Сульха. Тюремные записки

Тюремные записки

Сульха

Это было в тюрьме «Масиягу», в отделении «Михлёль», двенадцатый отряд.

В нашей камере жили восемь человек. Сам отряд был двухэтажным. Я находился на первом этаже, в шестой камере. Её называли «русской хатой». Хотя название было условным: двое кавказцев, трое грузин и трое русских.

Режим там был жёсткий. Камеры почти всё время оставались закрытыми. Лишь один час в сутки заключённых выпускали: прогулка, душ, телефон. Всё нужно было успеть за этот час.

Я тогда был смотрящим за отрядом, поэтому мог выходить чаще, когда возникала необходимость решить какие-то вопросы между заключёнными и администрацией.

На втором этаже находились три камеры. Девятая — в основном евреи. Одиннадцатая — арабы. А вот десятую решили сделать смешанной: четыре еврея и четыре араба.

Помню, ещё тогда сказал начальнику отряда:

— Добром это не закончится. Нельзя людей, между которыми и на воле существует такой конфликт, держать в одной камере.

Но тогда меня никто не услышал.

Всё вспыхнуло из-за, казалось бы, одного эпизода. Один еврейский заключённый увидел, как араб наступил на тфилин. Было ли это случайностью или намеренным поступком — уже никто не разбирался. Для тех, кто находился в камере, это стало последней каплей.

Через несколько секунд началась драка.

Очень быстро в неё втянулись соседние камеры. Получилось настоящее побоище — примерно десять на десять человек. С верхнего этажа вниз летело всё, что попадалось под руки: стулья, куски мебели, личные вещи.

Люди дрались с такой яростью, что разгромили три камеры. После этого помещения ремонтировали несколько месяцев.

Но самое интересное началось уже после драки.

Администрация полностью закрыла отряд. Не просто усилила режим, а вообще прекратила выводы. Отменили даже тот единственный час прогулки. Не было ни телефона, ни душа, ни возможности выйти на воздух.

Наказали всех.

И виноватых, и тех, кто вообще не участвовал в драке.

Чувствовалось и другое. Сотрудники опасались снова открывать отряд. Они понимали, что напряжение никуда не исчезло.

Оперативным сотрудником нашего корпуса был русскоязычный Вадим.

Настоящий старой школы опер. Жёсткий, немногословный, но понимавший тюремную жизнь.

Однажды он вызвал к себе троих человек.

Меня — от русских.

Одного авторитетного заключённого — от арабов.

И одного — от евреев.

Он посмотрел на нас и сказал спокойно:

— Мне не нужны красивые слова. Мне нужно ваше слово. Если вы гарантируете, что после открытия отряда всё будет спокойно, я добьюсь, чтобы режим смягчили.

В тюрьме такое слово называется просто — сульха.

Это арабское слово означает примирение.

Не дружбу. Не любовь.

И даже не прощение.

Это соглашение, после которого конфликт считается законченным. Пока действует сульха, никто не имеет права продолжать месть или начинать новую драку из-за старой обиды.

Мы поговорили между собой.

Каждый понимал, что дальнейшая война никому ничего не даст. Люди и так сидят за решёткой. А если продолжить конфликт, пострадают все.

Мы дали своё слово.

После этого администрация постепенно начала открывать отряд.

И что меня тогда поразило больше всего — не сама драка, а сила одного данного слова.

За колючей проволокой не всегда работают бумаги и приказы.

Иногда спокойствие в целом корпусе держится на нескольких людях, которые решили, что сегодня крови больше не будет.