Искусство говорить о трагедии не в жанре драмы

- Темных веков не было?
- Конечно нет. Всегда есть тьма и свет — в любую эпоху, в любом месте, где живут люди.
(«Непобедимое солнце»)

Тьма имеет свойство затягивать, если начинаешь пристально всматриваться в нее. Об этом говорил еще Ницше в своей работе «По ту сторону добра и зла». Хотя в его контексте это скорее звучало как предостережение ярым борцам за все хорошее против всего плохого: мол, попытки преодолеть условное зло его же методами могут создать из человека чудовище. Мне же интереснее рассматривать движение другого толка: не пытаться преодолеть изначальную тьму, а отнестись к ней с любопытством исследователя, как к первейшей из сил, которая стала матерью всему, что мы считаем светом.

Темная тема органично случилась со мной после марафона «По любви». После солнечного дня так приятно оказаться в объятиях прохладной ночи, поболтать с ее обитателями о вечном и освободиться от условностей надменного света. Здесь — в пространстве теней и полутонов — можно ставить под сомнение догмы, высшие идеалы и мораль, играть со смыслами, баловаться и фантазировать. А из этого, как водится, получаются отличные истории.

Например, у Воннегута. Сложно выбрать у него лучшее, но у каждой из его книг есть уникальное свойство — быть ко времени и к месту. Где, например, читать «Матерь Тьма», как не в отпуске, который проходит у семьи в Белгородской области. Смеемся про то, что я выбираю самые странные направления для того, чтобы отдохнуть. Раньше из Белгорода до Калининграда можно было долететь за 2,5 часа за бесценные 1500 рублей, — говорит женщина в очереди на регистрацию. Я заплатила 20 000 в одну сторону, лечу в Москву, чтобы сесть на поезд и через 8 часов оказаться в красной зоне, потому что небо закрыто.

Здесь настоящее лето. Жужжат мухи и дроны, интернет работает по белым спискам, каждая вторая заправка чернеет после прилетов. Тут не так плохо, как кажется со стороны, — каждый раз отвечаю я на беспокойные расспросы. А потом еду в Воронеж на машине, чтобы увидеть подругу и ее новорожденного малыша. Мы гуляем по ночному городу, слушаем уличных музыкантов, рассматриваем толпы нарядных красивых людей, дефилирующих по проспекту Революции, пьем грушевый сидр, смеемся про все, о чем не посмеялись за полгода разлуки. А потом уходим в серьезное, делимся новостями о том, что слышали, удивляемся тому, как быстро мы привыкли жить в такой реальности.

Психика адаптировалась, нервная система привыкла к этой постоянной нагрузке — знать, что достаточно одного удачного прилета. Базово я об этом не думала, даже когда жила тут на постоянке. Мне не все равно, просто постоянно бояться и грустить очень энергозатратно. А еще мой моральный компас сбился много лет назад, может быть, поэтому мне заходят неоднозначные этические темы, которые поднимает Воннегут. Как заставить хороших людей делать плохие вещи? Где заканчивается личная ответственность? Насколько тонка грань между светом и тьмой? А что бы я сделала на месте Говарда Кэмпбелла?

«Вряд ли на свете существует общество, в котором нет сильных и молодых парней, готовых попробовать себя в убийстве при условии, что за этим не последует жестокого наказания».

Под конец грустной части нашего разговора подруга спрашивает: «Зачем это все?» Я ведь прочитала столько книг, казалось, у меня должен быть этот ответ. Только вот ответить я могла чужими словами — философов, писателей, преподавателей и мыслителей любого из веков. Просто крути барабан, а я скажу «стоп» — и примем за истину то, что выпадет. Но я все же нашла ответ — такой же простой и ясный, как сам вопрос, — выползший по-осьминожьи из самого темного закоулка моей души. «Ну вот так», — говорю я. Подруга кивает, мы переходим к блоку «сплетни», гуляем по набережной, вызываем такси, водитель читает нам свои стихи о любви. Ведь все — как ни крути — о ней. И даже во тьме есть место «государству для двоих», искренней дружбе и вкусному грушевому сидру.