7. Встреча Аглаи Ивановны с Настасьей Филипповной

Эта встреча была спровоцирована самой Аглаей Ивановной, но не знала она тогда, насколько та окажется роковой для нее самой и для всех ее участников. Встреча должна была состояться в доме у Настасьи Филипповны, которая специально ради этого прибыла в Павловск. Причина самой встречи, как мне кажется, заключалась в том, что Аглая Ивановна желала в глаза высказать, что она думает о ее письмах, и о том, что она так безцеремонно вторгается в ее личные отношения с князем. Но тиррада ее, по отношению к Настасье Филипповне оказалось более пронзительной. Посмотрим, что из этого вышло.

Необходимо для начала упомянуть, что с князем Мышкиным как раз накануне случился очередной припадок падучей прямо на званном вечере у Епанчиных. Вечер приключился ради того, чтобы вывести князя в «свет». И в присутствии гостей, вследствие чрезмерного возбуждения, с ним случилось такое несчастье. Хотя припадок был из легких, князь всё-таки чувствовал себя несколько болезненным. И тут днем навещает его Ипполит и предупреждает о последующей назначенной встрече Аглаи Ивановны с Настасьей Филипповной. Потому князю пришлось просидеть дома весь день, ожидая вести от Аглаи Ивановны.

Аглая была «одна-одинешенька, одета просто и как бы наскоро. Лицо ее было бледно, а глаза сверкали ярким и сухим блеском; такого выражения глаз он никогда не знал у нее. Она внимательно его оглядела. «Вы совершенно готовы, — заметила она тихо и как бы спокойно, — одеты и шляпа в руках; стало быть, вас предупредили, и я знаю кто: Ипполит?» – «Да, он мне говорил… — пробормотал князь почти полумертвый». – «Пойдемте же: вы знаете, что вы должны меня сопровождать непременно. Вы ведь настолько в силах, я думаю, чтобы выйти?» — «Я в силах, но… разве это возможно?»
Как невольник пошел князь за Аглаей. Он понимал силу ее решимости довести свое дело до конца, с ним или без него, и остановить этот дикий порыв ему было невозможно. Они шли молчаливо всю дорогу и почти не сказали друг другу ни слова. Когда они приблизились к дому, тотчас чья-то коляска от него отъехала. Рогожин впустил князя и Аглаю и запер за ними дверь. Во всем доме были теперь только они вчетвером.

 «В первой же комнате ждала и Настасья Филипповна, тоже одетая весьма просто и вся в черном; она встала навстречу, но не улыбнулась и даже князю не подала руки. Пристальный и беспокойный ее взгляд нетерпеливо устремился на Аглаю. Обе сели поодаль одна от другой. Князь и Рогожин не садились, да их и не пригласили садиться. Князь с недоумением и как бы с болью опять поглядел на Рогожина, но тот улыбался всё прежнею своею улыбкой. Молчание продолжалось еще несколько мгновений».

И почему в тот самый момент лицо Настасьи Филипповны переменилось на какое-то «зловещее ощущение»? При взгляде на Аглаю она вдруг почувствовала к ней ненависть. Это была встреча двух соперниц, не иначе, именно в таком духе происходила встреча. Аглая готовилась излить на Настасью Филипповну всю свою «правду», всё, что она думает о ней, о письмах и об ее отношениях с князем. Хотя бы и была она смущена, но не робела, и пока еще не решалась встретиться взглядом со своей соперницей. Тут, оглядев двумя короткими взглядами комнату, видимая брезгливость отразилась на ее лице. Бессознательно она даже пересела к углу дивана. Наконец она твердо и прямо поглядела в глаза Настасьи Филипповны и «тотчас же прочла всё, что сверкало в озлобившемся взгляде ее соперницы. Женщина поняла женщину; Аглая вздрогнула».

«Вы, конечно, знаете, зачем я вас приглашала, — выговорила она наконец, но очень тихо и с остановками». — «Нет, ничего не знаю, — ответила Настасья Филипповна сухо и отрывисто». При первых звуках голоса Настасьи Филипповны как бы содрогание прошло по ее телу». Всё это заметила и Настасья Филипповна. Аглае было досадно, что с первых минут ее уже не понимают. И объяснение по этому поводу только больше озлобило обеих соперниц. Всё началось со взаимных укоров, но Настасья Филипповна добивалась точности в происходящем.
«Обе смотрели одна на другую, уже не скрывая злобы. Одна из этих женщин была та самая, которая еще так недавно писала к другой такие письма. И вот всё рассеялось от первой встречи и с первых слов. Что же? В эту минуту, казалось, никто из всех четверых находившихся в этой комнате и не находил этого странным. Князь, который еще вчера не поверил бы возможности увидеть это даже во сне, теперь стоял, смотрел и слушал, как бы всё это он давно уже предчувствовал. Самый фантастический сон обратился вдруг в самую яркую и резко обозначившуюся действительность. Одна из этих женщин до того уже презирала в это мгновение другую и до того желала ей это высказать что, как ни фантастична была эта другая, со своим расстроенным умом и больною душой, никакая заранее предвзятая идея не устояла бы, казалось, против ядовитого, чисто женского презрения ее соперницы». Скрепившись и овладев собой, Аглая начала свою речь:

«Вы не так поняли, я с вами не пришла… ссориться, хотя я вас не люблю. Я… я пришла к вам… с человеческою речью. Призывая вас, я уже решила, о чем буду вам говорить, и от решения не отступлюсь, хотя бы вы и совсем меня не поняли. Тем для вас будет хуже, а не для меня. Я хотела вам ответить на то, что вы мне писали, и ответить лично, потому что мне это казалось удобнее. Выслушайте же мой ответ на все ваши письма: мне стало жаль князя Льва Николаевича в первый раз в тот самый день, когда я с ним познакомилась и когда потом узнала обо всем, что произошло на вашем вечере. Мне потому его стало жаль, что он такой простодушный человек и по простоте своей поверил, что может быть счастлив… с женщиной… такого характера. Чего я боялась за него, то и случилось: вы не могли его полюбить, измучили его и кинули. Вы потому его не могли любить, что слишком горды… нет, не горды, я ошиблась, а потому, что вы тщеславны… даже и не это: вы себялюбивы до… сумасшествия, чему доказательством служат и ваши письма ко мне. Вы его, такого простого, не могли полюбить, и даже, может быть, про себя презирали и смеялись над ним, могли полюбить только один свой позор и беспрерывную мысль о том, что вы опозорены и что вас оскорбили. Будь у вас меньше позору или не будь его вовсе, вы были бы несчастнее…» (Только сама она не подозревала, что так четко описывает перед соперницей самое себя, будучи не чуждой ни гордости, ни тщеславия, ни себялюбия, в которых обвиняла соперницу. Как же все ее слова были похожи на ее собственное поведение в отношении князя, но она этого не замечала…)

«Вы помните, — продолжала она, — тогда он написал мне письмо; он говорит, что вы про это письмо знаете и даже читали его? По этому письму я всё поняла, и верно поняла; он недавно мне подтвердил это сам, то есть всё, что я теперь вам говорю, слово в слово даже. После письма я стала ждать. Я угадала, что вы должны приехать сюда, потому что вам нельзя же быть без Петербурга: вы еще слишком молоды и хороши собой для провинции… Впрочем, это тоже не мои слова, — прибавила она, ужасно покраснев, и с этой минуты краска уже не сходила с ее лица, вплоть до самого окончания речи. — Когда я увидала опять князя, мне стало ужасно за него больно и обидно. Не смейтесь; если вы будете смеяться, то вы недостойны это понять…» — «Вы видите, что я не смеюсь, — грустно и строго проговорила Настасья Филипповна».
«Впрочем, мне всё равно, смейтесь, как вам угодно. Когда я стала его спрашивать сама, он мне сказал, что давно уже вас не любит, что даже воспоминание о вас ему мучительно, но что ему вас жаль и что когда он припоминает о вас, то его сердце точно «пронзено навеки». Я вам должна еще сказать, что я ни одного человека не встречала в жизни подобного ему по благородному простодушию и безграничной доверчивости. Я догадалась после его слов, что всякий, кто захочет, тот и может его обмануть, и кто бы ни обманул его, он потом всякому простит, и вот за это-то я его и полюбила…» Аглая остановилась на мгновение, пораженная вырвавшимся словом; но в то же время «почти беспредельная гордость засверкала в ее взгляде; ей теперь было уже всё равно, хотя бы даже «эта женщина» засмеялась над вырвавшимся у нее признанием».
«Я вам всё сказала, и, уж конечно, вы теперь поняли, чего я от вас хочу?» — «Может быть, и поняла; но скажите сами, — тихо ответила Настасья Филипповна». Гнев загорелся в лице Аглаи.

Она начала говорить о том, что хотела бы узнать по какому праву та вмешивается в чувства князя к ней; по какому праву она осмелилась писать ей письма; по какому праву она заявляет, что любит князя, после того как бросила его с такой обидой и позорно убежала? – «Я не заявляла ни ему, ни вам, что его люблю, — с усилием выговорила Настасья Филипповна, — и… вы правы, я от него убежала… — прибавила она едва слышно».
Аглая же была тверда и заявляла, что в письмах об этом есть. Но упреки ее на этом не кончились. Аглая продолжала: «Кто вас просил нас сватать и меня уговаривать идти за него? Разве это не заявление? Зачем вы к нам напрашиваетесь? Я сначала было подумала, что вы хотите, напротив, отвращение во мне к нему поселить тем, что к нам замешались, и чтоб я его бросила, и потом только догадалась, в чем дело: вам просто вообразилось, что вы высокий подвиг делаете всеми этими кривляниями… Ну могли ли вы его любить, если так любите свое тщеславие? Зачем вы просто не уехали отсюда, вместо того чтобы мне смешные письма писать? Зачем вы не выходите теперь за благородного человека, который вас так любит и сделал вам честь, предложив свою руку? Слишком ясно зачем: выйдете за Рогожина, какая же тогда обида останется? Даже слишком уж много чести получите! Про вас Евгений Павлыч сказал, что вы слишком много поэм прочли и «слишком много образованны для вашего… положения»; что вы книжная женщина и белоручка; прибавьте ваше тщеславие, вот и все ваши причины…» — «А вы не белоручка?..» Так «слишком поспешно, слишком обнаженно дошло дело до такой неожиданной точки; Настасья Филипповна, отправляясь в Павловск, еще мечтала о чем-то, хотя предполагала скорее дурное, чем хорошее».

Аглая же так увлеклась мщением и находила в этом такое наслаждение, что уже падала с горы вниз. Так Настасье Филипповне «даже странно было так увидеть Аглаю; она смотрела на нее, и точно себе не верила, и решительно не нашлась в первое мгновение. Была ли она женщина, прочитавшая много поэм, как предположил Евгений Павлович, или просто была сумасшедшая, как уверен был князь, во всяком случае эта женщина, — иногда с такими циническими и дерзкими приемами, — на самом деле была гораздо стыдливее, нежнее и доверчивее, чем бы можно было о ней заключить. Правда, в ней было много книжного, мечтательного, затворившегося в себе и фантастического, но зато сильного и глубокого… Князь понимал это; страдание выразилось в лице его. Аглая это заметила и задрожала от ненависти».

И набросилась на соперницу с новой силой, совсем потеряв чувство меры приличия и справедливости. С невыразимым высокомерием Аглая стала обращаться к ней: «Как вы смеете так обращаться ко мне?». В свою же очередь дошла до крайней язвительности и бестактности по отношению к внимающей ее речам женщине. Когда как сама Настасья Филипповна оставалась невозмутима и почтительна, сдержанна в своих ответах к ней: «Как я обращалась к вам?» — «Если вы хотели быть честною женщиной, так отчего вы не бросили тогда вашего обольстителя, Тоцкого, просто… без театральных представлений? — сказала вдруг Аглая ни с того, ни с сего». — «Что вы знаете о моем положении, чтобы сметь судить меня? — вздрогнула Настасья Филипповна, ужасно побледнев». — «Знаю то, что вы не пошли работать, а ушли с богачом Рогожиным, чтобы падшего ангела из себя представить. Не удивляюсь, что Тоцкий от падшего ангела застрелиться хотел!» — «Оставьте! — с отвращением и как бы чрез боль проговорила Настасья Филипповна. — Вы так же меня поняли, как… горничная Дарьи Алексеевны, которая с женихом своим намедни у мирового судилась. Та бы лучше вас поняла…» – совсем обезумевши выпалила она.

«Вот, смотрите на нее, — говорила Настасья Филипповна, дрожа от озлобления, — на эту барышню! И я ее за ангела почитала! Вы без гувернантки ко мне пожаловали, Аглая Ивановна?.. А хотите… хотите, я вам скажу сейчас прямо, без прикрас, зачем вы ко мне пожаловали? Струсили, оттого и пожаловали». — «Вас струсила? — спросила Аглая, вне себя от наивного и дерзкого изумления, что та смела с нею так заговорить». — «Конечно, меня! Меня боитесь, если решились ко мне прийти. Кого боишься, того не презираешь. И подумать, что я вас уважала, даже до этой самой минуты! А знаете, почему вы боитесь меня и в чем теперь ваша главная цель? Вы хотели сами лично удостовериться: больше ли он меня, чем вас, любит, или нет, потому что вы ужасно ревнуете…» — «Он мне уже сказал, что вас ненавидит… — едва пролепетала Аглая». — «Может быть; может быть, я и не стою его, только… только солгали вы, я думаю! Не может он меня ненавидеть, и не мог он так сказать! Я, впрочем, готова вам простить… во внимание к вашему положению… только все-таки я о вас лучше думала; думала, что вы и умнее, да и получше даже собой, ей-богу!.. Ну, возьмите же ваше сокровище… вот он, на вас глядит, опомниться не может, берите его себе, но под условием: ступайте сейчас же прочь! Сию же минуту!..» Она упала в кресла и залилась слезами.
Последнею каплей оказались для Настасьи Филипповны эти слова Аглаи: «Захотела быть честною, так в прачки бы шла». Обе поднялись и бледные смотрели друг на друга.

«Аглая, остановитесь! Ведь это несправедливо, — вскричал князь как потерянный. Рогожин уже не улыбался, но слушал, сжав губы и скрестив руки». Безстыдство девушки из благородной семьи поразило всех своею несдержанностью, бестактностью и откровенною дерзостью. Она перешла все границы и рамки приличия в отношение другого человека, впрочем, как и всегда с ней это случалось. Своими упреками, и даже некоторой неразумной ложью, которую заметила даже Настасья Филипповна, она привела всех присутствующих в негодование. И князь решительно взялся остановить это дело.
Но вдруг Настасья Филипповна опомнилась в своих слезах и что-то «новое заблистало в глазах ее; она пристально и упорно посмотрела на Аглаю и встала с места: А хочешь, я сейчас… при-ка-жу, слышишь ли? только ему при-ка-жу, и он тотчас же бросит тебя и останется при мне навсегда, и женится на мне, а ты побежишь домой одна? Хочешь, хочешь? — крикнула она как безумная, может быть, почти сама не веря, что могла выговорить такие слова». Аглая в испуге бросилась было к дверям, но остановилась в дверях, как бы прикованная, и слушала. Наступала развязка.

«Хочешь, я прогоню Рогожина? Ты думала, что я уж и повенчалась с Рогожиным для твоего удовольствия? Вот сейчас при тебе крикну: «Уйди, Рогожин!», а князю скажу: «Помнишь, что ты обещал?». Господи! Да для чего же я себя так унизила пред ними? Да не ты ли же, князь, меня сам уверял, что пойдешь за мною, что бы ни случилось со мной, и никогда меня не покинешь; что ты меня любишь, и всё мне прощаешь, и меня у… ува… Да, ты и это говорил! И я, чтобы только тебя развязать, от тебя убежала, а теперь не хочу! За что она со мной как с беспутной поступила? Беспутная ли я, спроси у Рогожина, он тебе скажет! Теперь, когда она опозорила меня, да еще в твоих же глазах, и ты от меня отвернешься, а ее под ручку с собой уведешь? Да будь же ты проклят после того за то, что я в тебя одного поверила. Уйди, Рогожин, тебя не нужно! — кричала она почти без памяти, с усилием выпуская слова из груди, с исказившимся лицом и с запекшимися губами, очевидно сама не веря ни на каплю своей фанфаронаде, но в то же время хоть секунду еще желая продлить мгновение и обмануть себя. Порыв был так силен, что, может быть, она бы и умерла, так, по крайней мере, показалось князю. — Вот он, смотри! — прокричала она наконец Аглае, указывая рукой на князя. — Если он сейчас не подойдет ко мне, не возьмет меня и не бросит тебя, то бери же его себе, уступаю, мне его не надо!..»
«И она и Аглая остановились как бы в ожидании, и обе как помешанные смотрели на князя. Но он, может быть, и не понимал всей силы этого вызова, даже наверно можно сказать. Он только видел пред собой отчаянное, безумное лицо, от которого, как проговорился он раз Аглае, у него «пронзено навсегда сердце». Он не мог более вынести и с мольбой и упреком обратился к Аглае, указывая на Настасью Филипповну: «Разве это возможно! Ведь она… такая несчастная!»

«Но только это и успел выговорить, онемев под ужасным взглядом Аглаи. В этом взгляде выразилось столько страдания и в то же время бесконечной ненависти, что он всплеснул руками, вскрикнул и бросился к ней, но уже было поздно! Она не перенесла даже и мгновения его колебания, закрыла руками лицо, вскрикнула: «Ах, Боже мой!» — и бросилась вон из комнаты, за ней Рогожин, чтоб отомкнуть ей задвижку у дверей на улицу. Побежал и князь, но на пороге обхватили его руками. Убитое, искаженное лицо Настасьи Филипповны глядело на него в упор, и посиневшие губы шевелились, спрашивая: «За ней? За ней?..»
Она упала без чувств ему на руки. Он поднял ее, внес в комнату, положил в кресла и стал над ней в тупом ожидании. На столике стоял стакан с водой; воротившийся Рогожин схватил его и брызнул ей в лицо воды; она открыла глаза и с минуту ничего не понимала; но вдруг осмотрелась, вздрогнула, вскрикнула и бросилась к князю.
«Мой! Мой! — вскричала она. — Ушла гордая барышня? Ха-ха-ха! — смеялась она в истерике, — ха-ха-ха! Я его этой барышне отдавала! Да зачем? Для чего? Сумасшедшая! Сумасшедшая!.. Поди прочь, Рогожин, ха-ха-ха!» Рогожин пристально посмотрел на них, не сказал ни слова, взял свою шляпу и вышел.
«Чрез десять минут князь сидел подле Настасьи Филипповны, не отрываясь смотрел на нее и гладил ее по головке и по лицу обеими руками, как малое дитя. Он хохотал на ее хохот и готов был плакать на ее слезы. Он ничего не говорил, но пристально вслушивался в ее порывистый, восторженный и бессвязный лепет, вряд ли понимал что-нибудь, но тихо улыбался, и чуть только ему казалось, что она начинала опять тосковать или плакать, упрекать или жаловаться, тотчас же начинал ее опять гладить по головке и нежно водить руками по ее щекам, утешая и уговаривая ее, как ребенка».

Так закончилась встреча Аглаи Ивановны с Настасьей Филипповной. Но не одна только соперница осталась в расстроенных чувствах, сама Аглая тоже страдала. Понимала ли она, что затея ее может быть кончена так? Да, она добилась своего частично, пронзила свою соперницу речью, как бы мечом, но чего добилась она в отношение князя? Князь ведь любил их обеих, а она заставляла его выбрать. Она сама толкала князя в объятия своей соперницы, толкала и ее выйти за него замуж. Однако всё получилось злобно, жестоко, унизительно, и какой требовала она справедливости от той? Но пришедший с мечом, от меча и погибнет. И этим мечом стали слова Настасьи Филипповны.
Любовь князя в отношении Настасьи Филипповны воскресла в новом сострадании. Этого Аглая не могла предвидеть. Князь и не знал другой любви, ибо рождалась она в нем через жалость и воплощалась в утешении. Он был вполне, хотя бы может и бессознательно, счастлив в эти минуты утешения им Настасьи Филипповны.