окно на проносящуюся мимо тайгу, и думал о том, как странно устроена жизнь: ещё позавчера они танцевали, пили шампанское, шутили про мартовские приметы, а сегодня везут человека в последний, единственно возможный для него путь, а завтра, наверное, снова будут говорить о делах компании, о поставках, о ценах, будто ничего не случилось, потому что жизнь, как и дорога, не умеет останавливаться надолго, даже ради горя.
У посёлка Маяк заправились ещё раз, купили в дорожном ларьке горячий чай в термосе и пару пирожков с картошкой и есть не хотелось, но тело требовало тепла хоть откуда-то. Солнце к тому времени уже почти скрылось, зажигая в вечереющем небе первые звёзды, и ночной мороз вновь заявлял свои права над дорогой, над тайгой, над всем этим огромным, суровым и равнодушным краем, который они пересекли дважды за одни сутки  туда с грузом, что тяжелее всех грузов на свете, и обратно налегке, но с грузом другого рода, которому нет ни веса, ни названия.
Когда впереди наконец показались огни Комсомольска-на-Амуре, Андрей вдруг подумал, что где-то там, высоко в темнеющем небе над всем этим огромным краем, в этот самый час летит самолёт, уносящий на запад троих людей и то, что осталось от весёлого, кудрявого Артура. И почему-то от этой мысли, что путь, начавшийся в морге посёлка Эльбан, наконец продолжится в небе, а закончится совсем в другом городе, за тысячи километров отсюда, и стало немного легче на душе, будто в самом движении, в самой невозможности остановиться и было спрятано что-то похожее на надежду.
                ... КОНЕЦ ...