Фантастическая история человечка

Посвящается моей любимой семье.


Дорогой Читатель, здравствуй.

Это фантазия от начала и до конца, но в ней использованы вероятные, хоть и фантастические, гипотезы, а также – реальные факты и их нереальные истолкования. Реально существовавшие места, люди, открытия являются здесь фоном, на котором разворачиваются фантастические события. Фантастические судьбы на этих страницах вписаны в реальное прошлое.
 Это как будто некое параллельное измерение, в котором возможно то, что пока (а может, и никогда) невозможно здесь, в нашем мире, и которое пересекается и переплетается с нашей реальностью в каких-то определенных точках пространства-времени.
Теперь ты готов.
Вперед!









ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕЧКА.

Хорошо быть свободным, когда ты не один.
                Эрих-Мария Ремарк.

Пролог.

– Итак, херр  Профессор, думаю, для Вас, как и для любого, кто способен сложить два и два, уже не является секретом, что Германия проигрывает войну. – полковник Свенссон, чиновник Штаба Национальной обороны, внимательно смотрел в глаза собеседника, удобно расслабившись в кресле напротив. Это был ладный моложавый сорокапятилетний вояка с крепко сшитым жилистым телом. Во всем его облике сквозили дисциплина и верховенство уставов. Он, даже расслабившись, похоже, всегда находился в состоянии «готовность номер ноль». Его седеющие волосы были острижены в короткую уставную прическу с косым пробором. В умных голубых глазах, обычно холодных, как две льдинки, обращенных на Профессора, читался пристальный интерес.
Он и его собеседник, профессор Бьорн аф Лунд, находились в рабочем кабинете профессора в старейшем университете Швеции, в городе Лунд в южном лене  Сконе.
Профессор выдержал паузу. Он славился своим умением держать паузу. Кто знает, почему полковник именно сейчас и именно с ним поднял эту тему...
– А вы молодец, херр Профессор, - полковник широко улыбнулся, но взгляд его остался внимательным и цепким. – Сомневаетесь, как правильно ответить? Вы не болтливы. И благоразумны. Ценю. Именно поэтому я сейчас говорю с Вами. Мне Вас рекомендовали.
Лунд продолжал молчать, не проявляя ровно никакой заинтересованности. В этом крупном, статном мужчине с седыми волосами, ровеснике Свенссона, прежде всего можно было заметить достоинство, которое выдавали осанка, взгляд, манера двигаться. Не высокомерие, не гордыня, а именно достоинство.
Он все так же не отводил глаз от Свенссона, спокойно выдерживая его взгляд.

Хотя Швеция формально и придерживалась нейтралитета в этой войне, германские войска, тем не менее, передвигались к Восточному фронту и обратно по ее железным дорогам, немецкая военная промышленность покупала шведские нефтепродукты, железную руду, шарикоподшипники, так необходимые для ведения войны. А Швеция покупала германский уголь, синтетический каучук и искусственные удобрения, потому что больше их взять в условиях этой войны было негде. Шведская полиция и разведка тесно сотрудничали с гестапо, сотрудничали очень продуктивно, выдавая им антифашистов и антигитлеровски настроенных граждан. Пока не стало ясно, что Гитлеру не победить.
В зимнюю военную кампанию шведские добровольцы воевали в Финляндии против Советов. Не то, чтобы очень эффективно, однако воевали, исполняя свой моральный союзнический долг, как они его понимали, и гибли в заснеженных лесах северного соседа,
А цивильные шведы собирали пожертвования, теплые вещи для бойцов Корпуса. И считали это своим патриотическим долгом. Потому что боялись и ненавидели «красную угрозу». И очень хотели вкусно есть и пить, особенно хороший кофе, который они любили почти так же сильно, как Швецию, и в котором ощущался острый дефицит из-за того, что Германия перекрыла доступ в Европу и Америку и замкнула на себе все торговые и военные интересы Королевства Швеция. Фактически сделав его своим вынужденным негласным союзником.
Теперь же правительство наводит мосты с членами антигитлеровской коалиции. Оно всегда было с тем, кто побеждает в данный момент, всегда действовало, исходя из выгоды для страны и больше ни из чего.
Но. хотя Германия – уже бывший партнер, у нацистов все еще много приверженцев, в том числе и среди чиновников самого высокого ранга. Поэтому лучше не говорить лишнего.
– В Стокгольме сегодня уже декабрь 1944 года. Русские по всем статьям бьют Гитлера. – продолжал Свенссон. – И скоро они его добьют. Рассчитывать на чудо никому уже не приходится. Коалиция ждала-ждала, кто победит, но теперь, при всей своей ненависти к Советам она, как Вы знаете, на их стороне. И нам надо думать, как мы будем жить в новом мире.
– Так что же вам угодно от меня, господин полковник? Я не военный и не политик. Не понимаю, чем я могу быть полезен. - Профессор спокойно налил из графина, стоявшего на столе, воды в хрустальный бокал и с видимым удовольствием сделал несколько небольших глотков.
Полковник огляделся. Стены кабинета были увешаны дипломами самых разнообразных научных симпозиумов и выставок, наградами за изобретения и всякой подобной научной чушью, говорившей, однако, об универсальности научного потенциала хозяина. И именно это сегодня привело чиновника сюда.
– Правительство, Штаб Национальной обороны, если хотите – Королевство Швеция, ждут от Вас, уважаемый Профессор, патриотического научного подвига. – лицо Свенссона стало серьезней некуда. – Когда Советы сломают Гитлеру хребет, они начнут передел мира. Бывшие союзники Германии в Европе – Болгария, Румыния, Югославия, Финляндия – уже вышли из войны. Потом будет раздел Европы. Советский Союз у нас практически под боком. Поэтому нам необходимо позаботиться уже сейчас о национальной безопасности.
Свенссон сделал паузу, и снова впился глазами в профессора.
– Правительство поручает Вам произвести научные исследования с целью создания супероружия, которое станет важным аргументом в послевоенном мире. Любое финансирование. Любые материалы. Любые специалисты. Абсолютная секретность.
– Но почему именно я? Оружие, а тем более – супероружие, – тут профессор иронически усмехнулся, - совершенно не моя область…
– Вы – универсал, Вы работаете на стыке наук, значит, именно Вы можете создать нечто совершенно новое, совершить революцию в вооружениях.
– Я могу отказаться? – Профессор Лунд с сарказмом ухмыльнулся. -  Интересуюсь чисто для проформы.
– Нет. Это даже не обсуждается. Считайте, что Вы мобилизованы. Вы же все понимаете… И от Вашей работы зависит не только Родина. Но и Ваша личная и научная судьба. И судьба Вашей семьи.
Последняя фраза вызвала у профессора гримасу, как если бы у него внезапно разболелись зубы. Он встал и, глядя мимо полковника, с холодной вежливостью произнес:
– Херр полковник, не смею вас более задерживать. Я должен работать. Всего наилучшего.


Часть 1.   Проект «Эльф»

1. Эгиль Фергюссон. Жизнь, как она есть.

На юге Швеции, в городе Карлскруна  жила да была семья.
Муж, херр Карл Фергюссон, 36 лет от роду, работал на верфи, строил военные корабли.
Жена, фру Марта Фергюссон, 25 лет, работала на текстильной фабрике.
Поскольку херр Карл Фергюссон работал на верфи военно-морского ведомства и был мастером смены, а значит – человеком важным, жили они в небольшой однокомнатной квартирке в пятиэтажном, доме, под самой крышей, откуда открывался шикарный вид на море и корабли.
Все у них было хорошо, они хотели иметь много детей.
Никто не знает, что у них там произошло, но в результате этого происшествия в 1929 году родился я.
Уже при рождении я был не таким, как все: у меня было странное телосложение: крупная голова, коротковатые конечности. И со временем моя непохожесть на других детей становилась все более заметной. Туловище мое продолжало расти, чего нельзя было сказать о руках и ногах. Голова тоже росла и имела весьма странную форму . Спутать ее с головой обычного ребенка не смог бы даже слепой. И на этой голове росла яркая рыжая шевелюра.
Мама любила меня, чего нельзя сказать об отце. При рождении он придумал мне имя «Эгиль» – наказание, кара. Он старался как можно меньше находиться дома, особенно быть рядом со мной. Не помню, чтобы он играл со мной, брал меня на руки, обнимал... Наверно, ему было бы очень неприятно все это, ведь я такой странный...
Благодаря ему же меня никогда не фотографировали и не фотографировались вместе со мной. Наверное, папе Карлу Фергюссону было из-за меня очень стыдно.
Соседи, особенно соседские дети, смеялись и называли меня «dvarg, двари», это значит «гном, карлик». Дети не хотели играть и даже просто разговаривать со мной. Максимум, на что я мог рассчитывать – так это всякие мелкие и неприятные каверзы с их стороны. Бить меня и пакостить по-крупному они не решались, потому что побаивались моей мамы, которая всегда защищала меня.
Еще у меня была бабушка, мамина мама.
Когда я родился, она сразу меня полюбила. Так мне рассказывала она сама, когда мы приходили к ней в гости. Она меня называла то «мой дорогой ниссе », то «мой маленький тролль » и обнимала так крепко, что иногда я даже не мог вздохнуть в ее объятиях. Наверное, она была чемпионкой по обниманию. И она всегда пекла для меня плюшки и угощала вареньем.
Часто бабушка читала мне одну очень интересную сказку. В ней говорилось о мальчике, который умел летать.
«Питер Пэн и Венди», так она называлась, та книга.
Папа смеялся надо мной, когда я говорил, что когда-нибудь тоже научусь летать. Он говорил: «Посмотри на себя в зеркало, Эгиль. И ты думаешь, ЭТО сможет летать? Гномов не берут в пилоты.»
Бабушка часто ругала папу за то, что он совсем мною не занимается и обижает меня. А мама в ответ только грустно вздыхала.
Когда мне исполнилось пять лет, в стране началась забота о расовой чистоте . Выражалась она, как я узнал много лет спустя, в принудительной стерилизации тех женщин, которые могли угрожать этой самой чистоте. Естественно, имея такого «красавчика», как я, мама попала в первые ряды жертв этой государственной программы.
Так как папа Фергюссон мечтал иметь много детей, мама после этого сразу перестала быть ему интересна. А я ему не был интересен с самого моего рождения.
В-общем, херр Фергюссон вынудил маму согласиться на развод. Конечно, он остался в служебной квартире.  Мама говорила, он вскоре снова женился и у него снова родился гном вроде меня.
А мы переехали в Пантархольмен , в тесную квартиру на втором этаже, тоже под самой крышей, только оттуда не видно было моря. У нас был туалет в холодном коридоре, тесная кухня и одна маленькая комнатка на двоих.
Почему в Пантархольмен? Потому что он находится на перешейке, ведущем в центр города, и это, как говорила мама, удобнее и немного престижнее, чем жить в совсем уж дешевом Бьоркхольмене или Лонгё , хоть там и намного проще было бы платить за жилье.
И здесь, на новом месте, я снова был «двари», со всеми вытекающими…
Мама больше не вышла замуж. Она была со мной добра. Но воспитывать такого, как я, в одиночку было очень тяжело. Работа на текстильной фабрике отнимала много времени и сил, а денег приносила немного.

Однажды какие-то взрослые решили, что мама не может обеспечить мне сытое детство и воспитать из такого чуда будущего работника на благо Швеции.  К тому же я так сильно отличался от других детей, да и вообще, от всех обычных людей, что для расовой гигиены страны я был просто опасен.
И никто не спросил, что на этот счет думаю я. Меня просто отняли у мамы и отправили в приют.
Так для меня началась жизнь, в которой я не был нужен решительно никому.

2. Полковник Свенссон. Сверхзадача.
Черт их поймет, этих умников! Вроде профессор, на стенах столько всякой наградной бумаги. Был бы военным – вся грудь была бы в Орденах Меча , определенно. А не понимает простых, казалось бы, вещей.
Да где им, профессорам, понимать тонкости военной политики!
Офицер бы с полуслова понял, а не понял бы – все равно принял бы к исполнению. Но ведь этим-то не прикажешь…
А почему не прикажешь? Дело национальной безопасности, любому можно приказать. Ну, думаю, он все-таки все прекрасно понял. По лицу было видно.
В конце концов, приятный, разумный человек, хоть и штатский. Не хотелось бы ему приказывать.
Кстати, о его семье. У него ведь только супруга. Сын недавно умер… Эх, все же не хватает нам, солдатам, душевной чуткости. Вовремя вспомнил бы - выразил бы соболезнования. По-человечески правильно было бы. Нехорошо получилось.
Ну да ладно, что уж. Теперь будем вместе работать, еще будет случай проникнуться, и не один. Нам теперь надо сойтись поближе, все-таки важное дело у нас. Государственное. Можно сказать, в наших руках - судьба Родины.
Все эти мысли проносились в моей голове, пока я возвращался на заднем сиденье в служебном автомобиле в Штаб национальной обороны из Лундского Университета от Профессора. Забавно, из Лунда от профессора Лунда. Почти анекдот. Жаль только, даже жене не расскажешь. Секретность.
Я ехал на новеньком штабном Volvo 911 TPV. Машина надежная, но, к сожалению, не такая быстрая, как Мерседес. Путь был неблизкий, и я задремал.
Когда я проснулся, за окнами авто проплывал вечерний Стокгольм образца 1944 года. Хотя наша прекрасная столица находилась далеко от фронтов, война все же наложила на ее внешний облик неизбежный отпечаток. Памятники, эти свидетельства нашей истории, наша гордость, были обложены мешками с песком и выглядели теперь довольно-таки нелепо; парки и площади как глубокими рваными ранами были изрезаны зигзагообразными траншеями и обезображены бомбоубежищами. Стекла витрин были заклеены крест-накрест белыми бумажными полосами. Светомаскировка погружала город в довольно плотный сумрак: уличные фонари практически не работали, окна домов и учреждений были затемнены плотной тканью, нечастые автомобили двигались по мостовым с полузакрашенными черной краской фарами.
Одним словом, столица Королевства была готова к обороне.
Водитель плавно затормозил у Штаба, выскочил из машины и, открыв передо мной дверь, вытянулся по стойке «смирно». Молодец, солдат! Службу не забывает, хоть и устал, наверное.
В приемной Начальника Штаба я даже не задержался. Меня уже ждали, поэтому дежурный офицер препроводил меня прямо в кабинет.
Надо сказать, мне повезло с командиром.
Карл Август Эренсверд . Боевой офицер, не какая-то штабная крыса.
 В Финляндии и на Аландских островах мы с ним вместе воевали в Добровольческом корпусе, чем я очень горжусь.
Именно он отправил меня в Лунд. Потому что знает, что нужно в наше время для прочного политического положения. Нужно такое оружие, которого нет ни у кого. Понятно, что по части всякой химии и бактерий конвенции говорят вполне определенно. Но это буквально означает, что нам нужно что-то другое, но не менее мощное. Ведь что-то же нужно делать.
– Ваше превосходительство!.. – начал я по уставу.
Эренсверд нетерпеливым жестом руки дал понять, что официальную часть можно опустить.
– Ну что, Свенссон, что у нас в Лунде? Что думает о нашем деле Профессор?
– Ваше превосходительство, он пока не понимает. Но все, что я о нем знаю, весьма обнадеживает. Я уверен, он способен выполнить задачу и будет замотивирован должным образом. Но пока нет никакой ясности с самой задачей.
– Вы не хуже меня знаете, нужно что-то особенное, что пока не запрещено международными конвенциями. Что-то принципиально новое. Пока ничего более определенного сказать не могу. Какие-нибудь суперсолдаты, что-то в этом роде. Разузнайте, что в этом направлении в мире есть. – Эренсверд жестом дал понять, что я свободен.
– Ваше превосходительство, будет исполнено.
– Пока отдохните, полковник. Завтра с утра приступайте. Разведка предоставит вам информацию по теме. Я распоряжусь.

«Какие-нибудь суперсолдаты» … Нда-а-а. Вот задачка… ничего пока не понятно. Надо думать.
Что же такое требуется сейчас армии Швеции, что поможет нам быть защищенными и независимыми при любом исходе войны?
Советы, как и Германия, используют парашютные способы заброски диверсантов в тыл врага. Дело известное и эффективное. Но не новое.
Американцы вовсю строят хеликоптеры … Уже и реактивный построили весной прошлого, 1943 года. Военная наука не стоит на месте!
Если подумать, хеликоптер – вещь в военном деле весьма полезная. Но, я слышал, громоздкая и очень шумная. Годится, разве что, для переднего края. На такой летающей штуке скрытно ни людей, ни технику не забросишь…
Хм... «Какие-нибудь суперсолдаты» … Представляю себе… Этакий человек-хеликоптер… С винтовкой, гранатами… минами…
Конечно, не реактивный, но – чем черт не шутит!
А что… Если пофантазировать… Рота таких летающих солдат очень даже может решать важные боевые задачи! Заброска, диверсии, атаки с воздуха… Ну-ка, ну-ка…
Так это же задачка как раз для такого универсала, как наш Профессор! Пусть попотеет, у него получится! Полковник Альберт Свенссон, а ты совсем не дурак!
Кстати, интересно, а послал ли кого-нибудь Эренсверд в Каролинский институт? Хотя это не так уж важно. В Лунде есть все необходимое, остальное доставим.
Насчет человеческого материала все очень неплохо: мы часто используем этих брошенных бедолаг из Випехольма для своих нужд. А ведь это как раз в Лунде! Да и Профессору будет не в новинку, дело привычное.
А полевые испытания будем проводить как обычно, на авиабазе F 10 Энгельхольм, опять же совсем рядом с Лундом.
Как же превосходно все совпадает! Теперь главное, чтобы он взялся…
А если скажет, что в принципе невозможно – будем думать что-нибудь еще…
Вот только время сильно поджимает.
Завтра же еду в Лунд.

3. Эгиль. Приют.
За нас с мамой все решили, и ничего здесь уже было не изменить.
Когда меня забирали, бабушка была у нас. Они с мамой просто плакали. Потом кричали. Потом угрожали. Потом обе они затихли. На лице мамы было написано полное бессилие. Она еще пыталась держаться, чтобы не пугать меня, говорила, что обязательно вернет меня домой. Бабушка крепко обнимала меня, так крепко, что я с трудом мог дышать. Она шептала мне, что так не может быть, чтобы у матери отнимали единственного ребенка. И я так хотел верить ей!
Однако, когда служащие опеки вырвали меня из ее сильных рук, в глазах ее явственно читалось понимание, что от нас уже ровным счетом ничего не зависит.

Сначала меня отвезли в приемник-распределитель. Уже там я начал приблизительно представлять, что меня ожидает впереди.
Какой-то дядя в белом халате приказал мне раздеться, потом брезгливо и довольно грубо ощупал меня, заглянул мне в рот. Лицо его при этом оставалось абсолютно ничего не выражающим, как лист белой бумаги, на котором я должен был что-то нарисовать, но почему-то не нарисовал.
 На этом его интерес ко мне закончился. Вообще, было похоже, что интереса никакого и не было вовсе, просто дяде обязательно надо было сделать то, что он сделал. И как будто это был вовсе и не живой дядя. А какая-то машина, которая делает то, для чего ее собрали. Работа такая.
Потом со мной поговорила тетя. Она задавала мне вопросы, я на них отвечал. Похоже, мои ответы ее сильно удивили. Она как-то по-особенному посмотрела мне в глаза, мне даже показалось, как будто она меня жалеет. Наверное, она добрая.
Она спросила меня, умею ли я считать. Конечно умею. Мама со мной занималась, когда у нее были силы и время.
Когда я решил несколько примеров на сложение и вычитание, она была в восторге, как будто ей подарили игрушку, о которой она всю жизнь мечтала. Она быстро встала из-за стола, за которым сидела, и выскочила из комнаты.
Вернулась она довольно быстро вместе с дядей в белом халате.
– Херр доктор, он умеет считать! – сказала она так, как будто сообщила херру доктору о каком-то чуде.
«Белый лист» доктора никак не изменился. Машина безразлично посмотрела на меня и абсолютно пустым голосом проговорила:
– Да? И что из этого? Посмотрите на него. Ему же прямая дорога в специализированный приют для увечных. В нормальный приют ему нельзя. Заклюют.
– Херр доктор, посмотрите ему в глаза, прошу вас! Ведь он же умный… А в спецприюте из него сделают… Их же там совершенно не учат, они никому не нужны. Будет чуркой с глазами. А потом инвалидный дом. Это разве жизнь?
– Да знаю, знаю! – сварливо и в то же время горестно проговорил херр доктор (ого, да это живой человек?), и стало ясно, что он, как ни странно, и правда все понимает, но сделать ничего не может. Поэтому он снова надел на лицо свой «белый лист». – И что вы предлагаете?
– Давайте его отправим в обычный приют? Да, ему будет трудно, но это же для него хоть какой-то шанс, правда? - Тетя посмотрела ему в глаза так, как будто выпрашивала у него конфетку.
Доктор в сомнении почесал в затылке и сложил руки на груди.
– А если с ним что-то случится в приюте – кто ответит?
– Уж точно не мы с вами. Да никто и не будет разбираться. Кому они там нужны...
И тетя горько вздохнула.
Они написали какие-то бумаги, поставили печати и отправили меня на автобусе в сопровождении полицейского.
Так я попал в обычный приют вместо специального для таких уродцев, как я.

Группа у нас разношерстная, собрали мальчиков самых разных возрастов. Я в свои шесть лет довольно мелкий, да еще и уродливый, о чем мне постоянно напоминают товарищи по несчастью, особенно самый большой из нас – Рулле. Ему десять. Долговязый детина с тщательно прилизанными блеклыми жидковатыми волосами, и такими же блеклыми злыми глазами, мрачный и замкнутый, как будто все время высматривающий, кому бы напакостить. Он сам никогда не дерзит начальству в открытую, но частенько организует для этого мелкоту, которой верховодит. Он с самого начала невзлюбил меня и при каждом удобном случае шпыняет самым жестоким образом. Кто знает, может быть, в раннем детстве его обижали еще чаще и сильнее, чем меня. А может, у него никогда не было мамы. Вовсе. Отчего-то ведь он стал таким.
Остальные жители нашей казармы у него на побегушках. Никто из них не хотел бы оказаться на моем месте, поэтому добросовестно травят меня по его приказу.
 И, конечно, «Двари» стало моим именем уже официально. Да что там! – имен здесь нет ни у кого, одни клички. Кто-то «длинный», кто-то «косой», кто-то «кривоножка». Если кому-нибудь это не по душе – можно не отзываться. Но тогда рискуешь получить по шее от Рулле или его тупенького трусишки-подручного Филле.
Мне приходится всегда быть настороже, всегда оглядываться. Никогда не знаешь, откуда может «прилететь». А когда оно вот-вот прилетит, я «выключаюсь». Так я обманываю всех. Они думают, что бьют меня, а я в это время смотрю на них из совсем другого места. До которого им не добраться никогда. Мимо меня. Мимо меня!
Вся наша жизнь теперь проходит по режиму.
Подъем в 6.00. Сразу после подъема – умывание, холодное обливание. И не важно, здоров ты или шмыгаешь носом.
Потом – заправляем постели. Не дай бог, если хоть одна складка, или неровно лежит подушка… могут и выпороть. Или лишить завтрака. Но это - полбеды. За одного провинившегося наказывают всех. Так что потом этому одному небо с овчинку кажется: за его воспитание берется вся группа. А если вспомнить, что староста у нас - Рулле...
Заправили постели – все на молитву. Как же осточертело! Бог все равно ничего не слышит. Думаю, он просто забыл про нас за более важными делами.
Если все получилось – завтрак. Всегда одно и то же – овсянка или ржаная каша. Говорят – питательно и полезно. Хочешь – ешь, не хочешь – не ешь. Ничего другого все равно не получишь.
После завтрака – школьные уроки. Я читаю и считаю лучше многих в группе, даже тех, кто старше меня. Но учителю на это наплевать. Он частенько говорит нам: «толку с вас все равно не будет, учи вас или не учи. Отправят на какую-нибудь ферму или завод разнорабочими…». Однако не упускает случая выпороть тех, кто не учит уроки.
Рулле очень скоро понял, что меня можно использовать, чтобы самому не попадать под порку. Он заставляет меня делать за него уроки. И вообще, посадил меня за свою парту, и я подсказываю ему ответы на вопросы. За это он меня некоторое время лупит менее жестоко.
Потом мы обедаем. Разнообразие такое же, как на завтрак: картошка, селедка, жидкий невкусный суп, такой же компот. И так – каждый день.
После обеда - ручной труд. Меня пробовали пристроить к ремонту обуви, но я исколол шилом все руки и пару раз был облит обувным клеем благодаря своим заботливым «друзьям». И тогда меня отправили в столярную мастерскую. Так получилось, что в столярке я работал один, поэтому почувствовал себя значительно лучше и вскоре лихо орудовал рубанком. Конечно, мои короткие уродливые руки создают определенные проблемы, но я как-то приспособился. Просто мне нравится запах свежих стружек и столярного клея. А вообще, нас в любой момент могут отправить на какую-нибудь ферму грести навоз или сено. Строем, разумеется.
Ужин – хлеб с молоком. Потом короткая прогулка во дворе. Вообще, куда бы мы ни шли – всегда строем. Надзиратель часто говорит, что так нас приучают к дисциплине и коллективизму. И что это нужно Швеции. Потому что тогда мы вырастем дисциплинированными и полезными для Родины.
После прогулки – отбой. Еще один день пролетел, как будто его не было.
И только во сне я свободен. И летаю, как Питер Пэн… Летаю высоко-высоко, так высоко, что, глядя вниз, на землю, не вижу ни приюта, ни его обитателей. А потом я лечу к маме и бабушке…
А утром – 6.00. Подъем. И дальше – по кругу.
Говорят, так будет до совершеннолетия. То есть, до 21 года.
Я все время жду. Жду, что мама придет и заберет меня… Но проходит еще один день, и она снова не приходит… Наверное, я ей не нужен. Она не любит меня… Но ведь она - моя мама... Значит обязательно любит! И когда-нибудь...
А я снова здесь, в проклятом приюте.
Да, как-то надо выжить...

4. Профессор Лунд. Снова этот Свенссон.
– Господин Профессор, вынужден снова Вас беспокоить.
Господи! Снова этот Свенссон! Опять со своей политикой? Что-то мне не нравится выражение его физиономии…
– Господин полковник… Что случилось? – надеюсь, мне удалось скрыть недовольство.
Полковник посмотрел на меня с таким видом, словно совершил открытие как минимум на соискание Нобелевской премии.
– Господин Профессор, в нашей недавней беседе я упомянул о насущных интересах Национальной безопасности Швеции. Имею приказ непосредственно Начальника Штаба Национальной Обороны. Мне поручено поставить Вам задачу по созданию летающих солдат.
Очевидно, мои брови самопроизвольно полезли куда-то высоко вверх от удивления, потому что Свенссон сделал останавливающее движение рукой и спешно, но по-военному четко, проговорил:
– Я поясню, господин Профессор, не спешите так реагировать, пожалуйста. Могу я присесть?
Рукой я молча указал ему на кресло напротив меня. Он сел, прямая спина его выдавала внутреннее напряжение.
– С Вашего позволения, я напомню, что это в наших с Вами общих интересах. И – прошу прощения, в прошлый раз я не выразил Вам соболезнований по поводу Вашей трагической потери…
– Спасибо, полковник, но, полагаю, это не имеет отношения к предмету Вашего визита. – ответил я, стараясь сохранить спокойствие, хотя, признаться, ему удалось застать меня врасплох. - Так что там за «летающие солдаты»? Что-нибудь на парашютах или воздушных шарах? Тогда при чем здесь я?
Полковник задумался. Потом, видимо, решившись, произнес:
– Господин Профессор, нет. Летающие солдаты – те, которые смогут перемещаться в воздухе на дальние расстояния и выполнять боевые задачи… без каких-либо дополнительных летательных аппаратов.
Сумасшедший. Явный сумасшедший. Ему место в Випехольме ! Кого только теперь ни берут в армию! Черт знает что!
– Как вы это себе представляете, полковник? Это же бред! Нет, с точки зрения ведения боевых действий, как я их себе представляю, это было бы чрезвычайно полезно, конечно, в смысле удобства, скрытности, эффективности…
Да черт же его возьми, этого полковника! А ведь, пожалуй, в самой идее что-то есть… Ну вот, с сумасшедшим поведешься… Однако что-то в этом есть…
А что, если… Например, солдату нацепить на спину двигатель с винтом, наподобие самолетного? Нет, получится громкий, неудобный, а главное – нелетающий солдат.
А если…
– … Господин Профессор, Вы меня слушаете? Я Вам пытаюсь донести возможную концепцию…
– Так вы говорите, любое финансирование? Любые материалы?..
Например, это будет ранец с двигателем на высоко эффективном топливе… И небольшие крылья с элеронами… а рулить ими он будет с помощью рук… Черт, нет! Снова нелетающий… и, к тому же, с занятыми руками, винтовку держать нечем! Но… так, а если высокооборотная турбина?.. вот это, пожалуй, мысль! Так-так, дальше…
– … господин Профессор…
– Полковник, вы мне мешаете. Вообще, концепция мне ясна, вы можете доложить начальству, что я заинтересован. Всего наилучшего.
Свенссон изумленно посмотрел на меня, хотел что-то ответить, но из него выпорхнул какой-то непонятный звук, то ли он поперхнулся, то ли подкашлянул. Потом он овладел собой, встал с кресла, церемонно кивнул головой, прощаясь, и, сделав строевой разворот «кру-гом!», покинул мой кабинет.
Наконец-то он перестанет мне мешать! Попутного, господин полковник!
Так на чем я там остановился? Ах, да, высокооборотная турбина…
Ну конечно! Человек-хеликоптер!

5. Профессор Лунд. Идея.
Человек-хеликоптер! С высокооборотной турбиной! Это будет... Научный прорыв! Такого еще никто и никогда не делал!
Нужны здоровенные мужчины. Гренадерского телосложения. Чтобы такую турбину таскать. И нужна миниатюрная, но мощная турбина, чтобы такого гренадера носить по воздуху. Вот такой парадокс.
Помнится мне, полковник обещал любые материалы? Любое финансирование? И что-то про любых специалистов? Ну, из него эти слова никто клещами не вытягивал.
Я сидел за рабочим столом, глядя прямо перед собой и ничего не видя. В голове стремительно и хаотично двигались мысли, картинки, образы. Мое обычное состояние, когда многообещающая идея овладевает мною.
Значит, в этом действительно что-то есть, интуиция меня никогда еще не подводила.
Интересно, военные обратились только ко мне? Или, как обычно в таких случаях, в Каролинский институт ?
Не суть важно! Я все равно буду первым!
Швеции нужно супероружие. Мне нужна мощная идея и простор для ее воплощения. Значит, пора начинать.
Так, срочно по списку: толковый инженер, из авиационных; грамотные чертежники, ну и все, что для них необходимо, разумеется; испытательный стенд, аэродинамическая труба. Да, и конечно, все о хеликоптерах!
А самое главное – люди. Нужны добровольцы. На первое время хватит и «испытателей» из Випехольма, а потом полковник пусть обеспечивает подготовленными кадрами, это уж его забота.
Ну что, доктор Лунд из Лунда, вперед!

6. Полковник Свенссон. Где искать пилота?
Уже почти два года нашему проекту, и результат нулевой!
Я просто в отчаянии. Время уходит, деньги тратятся, люди погибли.
А главное - Родина ждет.
Неужели я не смогу? Неужели профессор неспособен создать то, что мы от него хотим?
Я уже почти не вылезаю с аэродромов, наблюдая, как взлетают и садятся самолеты. Я езжу на парашютные прыжки, прыгаю сам и смотрю, как прыгают другие.
Иногда кажется, что вот-вот я все пойму и на меня снизойдет озарение, но…
Проходит еще некоторое время, и я понимаю, что все еще блуждаю в потемках.
Задача никак не хочет решаться. Вот ведь я попал в передел! Дело-то государственной важности…
Это не первое мое задание. Да, бывало трудно, но я всегда мог мобилизоваться, и решение обязательно находилось, такой уж я человек. Для меня невозможна даже сама мысль, что приказ можно не исполнить! Я ведь офицер!
Но на этот раз я в тупике. Похоже, все когда-нибудь происходит впервые, и даже я могу провалить важнейшую миссию…
Хотя… возможно, мне надо ненадолго отвлечься от всего этого? Вероятно, надо просто переключить внимание на что-то еще, а затем взглянуть на проблему иначе? С иной точки зрения, под иным углом?
А где можно лучше всего отвлечься от проблем, как не… в цирке?! Когда-то мы с Гуниллой любили цирковые представления. Это было так давно, в другой жизни…
Альберт, ну конечно! Тебе надо пойти развеяться в цирк! В конце концов, если постоянно напрягать мозг, он ведь может и перегореть! И очень удачно, что «Circus Scott» снова гастролирует в Стокгольме, как я слышал.
Я вызвал в кабинет секретаря. Дверь открылась, и вошла фрекен Ирма Содерстрем, приятная пожилая дама, обеспечивавшая мне комфорт в служебное время.
– Господин полковник? – вопросительно произнесла она и застыла в ожидании.
– Фрекен Ирма, скажите, что у нас показывают в цирке? – спросил я и увидел, как на лице секретарши медленно, как отпечаток на фотобумаге, возникает изумленное выражение.
– Да-да, в цирке! – нетерпеливо повторил я.
Дама постепенно овладела собой, ее лицо приняло прежнее спокойно-чопорное выражение.
– Господин полковник, я немедленно уточню.
Да вот еще, буду я гонять даму, использовать служебное положение! Почему бы мне не прогуляться до шатра самому? До Юргордена не так уж и далеко. Заодно и проветрюсь. Давненько я не ходил пешком просто так, не прогуливался по Стокгольму.
Все, решено! Я иду сам!
– Дорогая фрекен Ирма, пожалуй, я сам прогуляюсь. А вы на сегодня свободны.
Тут уж пожилая секретарша не смогла сохранить лицо. На нем, сменяя друг друга, появлялись и исчезали крайнее удивление, паника, радость и полное отсутствие всякого присутствия.
– Но, господин полковник… куда же я пойду… в служебное время… хотите, я сварю кофе? ...- бормотала дама.
– У вас ведь племянники? Вот и займитесь ими сегодня. Кру-гом! Идите уже, это приказ! – почти смеясь, произнес я с напускной строгостью.
При слове «приказ!» фрекен Ирма мгновенно вся подобралась и, развернувшись через левое плечо, почти строевым шагом вышла из кабинета.
А я, почувствовав радостное возбуждение, как подросток, собирающийся совершить какое-нибудь запретное непотребство втихаря от родителей, пулей вылетел из изрядно уже надоевших служебных стен.

До шатра «Circus Scott»  я шел кружным путем, наслаждаясь влажным воздухом Стокгольма, топая по его мостовым. Это было так прекрасно!
Следы войны почти стерлись с прекрасного лица города, и лишь кое-где на окнах все еще оставались белые бумажные кресты…
Нет, решительно, хотя бы раз в неделю такие прогулки просто необходимы!
Я уже почти дошел до гигантского циркового шатра, когда мой расслабленный глаз внезапно зацепился за яркую цирковую афишу на большом фанерном щите.
И как будто какое-то озарение мгновенно произошло со мной!
Я тут же развернулся, и уже по прямой почти побежал назад, в свой служебный кабинет, в Штаб обороны.
Скорее, скорее, срочно звонить Профессору!

7. Профессор Лунд. Цирк.
Работа над проектом под кодовым названием «Эльф» продолжается уже без малого два года.
Я пока не продвинулся сколько-нибудь ощутимо к его осуществлению.
Да, я решил, что летающие солдаты будут, фактически, моторизованными десантниками.
Начал я, как обычно, с пациентов психиатрического госпиталя , которых мы всегда использовали для экспериментов по заказу военных.               
С администрацией госпиталя была четкая договоренность, пациенты нам доставались те, кто был в госпитале на дожитии, которыми давно никто не интересовался, и которым никто и ничем уже не мог помочь. Можно сказать, это был их последний шанс принести пользу Родине.
Очень скоро, однако, стало ясно, что толку от них в этом проекте нет никакого, да и быть не могло. Ведь проект требовал от участников не только хороших физических возможностей, которыми несчастные «овощи» тоже не обладали, но и определенного уровня интеллекта, способность изучать документацию и исполнять инструкции и приказы. А эти бедолаги годны были только для испытаний всяких лекарств и прочей химии.
Так я понял, что надо искать добровольцев.
По моей просьбе Свенссон стал искать их на авиабазах, в авиационных училищах и среди действующего летного состава, что вполне логично.
Добровольцев было немало, каждый готов был отдать свое время и, возможно, лишнее здоровье (кого попало не берут в авиацию) за обещанное продвижение по карьере и всяческие бонусы.
В соответствии с первоначальным планом я работал с огромными гренадерами, способными нести на себе тяжесть мотора, который должен был их поднять и перемещать в воздухе. Мотор должен размещаться в ранце, который надевается на спину испытуемому. Баки с горючей высокоэнергетической смесью навешиваются по бокам. Вроде, все так. Но при первых же испытаниях выяснилось, что, чем крупнее пилот, тем мощнее, а значит – тяжелее должен быть двигатель, тем больший необходим запас топливной смеси. И тем больше должны быть лопасти воздушного винта. Это был порочный круг, из которого не было выхода.
И мало того, что пилоты, наши «эльфы» просто не взлетали. Воздушный винт у них располагался на спине как можно дальше от головы, на пояснице. При развитии подъемной силы, достаточной для отрыва от земли, вращающийся винт в полном согласии с законами физики начинал раскручивать «эльфа» в противоположную сторону, и с такой силой, что мы таким образом потеряли двух человек, после чего поняли, что надо что-то менять в самой идее.

Во-первых, надо сделать двигатель максимально компактным и легким, при этом мощность его должна быть очень большой.
Во-вторых, топливная смесь должна быть еще «энергичнее», чем мы имели на данный момент
В-третьих, воздушный винт необходимо изменить так, чтобы он не убивал пилота, раскручивая его.
В-четвертых, мы поняли, что и сам пилот нужен такой, чтобы его вместе с амуницией мог нести сверхкомпактный двигатель. То есть, пилот не должен быть огромен, совсем наоборот, он должен быть довольно мал, и аэродинамика у него должна быть подходящей. Но не использовать же детей, в конце концов!
В-общем, по прошествии почти двух лет от начала проекта, мы к этому самому началу и вернулись, имея в активе амбиции, по-прежнему карт-бланш по снабжению и финансированию, а в пассиве – два героических трупа, похороненных с воинскими почестями, несколько негодных прототипов, большие вопросы на тему «где взять нужного пилота?» и много разных других разочарований.

Полковник Свенссон принимал активнейшее участие в проекте. Он отвечал за снабжение и рекрутирование добровольцев. Если бы не он, проект уже давно пал бы бесславной смертью.
И, паче чаяния, он оказался совсем не таким уж тупым солдафоном, за которого я принял его после наших первых встреч. Я увидел в нем настоящего патриота, который радеет за дело от всей души.
Сегодня он позвонил мне в университет и таинственным голосом сказал, что, вполне возможно, знает, как решить задачу поиска пилотов. Ни на какие вопросы по телефону он отвечать не стал. С плохо скрываемой радостью он сказал: «Господин Профессор, я завтра приеду за Вами. Мы идем в цирк!»
Мало того, что такое поведение вообще никак не вязалось с тем полковником Свенссоном, которого я знал, так еще это его «мы идем в цирк!» … Я был абсолютно заинтригован.

Назавтра, ближе к обеду, я увидел из окна своего кабинета, как к Университету подкатил «Вольво» Штаба Национальной Обороны. Из него, не дожидаясь, пока водитель по всей форме откроет перед ним дверь авто, выскочил Свенссон и, как на пружинках, едва ли не попрыгал к входу в Университет. В изумлении я отправился к двери кабинета, чтобы встретить гостя.
     Свенссон как на крыльях подлетел к кабинету и, вопреки всем приличиям, вместо обычного официального приветствия схватил и горячо потряс мою правую руку, стиснув ее так, что я чуть не охнул.
– Господин Профессор, едем немедленно! Вы все поймете, как только начнется представление! – глаза его сияли, он выглядел так, как будто был абсолютно счастлив.
Ничего не понимая, я быстро оделся и последовал за полковником в его служебный автомобиль.
Всю дорогу я пытался хоть что-нибудь выудить из него, но он вел себя таинственно, то как тихий помешанный, то как доброжелательный имбецил с проявлениями дурашливости.
В-общем, я не знал, что и подумать. Оставалось лишь ждать представления.
Мы приехали как раз к его началу.
Это был великолепный шатер «Circus Scott».
Надо сказать, цирки не прекращали работу даже в самые трудные времена. Не стала исключением и эта война, не говоря уже о послевоенном времени.
Мы влетели в зал почти в тот момент, когда огромный и, как в начале века, весьма представительный шпрехшталмейстер  с пышными усами, объявил о начале представления.
И тут началось! Я так давно не был в цирке, что совсем забыл, что это такое.
Представление захватило меня всего, я потерял счет времени и чувствовал себя так, словно Густав, мой маленький Густав жив и сидит рядом со мной, и мы вместе хохочем над клоунами, замерев от изумления, смотрим на дрессированных тигров и восхищаемся акробатами, замирая от страха во время их полетов над манежем…
Минуточку… Акробаты… Позвольте-позвольте, а это что там за гном летает с одной трапеции на другую?.. Нет, как это... Да это же…
Я вопросительно взглянул на Свенссона и по его гордому и счастливому виду понял все.
Гном продолжал свои нереальные полеты. Это был типичный хондродистрофик с характерным телосложением: крупной головой, хорошо развитым мускулистым туловищем, короткими деформированными ручками и ножками, на которых явственно выделялись жгуты мышц. Он был ростом раза в два ниже и настолько же легче любого из своих партнеров по номеру, но в этом и было его преимущество. Ведь в мускульной силе он, судя по всему, не уступал нормальным акробатам.
Оглушительно гремел цирковой оркестр. Шпрехшталмейстер, перекрывая его, громогласно провозглашал:
«Уважаемая публика! Великолепный летающий крошка Нильс Хольгерссон  и его гуси!»
Рослые, крепкие «гуси»-акробаты теперь буквально швыряли его через весь манеж друг другу, а он в полете вытворял нечто совершенно невообразимое, Он летал и кувыркался так, как я никогда еще не видел, чтобы это делали обычные люди.
– Свенссон, вы гений! – крикнул я полковнику прямо в ухо, чтобы перекричать аплодисменты и восторженные вопли публики.
Надо было видеть, какую довольную физиономию состроил этот чопорный вояка!

После представления мы с полковником, едва придя в себя, отправились за форганг, в закулисье цирка. Нам необходимо было поговорить с «Великим Нильсом».
В конце концов, расспросы привели нас в его артистическую уборную.
Карлик сидел перед огромным по сравнению с ним самим зеркалом, освещенный яркими лампами. Он встретил нас непонимающим настороженным взглядом. Было заметно, что он не особенно расположен общаться с кем бы то ни было после представления вместо того, чтобы отдыхать.
Но, тем не менее, когда мы представились, он неожиданно крепко пожал нам руки и вежливо поинтересовался, чем может быть нам полезен.
Нас интересовало, много ли он знает таких же, как он, маленьких силачей, и можно ли кому-то из них предложить участие в неких исследованиях на благо национальной обороны Швеции.
Сначала летающий малютка расхохотался, затем, подумав немного, сказал:
– Господа, еще лет пять назад я и сам бы с радостью и надеждой согласился. Уж очень мерзко было моё существование…Как вы, наверное, поняли, у меня хондродистрофия. - его лицо на мгновение приняло скорбное выражение, очевидно, из-за пробудившихся воспоминаний. – Но теперь я живу абсолютно другой жизнью. Я научился извлекать из своей карликовости выгоду. У меня есть всё – имя, хорошо оплачиваемая работа, успех, связи и даже некоторое количество почитателей. И все мои родственники по несчастью, страдающие этой же болезнью, тоже хорошо устроены здесь, в цирке, не без моей, разумеется, помощи. Вам нужно искать тех, кто хотел бы отказаться нести груз, который представляют собой наша болезнь и связанные с ней телосложение и невзгоды. Вам нужны те, кто обижен судьбой и людьми и готов хоть в пекло ринуться, лишь бы не жить такой жизнью. Я же, к сожалению или к счастью, ничем не смогу вам помочь. Желаю успеха вашему проекту и процветания вам и старушке Швеции.
Маленький человек церемонно поклонился нам, и мы поняли, что разговор окончен.

И хотя сегодня мы не получили идеального «эльфа», из шатра мы выходили окрыленные, полные надежд. Ведь теперь, благодаря нашему походу в цирк и «Великолепному Нильсу Хольгерссону», мы отчетливо представляли, каким он, наш летун, должен быть, и примерно – где и как его искать.
А пока необходимо было поработать над созданием двигателя и движителя для такого пилота. Чтобы к моменту, когда мы его найдем, у нас уже была если не готовая система, то хотя бы ее проработанная концепция.
Всю дорогу в Лунд мы ехали молча, углубившись каждый в свои мысли. И лишь прощаясь, я крепко пожал руку Свенссона и прочувствованно сказал:
– Полковник, спасибо вам за цирк, за идею, за все! Это было великолепно!
– Господин Профессор, я очень рад быть полезен. Желаю нам победы. Теперь я поверил в ее возможность, как никогда ранее.

Впереди была бессонная ночь…

8. Полковник Свенссон. После цирка.
После нашего похода в цирк я с новой энергией вернулся к проекту.
Теперь у меня было твердое понимание: все возможно. Надо лишь найти такого человечка, как «Великолепный Нильс», и все получится! Хорошо бы, конечно, не одного, но надо с чего-то начать.
И я начал искать.
Где искать? – так подумал я сначала. Бегать по Швеции и кричать: «Срочно требуются карлики для экспериментов на благо Национальной обороны страны!»?
Нужно было в первую очередь понять, где могут находиться эти человечки.
Для большинства обычных людей они были никчемными уродцами. Наверняка, их всячески обижали и оскорбляли. Возможно – даже били. И они, вполне возможно, старались не попадаться лишний раз «большим» на глаза. Значит, найти их будет не слишком просто.
Но, с другой стороны, мне могла помочь … политика расовой чистоты.
Я прекрасно знал, что правительство старалось убрать долой с глаз обычных людей всех, кто мог напомнить им, что люди бывают разные, и что не всем повезло родиться такими, как они сами. У правительства свои резоны, я, как человек военный, не в праве рассуждать на такие темы, тем более – осуждать политику государства. Мое дело – исполнять приказы.
Куда мы покатимся, если каждый, особенно - каждый солдат, начнет иметь свое мнение? Известно, куда!
В-общем, если людей с подобной внешностью правительство предпочитает удалять с видных мест, значит, надо найти те невидимые места, куда их всех прячут.
А прятали их, как выяснилось, в приютах.
Когда я начал свои розыски, у меня, кажется, сильно прибавилось седых волос.
Даже меня, вояку со стажем, повергли в ужас порядки в этих учреждениях.
Те дети, которые меня интересовали, как правило не воспринимались никем, как человеческие существа. Они попадали в спецприюты для неполноценных, росли в полном забвении. Их практически не учили ничему, что необходимо обычным людям, и по достижении совершеннолетия, если они до него доживали, их передавали на дожитие в инвалидные дома или в приюты для престарелых. Там их жизнь постепенно угасала вдали от глаз нормальных граждан Швеции.
И это значило, что так мы никого не найдем для нашего проекта.
Меня вновь охватило отчаяние.
Но надежда вновь посетила меня в одном из спецприемников-распределителей на юге Швеции. Там, когда я формулировал свой запрос женщине-педагогу, занимающейся направлением детей, изъятых из семей, в приюты, она вдруг смутилась, покраснела и, извинившись, выскочила из кабинета, где мы общались.
Буквально через минуту она появилась в сопровождении мужчины в белом врачебном халате.
Еще через минуту, выслушав сбивчивый рассказ этих двух работников, я уже знал следующее: давным-давно, одиннадцать лет назад, через этот распределительный пункт проходил изъятый у матери-одиночки ребенок, мальчик, по описанию как раз очень подходящий. И он оказался очень умным и развитым, приятно удивив педагога в беседе своими способностями к счету. Поэтому, не желая делать еще одного несчастного ребенка никому не нужным, бесполезным для страны овощем, педагог и доктор, на свой страх и риск, отправили мальчика в обычный приют вместо специального. И ребенок запомнился им обоим, поэтому, когда я изложил им свой запрос, педагог сразу о мальчике и вспомнила.
После этого рассказа в архиве был найден журнал приема-распределения детей. Я узнал, что ребенка звали Эгиль Фергюссон, и что его отправили в приют, который находился по указанному в журнале адресу.
У педагога и доктора был такой вид, будто я уличил их в давно совершенном должностном преступлении. Они, похоже, даже не представляли себе, насколько я им благодарен!
Теперь мне необходимо было убедиться в том, что наш драгоценный Эгиль жив и пребывает в здравом уме, в ином случае весь проделанный мною поиск и его обнадеживающий результат стали бы бесполезны.
Поэтому я тут же связался с приютом по телефону.
Со мной, как и полагается, говорил директор приюта. Узнав, кто меня интересует, он сильно удивился. Он начал говорить, что всегда подозревал, что Эгиля Фергюссона, этого дерзкого уродца, прислали в его приют по ошибке, что это вопиющая некомпетентность работников распределителя, что он готов был сигнализировать, но было слишком много важных дел, и текучка заела, и надо было исполнять свои нелегкие обязанности, ведь на нем здесь все держится, и надзирателей не хватает, а Швеции нужны дисциплинированные работники, коих его приют и лично он усердно воспитывает.
Переждав этот словесный поток, я, наконец, смог задать вопрос о том, как сейчас поживает «этот дерзкий уродец», чем он занят на благо Швеции, какие у него успехи в труде и учится ли он.
После недолгой изумленной паузы директор ответил, что, невзирая на свою природную ущербность, этот карлик учится лучше всех в приюте, обгоняя даже старших воспитанников. И что прилежно трудится в столярной мастерской и на фермах окрестных хозяев, куда воспитанники доставляются для трудового воспитания. И все это, конечно же, исключительно благодаря стараниям надзирателей, учителей и, главное, лично его, директора, неусыпно трудящегося на благо Родины.
Я был буквально на седьмом небе от счастья! Господи, неужели наконец-то мы нашли того, кто нам был так необходим все эти годы?!
Ну что же, теперь я могу порадовать нашего замечательного господина Профессора.
Мое сообщение произвело на Профессора эффект разорвавшейся бомбы. Я прямо слышал в телефонной трубке, как он вновь обретает надежду на успех нашего предприятия после всех наших прошлых неудач и поражений, ожившую после памятного циркового представления, и вновь угасшую за время безуспешных поисков.
Выдав ему всю необходимую информацию, я, наконец, успокоился, и сразу после того, как положил трубку на рычаги телефонного аппарата, вознаградил себя рюмкой коньяку и гаванской сигарой, чего не мог себе позволить уже два года, с самого начала работы над проектом.
Попивая терпкую ароматную влагу и попыхивая прекрасной сигарой, я думал: «А Черчилль совсем не дурак!»
Это было совершенно восхитительно!

9. Эгиль. Летать!..
На плацу нашей гостеприимной тюряги – май 1946 года.
Прошло уже одиннадцать лет, как я в приюте.
Эти годы ползли, как ползут нагруженные непосильным грузом старые несмазанные телеги, в которые запряжены умирающие от старости клячи.    А мы – те самые клячи. А наши надзиратели, педагоги и директор – те, кто нещадно хлещут нас, издыхающих от непосильного груза, но все без толку, потому что мы не можем и не хотим тащить свои телеги хоть чуток быстрее. И все всё прекрасно понимают. Но изменить ничего невозможно, да и – зачем? Работа такая. И у нас, и у них.
Именно так ощущается время в стенах приюта. Изо дня в день – одно и то же.
Мне исполнилось семнадцать, но ничего не изменилось с того самого первого дня, когда меня доставили сюда. Разве что, мы все стали на одиннадцать лет старее.
С одной стороны, иногда, как говорит наш директор, отсутствие новостей может быть самой наилучшей новостью. С другой стороны, я так устал от всего этого, что мог бы поспорить с этим утверждением.
Мое имя по-прежнему – Двари. Мне по-прежнему не дают прохода громила Рулле и его прихвостни. Никому из нас, узников этого приюта, не дают свиданий с родственниками. Говорят, потому, что общение с ними может свести на нет пользу от того трудового воспитания, которому мы подвергаемся ежедневно. Поэтому я так ни разу и не виделся ни с мамой, ни с бабушкой.
Нас всех довольно часто наказывают самыми разнообразными способами за самые разнообразные проступки. Но к этому мы уже, можно сказать, привыкли, «закалились в неравных битвах». Хотя, конечно, лишение завтрака или публичная порка все еще оставляют несколько неприятное послевкусие.
Наш ландсхевдинг , губернатор нашего округа, однажды посетил приют. После этого в одном из кабинетов появились деревянные стеллажи (которые мы сами и делали в столярной мастерской). А потом появились и книги.
Говорят, губернатор устроил благотворительный сбор книг в округе.
Так у нас появилась библиотека. Для большинства дефективных воспитанников в нашей группе это не стало каким-то выдающимся событием, разве что у них появилось немного свободного времени для его разбазаривания ни на что.
Немногие же другие, в том числе и я, стали использовать это время для того, для чего оно и было выделено директором – для чтения.
Читал я все подряд, ведь пожертвованные сердобольными жителями округа книги относились к самым разнообразным отраслям человеческого знания – от учебников по физике до древних скандинавских саг. Были там и очень правдивые книги, прямо про нас, узников приюта. «Каллокаин» Карин Бойе  мне особенно запомнился.
Но самое главное, когда я читал, я исчезал из этой тюряги: из казармы, из классов; рядом не было никаких Рулле, Филле и прочих угроз... Моя любимая сказка тоже была среди скудных библиотечных фондов нашего приюта. Как же я обрадовался, когда наткнулся на нее!
Джеймс Барри, «Питер Пэн и Венди», шведское издание 1921 года!
Изрядно истрепанная, видимо, зачитанная до дыр каким-то счастливчиком в коротких штанишках или счастливицей в платьице между объятиями матери и ужином, а может – перед сном, прежде чем получить поцелуй в лобик…
Черт, даже думать об этом противно! Что за слюнтяйство! Но… как же я им завидовал, этим неведомым малявкам!
И, читая взахлеб эту волшебную книгу, сам я как будто попадал в семью Венди, летал, как Питер Пэн, по воздуху, верховодил мальчишками в чудесной стране вечного детства… И снова летал, летал, летал! И потом, во сне, продолжал летать, как Питер, высоко-высоко над землей, над этим треклятым приютом, и летел к маме и бабушке, чемпионке по обниманию. И был свободен! Только мама почему-то закрывала передо мной окно… И я строил себе домик около дымовой трубы на крыше, прямо над нашей квартирой…
А утром, в 6.00… ну, дело известное. В этой части моего бытия ничего никогда не менялось. И, наверное, никогда не изменится.

Новые люди крайне редко посещали нашу каторгу
 Обычно мы имели счастье лицезреть только нашего директора, надзирателей, друг друга, да еще иногда фермеров, хозяев близлежащих ферм.
Сами мы всегда ходили в одинаковой для всех робе, лишь в дни государственных праздников нам было предписано надевать парадную одежду, которая немногим отличалась от повседневной, разве что была почище да поярче, и тоже была у всех одинаковой.
Директор и персонал одевались подчеркнуто официально во время пребывания в приюте. Они выглядели так, как будто сговорились как можно сильнее отличаться от нас, чтобы нас не дай бог не перепутали. При этом между собой они были неразличимы, как яйца в корзине.
Фермеры иногда посещали приют, чтобы договориться с директором о нашем трудовом воспитании на их ферме. Они одевались просто, но аккуратно.
Итак, около полудня я сделал небольшой перерыв и слез с ящика, который для моего удобства был приставлен к верстаку. Выйдя из столярки, я увидел следующую картину.
Неизвестный гость ходил в сопровождении надзирателя по приюту, заглядывал в комнаты, мастерские, столовую. Он был довольно крупным для обычного человека, для меня же, понятное дело, он был просто великаном.
«Какой-нибудь инспектор. Может, директору, наконец, за что-нибудь нагорит.» - с надеждой подумал я и с интересом начал разглядывать незнакомца.
Тот даже при беглом осмотре сильно отличался от всех, кого я когда-либо видел в приюте.
Одет он был просто, но дорого, это понял даже я.
На нем был просторный серый плащ, красивая темно-серая шляпа с средней ширины полями и черным околышем была чуть сдвинута назад, под плащом виднелся ворот светлой рубашки с черным галстуком. Из-под плаща спускались просторные, тщательно отутюженные темно-коричневые брюки. Завершали его видимый моему неискушенному глазу гардероб нагуталиненные до блеска черные ботинки.
Дядя явно не бедный. И у него точно есть собственная фру , которая заботится о стрелках на его штанинах.
Судя по всему, надзиратель проводил ему экскурсию по нашему «гостеприимному дому, где труд и сама жизнь воспитывают из нас, отбросов общества, будущих полезных для Родины дисциплинированных работников», как частенько после утренней молитвы распинался перед нами директор.
Надзиратель что-то заискивающе говорил посетителю, но тот, как будто, что-то или кого-то искал глазами.
Наконец, увидев меня, он, не обращая внимания на болтовню надзирателя, направился прямо ко мне. Да ладно! Не может такого быть!
Но нет, точно! И подойдя ко мне, он сказал, глядя на меня с высоты своего немалого роста:
– Мальчик, ты ведь Эгиль Фергюссон?
Это прозвучало, как гром с неба. Уже одиннадцать лет никто в целом мире так меня не называл. И я подумал, что человек обращается к кому-то другому.
Однако он продолжал смотреть на меня, вокруг никого больше не было, и я вспомнил, что именно так меня когда-то звали.
Ничего подобного тому, что представлял из себя этот визитер, мне никогда видеть не приходилось.
Высокий, плотный, с седыми волосами, зачесанными вверх и назад, и открывавшими высокий умный лоб. И – глаза… Внимательные, спокойные, серо-голубые, они смотрели прямо куда-то глубоко в меня, как будто что-то главное во мне высматривали. От этого мне стало очень не по себе.
Зачем ты пришел, кто ты такой? Опасен ли ты? Чего от тебя ждать? Чего тебе от меня надо?!
Так думал я, но вслух такое сказать в жизни не решился бы. За это можно было и в карцер сгреметь. Поэтому я просто отвел глаза в сторону и смотрел мимо него, этого человека из незнакомого мне мира. Я выключился из реальности и ждал, когда все закончится.
– Так это ты Эгиль Фергюссон? Ты понимаешь, что я сказал?
– Да, понимаю. Я же не идиот какой-нибудь. – сказал я наконец, поняв, что отмолчаться не удастся, и что явной угрозы нет. – Да, я – Эгиль Фергюссон.
Он улыбнулся, и, обернувшись к надзирателю, нервно переступавшему с ноги на ногу за его спиной, спросил:
– Херр…
– Окессон, херр профессор, Йоран Окессон, - суетливо проговорил надзиратель
– Херр Окессон, - вежливо продолжил херр профессор, - Можем ли мы где-нибудь поговорить с этим юношей наедине? Дело государственной важности.
– Конечно, херр профессор, конечно! Можете беседовать, сколько потребуется, прямо в библиотеке. Я провожу.
– Спасибо, не нужно. Я думаю, мы с Эгилем не заблудимся. Верно, херр Фергюссон? – и профессор насмешливо улыбнулся мне, и посмотрел на меня, как будто оценивая.
– О, да-да. Несомненно, вы не заблудитесь. Могу я тогда вас оставить и вернуться к исполнению своих прямых обязанностей? – надзиратель потешно вытянулся перед нами в струнку.
– Несомненно, вы можете нас оставить. – сказал профессор, и, забыв о надзирателе сразу, как только отвернулся от него, обратился уже ко мне, протянув руку:
– Ну что, Эгиль, проводишь меня в библиотеку?
– Несомненно, провожу. – ответил я, нарочно нажимая на «несомненно», и на всякий случай не взял протянутую руку.
Профессор, услышав мой нахальный ответ, удивленно усмехнулся, снова смерил меня оценивающим взглядом, и мы двинулись по приютскому коридору.
Как только за нами закрылась дверь библиотеки, профессор оглядел наше книжное хозяйство и, по-видимому, остался доволен.
Усевшись на стул, он жестом предложил мне сесть напротив него. Затем, подумав немного, проговорил:
– Эгиль, прости, я не представился. Меня зовут херр Бьорн аф Лунд. Скажи, а кто дал тебе такое имя – «Эгиль»?
Меня прямо передернуло от этого вопроса. Пока я решал, а не выключиться ли мне снова, Профессор продолжил.
– Наверное, тот, кто не любил тебя и стыдился твоей… мм… необычной внешности?
Он продолжал смотреть на меня, как будто оценивая мою реакцию на свои вопросы.
Необычной?! Вот это ничего себе, никто еще так не описывал то, как я выгляжу! Что ты можешь знать об этом, ётун  хренов! Сам-то вон, какой вымахал!
– Эгиль, скажи, тебе нравится жить здесь, в приюте? Тебя не обижают?
Да он издевается! Пожил бы ты здесь с недельку, умник, я бы на тебя тогда посмотрел! Нет, определенно - надо выключаться.
Похоже, мое лицо сказало ему достаточно, поэтому он успокаивающе произнёс:
– Не отвечай. Я все понимаю. Я знаю... слышал, как вам здесь живется. – он застыл, как будто что-то обдумывая. Потом отрицательно мотнул головой, отвергая какую-то мысль.
Снова пытливо посмотрел на меня и спросил:
– Любишь читать?
Вот ведь докопался! Чего ему от меня надо!
– Люблю. А это плохо?
– Да нет, почему же плохо? – он удивленно поднял брови. – читать – это прекрасно. Читать полезно и для души, и для ума. А какая у тебя любимая книга?
Он задел меня за живое и, очевидно, сразу понял это по моей реакции.
Я насупился и опустил глаза, избегая его пытливого взгляда. Мои руки сами по себе скрестились на груди, а ноги – под стулом, да так быстро, что я даже понять ничего не успел. Да кто он такой, чтобы лезть мне в самые секретные места?
Пауза повисла тяжелая, как бадья с навозом, наполненная нами на ферме.
И среди напряженной тишины снова раздался голос профессора:
– Прости, Эгиль, я вовсе не хотел тебя обидеть. Не хочешь – не говори. Но мне очень важно знать, какие книги ты любишь читать. Поверь, это действительно важно для меня.
Что-то в его голосе немного успокоило меня, и я чуть-чуть расслабился.
– А зачем вам это знать? – спросил я, расхрабрившись. Видно, я зачем-то очень нужен этому большому и важному профессору, раз он так старается.
– Понимаешь, я ученый, и мне очень нужен такой помощник, как ты. Чтобы был небольшого роста, умел и любил читать, был умным и понятливым. И хотел мне помогать. Потому что я делаю очень важную научную работу для обороны всей Швеции.
Ого, вон оно как! Интересно! Это я что же, буду работать для обороны всей Швеции? Здорово! Там, наверное, и кормить будут поинтереснее, чем здесь, в нашем «благословенном» гадюшнике. И лупить, и обзываться не будут… Только все это – чушь собачья и ерунда, я думаю. Врет этот профессор, как дышит. Это он меня-то, такого красавчика, к себе в помощники?! Папа Фергюссон лопнул бы от смеха! 
Хотя... Выглядел Профессор вполне себе солидно. Чем черт не шутит? А вдруг не врет?
– «Питер Пэн и Венди». Это моя любимая книга. –  сказал, наконец, я.
И тут я увидел, как лицо профессора внезапно исказилось, как если бы он вдруг собрался заплакать. Да что это с ним?
Профессор, словно спохватившись, отвернулся и, вынув из кармана своего дорогого плаща носовой платок, громко высморкался в него. Повернувшись ко мне снова, он уже выглядел почти совсем спокойным, только глаза его были чуть красноватыми и припухшими.
– А почему именно эта книга так тебе нравится? – спросил он меня уже каким-то другим, как будто чуть надтреснутым, голосом.
– Питер Пэн свободен, ему никто не указывает, что делать! Он не взрослеет и летает везде, где захочет. Я тоже хочу, как Питер Пэн! – проговорил я, не глядя ему в глаза.
Профессор как будто заставил себя сидеть на стуле, хотя видно было, что он готов взлететь под потолок вместе с ним, так его обрадовали мои слова.
– Так ты хочешь летать, Эгиль?! Так ведь это как раз то, зачем я здесь!
Он схватил меня, легко поднял со стула и мгновенно прижал меня к своей груди. Прямо как моя бабушка, чемпионка по обниманию…
Как же это хорошо…
– Мальчик мой, ты будешь летать! Ты будешь летать!..

10. Профессор Лунд. Знакомство с человечком.
Когда этот маленький человечек, изломанный судьбой, назвал свою любимую книгу, меня будто ударили в самое сердце.
Это была та самая книга, которую я читал моему малютке Густаву каждый вечер перед сном. И которую он любил больше всего на свете.
После моего чтения Густав каждый раз, уютно укладываясь на бок и, почти уже засыпая, тихонько спрашивал меня:
– Папочка, я ведь тоже смогу летать, как Питер Пэн?
И сладко засыпал, не дожидаясь ответа.
Он был славный мальчуган, мой Густав. Умненький, красивый, как его мама, моя любимая Ингрид. Он был нашим ангелочком, которого мы любили больше всего на свете.
Густав был, что называется, «поздний ребенок». Мы с Ингрид познакомились уже довольно взрослыми. Мне было тридцать пять, Ингрид – тридцать три.
Дело было в лучевой клинике Радиумхеммет , куда я приехал в 1935 году для знакомства с методами стандартизации дозировок радиотерапии раковых опухолей.
В физической лаборатории мое внимание сразу привлекла очаровательная голубоглазая блондинка, которая ассистировала директору лаборатории доктору Ральфу Сиверту. Мы были представлены.
Я пробыл в Радиумхеммет почти месяц. И все это время мы встречались с красавицей ассистенткой в лаборатории, столовой для персонала, коридорах клиники. Как будто сама судьба не давала нам разминуться.
Буквально за день до моего отъезда я предложил девушке прогуляться по Стокгольму. Мы бродили по узким мощеным улочкам старинного Гамла Стана  и почти не разговаривали. И странное дело, было ощущение какой-то тонкой, но очень глубокой связи между нами. И когда мы шли по самой узкой улочке Стокгольма - Прэстгатан , мы невольно прижимались плечами друг к другу. Перед лестницей, ведущей с Прэстгатан вниз к Вестерлонггатан я мягко взял Ингрид за плечи, бережно повернул к себе лицом и осторожно поцеловал ее прекрасные губы. Она закрыла глаза и не сопротивлялась.
Через пару месяцев я приехал в Стокгольм снова, уже для того, чтобы сделать Ингрид официальное предложение.
Потом были знакомства с родителями, благословения и все, что обычно бывает в таких случаях.
После того как мы зарегистрировали брак в Стокгольмской ратуше и были улажены все формальности в клинике, мы с Ингрид, теперь уже моей прекрасной супругой, уехали ко мне в Лунд.
С тех пор Ингрид работала моим ассистентом. Мы понимали друг друга с полуслова. Часто один из нас заканчивал фразу, начатую другим.
Почти четыре года мы не могли завести ребенка. Возможно, из-за тех опасностей, которым подверглось здоровье моей любимой в период работы в Радиумхеммет.
Но наконец Господь услышал наши молитвы и 31 августа 1939 года на свет появился Густав.  Тогда я купил моей прекрасной жене самый роскошный аромат, какой смог найти - «Joy». Ведь она подарила мне такую огромную радость!
А на следующий день Германия вторглась в Польшу.

С началом войны работы не убавилось, скорее даже наоборот.
Густав рос, а я не мог быть с ним так много, как мне хотелось. Работа в лаборатории, лекции, студенты, конференции и симпозиумы… Все это отнимало львиную долю моего времени. И я страстно любил все это.
С моим ангелочком я мог быть лишь в выходные, на Пасху и вечерами за семейным столом. Да во время чтения нашей книжки перед сном…
15 июля 1944 года я проводил дополнительное лекционное занятие по просьбе студентов, которые в течение прошлого семестра проходили временную военную службу. В лекционный зал быстро вошел ассистент кафедры и сказал негромко, чтобы не услышали студенты:
«Господин Профессор, звонила фру Лунд, просила Вас срочно приехать в госпиталь. Что-то с Вашим сыном…»
Ему скоро должно было исполниться пять лет, когда он заболел.
Началось все как грипп – вялость, усталость, кашель. Потом сильная головная боль, лихорадка.
А потом по всему телу Густава рассыпались кровоизлияния…
Очень скоро увеличились лимфоузлы.
Проведенные исследования говорили однозначно: острая лейкемия.
А потом появились признаки страдания мозга…
Он умирал несколько недель, и никто не мог его вылечить. Болезнь развивалась стремительно. Постепенно отказывали органы и нам стало ясно, что мы теряем его.

В последний день ему как будто стало получше, и мы с Ингрид воспрянули духом, надежда поманила нас своим слабым отблеском. Но доктор, лечивший Густава, печально покачал головой…
Мой светлый ангел, мой Густав… Он лежал в госпитальной палате, на широкой, покрытой белоснежными простынями кровати, такой маленький, такой бледный. Запавшие синие глаза его смотрели на нас из серо-синюшных колодцев глазниц и казались огромными.
Я наклонился к Густаву, видя, что он хочет мне что-то сказать.
Он посмотрел на меня так, что сердце мое готово было разорваться в груди.
– Папочка, я ведь буду летать, как Питер Пэн, правда?
– Конечно, мой прекрасный, ты будешь летать, как Питер Пэн… - сказал я сквозь душившие меня слезы. – Обязательно.
Ингрид нежно поцеловала бледный, с кровоизлияниями, лобик Густава, сдерживаясь уже из последних сил, чтобы не испугать его своими слезами и отчаянием.
  Густав глубоко вздохнул, глядя уже куда-то мимо нас, слабо улыбнулся и потерял сознание. Как будто тихо уснул после чтения своего любимого «Питера Пэна» …
Доктор сказал, глядя на меня с выражением крайней печали, что необходимо как можно скорее пригласить священника.
Больничный капеллан  очень скоро появился в палате. Нам с Ингрид он сказал: «Возьмите мальчика за руки, побудьте с ним, я соборую его в вашем присутствии».
Священник произвел на меня впечатление очень теплого и спокойного человека. Его поведение как бы говорило нам: ничего страшного не происходит, это просто переход в другую жизнь, это правильный и естественный ход событий. И, как ни странно, это действительно нас немного успокоило.
Поскольку Густав был без сознания, священник возложил на Густава руки и спокойным голосом прочел над ним молитву, а затем произнес, обращаясь к нам с Ингрид: «Господь ждет его».
На лице Густава было выражение спокойствия и умиротворения.
Вскоре врач констатировал смерть.
Наш маленький ангел покинул нас, чтобы навсегда остаться в наших воспоминаниях.
Это произошло в его пятый день рождения, 31 августа 1944 года… 

А сегодня я услышал те же слова, что говорил мне перед смертью мой бедный сын, от этого большеголового карлика с глубоко запавшими очень умными и злыми глазами, за которым я пришел в полутюремный приют для жертв расовой политики шведского государства.
Он разговаривал со мной так, словно все время ожидал удара или оскорбления. Иногда даже было странное ощущение, будто он просто отсутствует. Но, честно говоря, я сам был в этом виноват. Я изначально взял такой тон.
И сделал я это неспроста. Ведь я пришел не ради него. Я пришел ради дела государственной важности. Мне важно было спровоцировать нужного мне для проекта человечка. Уколоть его в самое больное место. Разозлив – раскрыть, взорвать его изнутри, заставить проявить свои настоящие чувства. Вынудить его согласиться уйти со мной из приюта и работать в проекте.
Но, как оказалось, всего этого и не требовалось. Он победил меня всего лишь короткой фразой. И я оказался беспомощен перед этим маленьким большим ребенком, всегда готовым ударить в ответ или замкнуться в себе.
Он уже был в моих объятиях, а я не знал, что мне делать дальше.
И в этот момент я решил бесповоротно: он будет свободен. А там – он сам будет решать, как этой свободой распорядиться.


Часть 2. Новая жизнь.

1. Фру Ингрид Лунд. Удивительная просьба.
В начале лета 1946 года Бьорн все так же пропадал в своей лаборатории.
Я уже не ассистировала ему года два, с тех пор как болезнь унесла нашего мальчика. Этому было несколько причин, но две из них были главными.
Те, кто терял любимого ребенка, поймут, о чем я.
Мы с Бьорном очень тяжело перенесли нашу потерю. Для того, чтобы избежать невыносимой боли от воспоминаний, мы убрали подальше с глаз все фотоснимки, хоть как-то связанные с Густавом, его игрушки, книжки. И это хоть немного облегчало наше существование.
Некоторое время мы старались как можно меньше общаться. Нет, вне всякого сомнения, мы любили друг друга не меньше, чем в то благословенное время, когда наш драгоценный сынок был с нами.
Но между нами возникла огромная пустота, которая теперь зияла там, где был Густав. С его смертью исчезло нечто очень важное, что согревало нас, делало нас семьей, а не просто мужчиной и женщиной, живущими вместе по любви. Его смех оживлял наш дом, наш мир. Его постоянные вопросы требовали нашего внимания здесь и сейчас. Даже во время работы в Университете мы всегда точно знали, что, вернувшись домой, мы непременно обнаружим там нашего мальчика, который, замучив за день няню, сразу перенесет на нас свое внимание. И обнимет нас так крепко, что вся усталость, накопившаяся за день, враз исчезнет без следа. И мы спешили домой вместе, чтобы эта встреча состоялась как можно скорее.
Когда же Густав покинул нас, это теплое ожидание встречи исчезло. Возвращаясь из Университета, мы попадали в остывший, постаревший, потерявший свои яркие краски и звуки мир, который раз и навсегда оставило солнце.
Работая вместе, мы были бы друг для друга постоянным напоминанием о нашей общей боли, и это было бы невыносимо.
Я слышала о семьях, которые, потеряв ребенка, рассыпались и исчезали. И я теперь понимаю, как это происходит.
Но, хвала Господу, мы смогли пройти через это и остаться вместе. Потому что я не смогла бы жить без Бьорна.
Для того, чтобы сохранить нас, мы пришли к необходимости проводить наше рабочее время врозь.
Поэтому я перевелась в другую лабораторию.
Теперь мы были вместе только дома и только вечерами. Выходных у Бьорна теперь не было, он работал практически постоянно.
Спали мы вместе. Моя мама всегда говорила мне: «Ингрид, девочка моя, что бы между вами ни случилось, как бы вы друг друга ни обидели, всегда спите в одной постели. Тогда вы сможете преодолеть все, что угодно!». И я уверена, что именно благодаря мудрости мамы, нам удалось не потерять друг друга.
 Ложась в постель, мы молча лежали, закрыв глаза, каждый из нас пытался притвориться спящим, но оба мы знали, что лежащий рядом не спит. Я часто слышала подавленные тихие вздохи Бьорна, и сама старалась дышать как можно тише. Потому что я не вынесла бы разговора с мужем, а он не простил бы мне жалость, которую я не смогла бы скрыть.
Просыпаясь среди ночи, я часто обнаруживала себя в его объятиях, и тогда я старалась лежать как можно тише, чтобы не спугнуть это мгновение тепла из прошлой, такой счастливой, жизни.
Утром я просыпалась первой, быстро готовила завтрак и поскорее уходила в лабораторию, чтобы не находиться с Бьорном наедине в нашем обезлюдевшем мире. 

Второй причиной того, что мы теперь работали не вместе, было то, что проект, над которым работала лаборатория Бьорна, был связан с военными, и Бьорн, видимо, решил, что для меня будет менее обременительно и более безопасно не иметь к этому никакого отношения. Работа с военным ведомством сильно осложняет жизнь всякими ограничениями: секретность, неразглашение, всякие бюрократические процедуры, невозможность свободного передвижения по стране и много чего еще.
В-общем, виделись мы все так же мало и редко.

В субботу, 22 июня Бьорн пришел домой против обыкновения рано. Еще светило яркое летнее солнце, которое только готовилось склониться к горизонту.
Хотя наша лаборатория напряженно работала даже по субботам, я в тот памятный день отпросилась у шефа, так как из-за адской головной боли была абсолютно бесполезна для науки, а в моем непременном присутствии в лаборатории особой нужды не было. И я лежала на кровати, мучимая мигренью. Каждый звук, каждый блик света делал боль еще нестерпимее. Я накрыла голову подушкой и попробовала забыться. Очевидно, через некоторое время мне это удалось.
Проснулась я от знакомого прикосновения. Родная рука нежно гладила мои пальцы. Я осторожно открыла глаза, ожидая удара яркого солнца. Но окна были завешены плотными шторами и в комнате царил мягкий полумрак.
Рядом со мной на кровати сидел Бьорн.
– Девочка моя, - сказал он очень тихо, почти шепотом, - у меня к тебе очень важное дело.
– Бьорн, что случилось? Ты так рано… - проговорила я, боясь нарушить тишину и вновь разбудить головную боль.
– Ингрид, родная, мне очень нужна твоя помощь. – продолжил Бьорн, глядя мне в глаза. Как же давно мы не разговаривали…
– В чем тебе нужна моя помощь? Говори скорее, пока я способна воспринимать. Иначе мигрень вернется, и я буду неадекватна.
В этом была горькая правда. Мигрень делала меня абсолютно беспомощной и неконтактной.
– Ингрид, я нашел, я наконец-то нашел! – его лицо почти светилось от радости. – У нас есть пилот для «Эльфа»!
– Я очень рада, дорогой. Но чем я могу помочь тебе?
Бьорн после моего вопроса задумался и не слишком уверенно проговорил, внимательно глядя на меня, как будто ловя малейшие движения моего ума, намекающие на мой ответ:
– Дорогая, я хочу тебя с ним познакомить. И прошу тебя разрешить, чтобы, пока будет решаться вопрос о его зачислении в Юнгбюхед, он пожил у нас. С нами. – поправился он.
Это было что-то совершенно неожиданное.
– Зачем? Почему с нами? – я почувствовала приближение приступа паники. С нами, в нашем доме будет жить какой-то совершенно чужой человек, а мы и без того едва сосуществуем с Бьорном в одном мире.
– Прошу тебя, для меня это… для нас это может оказаться очень важно!
Что-то в его голосе заставило меня сконцентрироваться и слушать очень внимательно.
– Ингрид, это юноша почти восемнадцати лет. Он очень умный. И очень важен для нашего проекта. Но… - тут он запнулся, потом взял себя в руки и продолжил: - Ингрид, он очень необычный юноша. Он много страдал. Он очень нуждается в человеческом тепле. Он как шестилетний мальчик, который... Я думаю, мы могли бы его немного согреть, чтобы ему стало чуть легче жить… Ему необходимо нормальное человеческое общение, а кроме нас ему никто не сможет этого дать. У него нет вообще никого!
Это было очень странно. Настолько странно, что я забыла о панике и мигрени и села на кровати. Бьорн взял мою руку и прижался губами к раскрытой ладони. Меня бросило в жар, потом в холод и снова в жар. Как же давно у нас не было даже таких мгновений нежности тогда, когда мы оба не спим!..
– Бьорн, но даже если мы пойдем на это, где он будет жить? Кроме детской у нас не… - но закончить мысль я не успела.
– Дорогая, я хотел просить тебя именно о детской.
Слезы помимо моей воли покатились по лицу. В памяти мгновенно возникли образы, которые я в течение двух лет загоняла туда, где они не могли причинить мне боль.
– Как ты мог! – почти крикнула я сквозь душивший меня комок в горле. – Как ты мог даже подумать, чтобы в ЕГО комнату впустить... поселить кого-то! Кого-то чужого!
Бьорн вздрогнул, как если бы его ударили.
– Ингрид, позволь… Всего одна встреча… Просто ужин… Решать будешь ты. Я приму любое твое решение.
Я взглянула в его глаза и поняла, что, если сейчас откажу ему, произойдет что-то страшное, что сделает нашу дальнейшую совместную жизнь невыносимой или даже невозможной. Почему-то, не знаю - почему, для него это было так важно, что мое сердце чуть не разорвалось от его взгляда.
– Бьорн, только одна встреча, хорошо? Только одна. Послезавтра вечером. И покончим с этим.

2. Эгиль. Прощай, приют!
Профессор сказал: «Ты будешь летать, мой мальчик!»
Если бы я услышал эти слова от кого угодно другого, я бы рассмеялся ему в лицо. Жизнь в приюте научила меня многим полезным вещам, необходимым для выживания.  И одна из них звучала так: никогда не болтай лишнего. Особенно – ничего не обещай. Особенно – не обещай невозможного.
Я видел не раз, как жестоко могут наказывать за такие обещания.
Однако это был Профессор.
Я видел, как пресмыкался перед ним надзиратель. Причем, сам Профессор как будто не сделал ровным счетом ничего, что принуждало бы надзирателя так вести себя. Особенно, на глазах у воспитанника. Тем более, такого, как я.
Очевидно, Профессор был тем человеком, который может спросить за сказанные слова. И, похоже, сам не разбрасывался пустыми обещаниями.
Я это сразу почувствовал по тому, как он это сказал. В его словах была такая убежденность, что я ему сразу поверил.
Я не стал задумываться над тем, когда и как я полечу, что для этого нужно сделать. Я был готов на что угодно ради того, чтобы его слова стали правдой, свершившимся фактом.
Если бы нас с Профессором мог слышать кто-то из обитателей приюта, наверняка меня бы потом стали изводить издевательствами и унижениями, но для меня это - дело привычное и ничего не изменило бы. Потому что я поверил словам Профессора окончательно и бесповоротно.
После разговора в библиотеке Профессор отпустил меня по моим обычным делам, хотя видно было и без очков, что ему страсть, как не хочется этого.
Все это никак не укладывалось у меня в голове: откуда он узнал обо мне? Почему именно я или такой как я так нужен ему? Неужели я стану помощником такого человека? Смогу ли я стать именно тем, кто ему так необходим? О, я буду очень стараться, я... Я пойду на все, только бы Профессор не передумал!
Пока в моей большой угловатой голове кипели эти мысли, приютская жизнь как будто продолжала идти своим чередом.
Но что-то изменилось. Я даже не сразу понял, что. Просто вокруг меня образовалась невидимая стена, снаружи от которой остались Рулле, глупый и трусливый Филле, и прочие его прихвостни, надзиратели, директор, и вообще – все, что портило мне жизнь. Меня больше не гоняли строем на фермы, не били, не пороли за малейший проступок, не лишали еды. Я работал в свое удовольствие в столярке, читал книги в библиотеке.  И ждал, сам не зная – чего.
В таком духе прошел примерно месяц. Я летал во сне и совсем не сомневался, что полечу наяву. Но пауза как-то затягивалась. И я почти уже начал сомневаться, было ли все это на самом деле, или приснилось мне...

Однажды, стоя у верстака, я обрабатывал рубанком ножку будущего табурета. Пахло свежей стружкой и столярным клеем, все, как я люблю.
И вдруг в столярку зашел директор. За его спиной возвышался Профессор. Мое сердце ухнуло куда-то вниз... Значит, мне это не приснилось!
Вид у директора был такой, словно с ним происходит что-то невозможное.
- Воспитанник Эгиль Фергюссон, за тобой пришли. – пресекающимся от волнения голосом прокаркал он.
Затем он прокашлялся и продолжил уже донельзя торжественно:
– Ты согласен покинуть наш гостеприимный дом и уйти с этим господином? Хорошо подумай, пожалуйста. Обратно мы тебя уже не примем.
Его напыщенный вид, как и сам его вопрос, рассмешили меня. Подумай?! Да что тут думать! Да я не уйду, я бегом убегу!
– Конечно согласен! – крикнул я, и лицо директора оскорбленно скукожилось. Неужели этот человек действительно полагал, что нам здесь живется вольготно? Неужели можно быть настолько дураком?!
Я спрыгнул с ящика, на котором стоял, и побежал собираться, пока никто не передумал.
– Эгиль, подожди! – услышал я за спиной голос Профессора. – постой! Возьми свои новые вещи! Не в этом же ты поедешь…
Я развернулся, подбежал к Профессору, схватил из его рук большой сверток из серой плотной бумаги, перехваченный шпагатом, который он протягивал мне, и рванул в нашу жилую «казарму», где пролетали мои ночи. И где тянулась, проходя мимо, моя жизнь…

Вбежав в казарму, я подскочил к своей кровати и замер с закрытыми глазами. Значит, он все-таки пришел за мной! Значит, не обманул, не передумал!
Я стоял, прижимая сверток к груди. От него очень приятно пахло.
Время, время! Нельзя терять ни минуты!
Сверток теперь лежал на кровати, мои неловкие от возбуждения пальцы кое-как развязали шпагат…
Внутри были несколько свертков поменьше, в которых оказались одежда и ботинки.
Вещи были совсем новые, очень удобные и приятные наощупь, с какими-то маленькими картонками на нитках с напечатанными на них цифрами. Когда-то давно, когда мы с мамой ходили в магазин, я видел такое... А ботинки… я никогда даже близко таких не видел… от них исходил слабый, но очень приятный запах. Они были черные, блестящие, мягкие… Ноги в них впервые в моей жизни чувствовали себя так, как будто… В-общем, я не смог бы описать это необыкновенное ощущение. Могу сказать лишь, что это было какое-то волшебство!
И все пришлось точно впору!
В своей новой одежде и ботинках я почувствовал себя кем-то совсем другим. Было странное ощущение, что все это мне вообще снится.
Неужели все это – для меня? Неужели все - на самом деле?!
Я ущипнул себя за руку – и ничего не изменилось! Значит, это не сон!!!
Быстрее, быстрее, вон отсюда, пока не выяснилось, что все это – какая-то ошибка, пока что-нибудь не изменилось, пока кто-нибудь не отменил своего решения!
Заберите свое тряпье, мне оно больше не нужно! Теперь у меня начинается настоящая жизнь!
Побросав как попало только что снятую приютскую робу, я выскочил из казармы. Что бы там ни было дальше, я сюда больше никогда не вернусь!
За дверью меня уже ждал Профессор. Он, судя по всему, очень волновался.
Стоявший позади директор торжественно нес какую-то чушь про то, что я должен стать прилежным работником на благо Швеции, что Родина ждет от меня преданности, что коллектив приюта сделал все, чтобы сделать из меня человека, и так далее, и тому подобное.
Профессор взял меня за руку и, не дожидаясь, когда этот индюк закончит, пошел к выходу на плац, да так быстро, что я со своими коротенькими ножками еле поспевал за ним.
На плацу стоял автомобиль. В нем, рядом с водителем, сидел какой-то дядька в военной форме. Как только мы подошли к автомобилю, он открыл дверь, вышел из машины и внимательно посмотрел на меня.
– Господин Полковник, знакомьтесь. Это – Эгиль Фергюссон, наш «эльф». – взволнованно и торжественно произнес Профессор.
– Ну что ж, очень приятно, Эгиль. Меня зовут полковник Свенссон. Поздравляю нас всех! Это просто прекрасная новость! – весело сказал Полковник и подмигнул мне, крепко пожимая мою руку. – Господин Профессор, Эгиль, прошу вас, нам пора ехать. Кстати, Эгиль, когда мы будем на месте, не забудь убрать с одежды этикетки. Их носить не обязательно.
И он расхохотался, довольный своей шуткой.

3. Профессор Лунд. Наконец-то!
Ну что за умница этот Свенссон! Ведь это именно он первым понял, каким должен быть наш «эльф», это именно ему пришло в голову, где искать его, это именно он, наконец, нашел Эгиля! Как же я ошибался на его счет после первой нашей встречи в Лунде!

После моего знакомства с Эгилем у меня в душе поселились очень противоречивые чувства.
С одной стороны, мальчик производил впечатление затравленного зверька. Видимо, жизнь его немало потрепала. И у меня даже возникли некие сомнения: а подойдет ли он нам? А сможет ли? Ведь нам очень важно, чтобы между всеми участниками проекта было полное доверие и взаимопонимание.
С другой стороны, у Эгиля была очень ранимая, очень беззащитная душа, но это была душа! И он, что очень важно, обладал интеллектом. Я это понял с первых минут нашего знакомства, с первых фраз, сказанных нами.
Кроме того, у него была мечта. Пусть и по-детски наивная, и в обычной жизни неосуществимая, но для нашего общего дела она была очень важна.
И он, как это ни удивительно, почему-то вызвал к жизни мои воспоминания о Густаве, моем дорогом ангелочке. Хотя они с Эгилем были абсолютно непохожи, в каком-то смысле они даже были полной противоположностью друг другу, но, странное дело, между ними ощущалась какая-то, пока еще не осознанная мною, связь. И эта связь возникала из их общей мечты.
Эгиль с его уродливым, нефункциональным на первый взгляд телом был именно таким пилотом, какой требовался для нашей новой концепции «эльфа». Его естественная аэродинамика давала нам возможности, которых при всех ухищрениях не могли дать красавцы-авиаторы с идеальными пропорциями. Он, с своими миниатюрными ручками и ножками, был идеальным самоуправляемым летающим человечком. За время нелегкой жизни в приюте его тело закалилось из-за постоянной необходимости выживать, тяжелый труд наравне с обычными воспитанниками натренировал его и сделал сильным и выносливым. Его можно было бы сравнить с шмелем, который, как считается, не может летать, однако все мы знаем, что шмель с этим утверждением категорически не согласен.
Теперь дело было за малым – сделать Эгиля действительно летающим.

Но это все – дело будущего, пусть даже довольно близкого. А сейчас мне надо было вызволить мальчика из этого жуткого приюта.
Меняющаяся действительность вносила коррективы в процедуру изъятия ребенка из системы государственной опеки.
Если бы мы нашли Эгиля еще в 1944 году, все было бы намного проще. Мы бы просто забрали его в течение двадцати четырех часов, предъявив директору бумаги с запросом оборонного ведомства, «в целях укрепления национальной обороны», «в соответствии с чрезвычайным законодательством военного времени». И все.
Теперь же война кончилась. И все сильно изменилось. Механизмы изъятия стали более централизованными. А перевод воспитанника должен был быть четко мотивированным.
Нам пришлось делать запросы в Комитет по опеке о переводе Эгиля как «особо одаренного» и «нуждающегося в специальном обучении» и «в целях профориентации для нужд национальной обороны». И пришлось его не просто изъять, а «перевести в авиашколу летного состава ВВС Швеции F5». Это в Юнгбюхеде .
Почему именно в Юнгбюхед? Да просто он расположен почти рядом с Лундом, а это сильно упрощает нашу работу над проектом.
Бумагами занимался Свенссон, так как именно он представлял конечного заказчика проекта. На все, включая контакты и договоренности с командованием авиашколы, ушло около месяца, учитывая все передвижения и бумажный документооборот.
И вот, наконец, мы едем в штабном авто Свенссона в эту самую школу для представления и зачисления Эгиля на курс.
Свенссон с переднего сидения весело повествует нам обо всем, что связано с его праведными трудами по вызволению мальчика из системы государственной опеки, без умолку балагурит, рассказывает смешные истории из армейской жизни.
Эгиль сидит неподвижно, полностью углубленный в свои мысли. Его застывший взгляд устремлен в спинку водительского сиденья. Он как будто отсутствует в этом пространстве и времени...
Одному Господу известно, о чем он думает в этот момент. Но мне кажется, он пытается представить себе, что будет дальше. После многих лет, проведенных в тюряге для изъятых из семьи детей, сирот при живых родителях, что он должен чувствовать, чего ожидать от взрослых мужчин, которых он практически не знает, от жизни после всего, что произошло с ним за прошедший месяц, так круто изменивший все, к чему он привык, и что было его миром?
А может, он действительно просто отсутствует... Не думает, не мыслит, спит с открытыми глазами...
Глядя на мальчика, я могу лишь рассеянно кивать на шутки Свенссона, которые даже толком не слышу. Но полковник сделал для нашего непростого общего дела так много, что игнорировать его мне просто совестно.
За окнами автомобиля проплывают бескрайние поля Сконе… Они создают странное ощущение бесконечности и неопределенности. Что же всех нас ждет впереди?..
Скорее бы уже доехать до Юнгбюхеда!

4. Эгиль. В авиашколу.
Всю дорогу из приюта моя голова была как будто просто выключена. В ней был какой-то бардак из мыслей, звуков, обрывков воспоминаний, но ничего из всего этого я потом, как ни пытался, припомнить не смог. Что называется – как корова языком.
На самом деле, это сделал я сам. Я научился выключаться, когда происходит что-то, что я не могу контролировать. В таком состоянии меня невозможно обидеть, сделать больно. Я ведь выключен. Это часто спасало меня в приюте.
И теперь я находился где-то, где меня никто не сможет достать. Все, что происходит - мимо меня.
И время в той поездке текло очень странно. Было ощущение, что оно, как резина на рогатке, натягивается все медленнее и медленнее, потом вдруг его отпускают, и оно быстро выстреливает меня, как будто я – камешек, заряженный в эту рогатку. И снова кто-то невидимый, но огромный и очень сильный, натягивает рогатку, и снова я лечу к неведомой мне цели…

Я снова начал осознавать окружающий мир тогда, когда услышал слова полковника:
– …Обратите внимание, господа, мы подъезжаем к самой прославленной авиашколе ВВС Швеции, – говорил он нарочито важным голосом, - созданной в 1926 году. Некоторых из присутствующих еще и на свете не было. – он заговорщицки подмигнул «некоторым», то есть мне, и продолжил:
– Вообще, когда-то здесь было болото, но местность оказалась очень удобной для полетов, и в 1910 году они здесь начались. Затем, в 1915 году здесь открылась первая общедоступная летная школа. А уже школа ВВС открылась именно в 1926 году.
Вокруг, сколько ни смотри, открывалась равнина, среди которой были небольшие рощи, фермы. Эти виды как будто разбудили меня. Открытый простор, освещенный июньским солнцем, давал надежду. Что-то обязательно изменится к лучшему! Только бы не спугнуть это...
 Вдалеке, прямо по курсу нашего авто была видна гряда холмов.
– Главный въезд в авиашколу, куда мы и направляемся, проходит через северо-западную часть ее, через жилую часть военного городка. – сообщил полковник. – И наблюдательный человек заметит, что дорога делит военный городок на жилую, учебную и строго охраняемую зону ангаров и взлетно-посадочных полос.
Через некоторое время полковник продолжил:
– Это КПП – контрольно-пропускной пункт при въезде на базу. Сейчас дежурный офицер проверит наши документы и выделит нам сопровождающего.
У шлагбаума нас встретил вооруженный караул – два солдата в серой форме, вооруженные винтовками и дежурный офицер.
Офицер долго и внимательно проверял документы, которые ему подал полковник, то и дело пристально разглядывая наши лица.
Затем он козырнул полковнику и, отдав приказание солдатам, вошел в дверь КПП, пробыл там около минуты, затем вышел обратно с другим офицером. Тот сел к нам в автомобиль на место полковника, а Свенссон пересел к нам с профессором.
Дежурный снова нам козырнул, сделал знак солдату, тот открыл шлагбаум.
По территории базы ехали молча. Встречные военные козыряли нашей машине. Все высокие красавчики. Не то, что я.
По обе стороны от нас медленно проплывали одинаковые здания красного и желтого кирпича, очевидно – казармы. Как сказал полковник, «типичный образец строгой и функциональной военной архитектуры». Кругом чистота и идеальный порядок.
Что я тут делаю? Наверное, это все же ошибка, и мой отец был прав: таких, как я, в пилоты не берут.
Ну, посмотрим. Мы же все-таки уже здесь.
Жизнь покажет.

Наконец, машина остановилась.
Мы находились на плацу перед довольно большим зданием красного кирпича, перед входом в который стоял высокий флагшток с развевающимся флагом Швеции. Почти как у нас в приюте. Надеюсь, на этом сходство и закончится.
Ну что ж, посмотрим, что будет дальше.

5. Полковник Свенссон. Разговор с Ледяным Ингемаром.
Перед тем, как забрать нашего будущего пилота из приюта, я подготовил практическую и документальную стороны вопроса. Все бумаги, все согласования, все распоряжения были сделаны, надлежащим образом оформлены и подписаны на всех уровнях Штаба национальной обороны. И надо сказать, наш Главнокомандующий сделал для этого все необходимое.
По пути в Юнгбюхед я был почти спокоен за исход нашего предприятия. Почему почти?
Потому что оставались некоторые нюансы.
Например, особенности нашего Эгиля.
Дело в том, что в F5, этой прославленной, практически – самой главной авиашколе, как и во всех других авиашколах Королевства, были очень жесткие требования к будущим курсантам.
Начнем с того, что имелся негласный имущественный ценз: летчиком в принципе не мог стать человек из семьи, не обладающей определенным уровнем достатка, позволяющего отпрыску закончить гимназию. Наш Эгиль здесь явно не дотягивает. У него и семьи-то нет.
Далее, вступительные испытания по математике и физике. При всем уважении к способностям Эгиля, не думаю, что он готов их сейчас выдержать.
Ну, и конечно, требования к физическому развитию кандидатов. Здесь мы определенно вне конкуренции!
При том, что Главнокомандующий Штабом Национальной обороны заинтересован в нашем проекте (проект вообще – его детище), но взаимоотношения между нашим ведомством и ВВС именно сейчас, как на грех, несколько натянутые. У авиаторов очень амбициозный командующий, имеющий очень широкие связи на самом верху. И в связи с этим обстоятельством ВВС обладают такой степенью свободы, что приказы нашего ведомства имеют, можно сказать, совещательную силу.
Поэтому я и был почти спокоен. Оставалось лишь уповать на то, что интересы государства окажутся важнее межведомственных трений, и старания нашего начальства (и мои тоже) не окажутся напрасными. Иначе – не знаю, что мы будем делать…
На случай негативного развития событий у меня имелся план. И, как показали дальнейшие события, именно он нас и спас.

Все происходило в строгом соответствии с штабным этикетом, принятым в ВВС.
Дежурный офицер сопроводил нас до кабинета командира школы и передал с рук на руки адъютанту в приемной.
Уточнив цель нашего визита, адъютант приказал нам оставить верхнюю одежду и личные вещи в приемной, затем вошел с докладом в кабинет командира.
Нам было разрешено войти.
Поскольку мы не были коллегами, нас ждал строго официальный и даже прохладный прием. Никаких посторонних разговоров. Никаких вольностей.
Я основательно подготовился к этому визиту и тщательно изучил штабной этикет.
Остановившись у порога кабинета, я четко представился:
– Полковник Штаба Национальной обороны Свенссон. Сопровождающие лица – профессор Лунд и воспитанник Эгиль Фергюссон. Разрешите войти, господин полковник?
Обстановка кабинета была почти аскетичной, но весьма внушительной. Государственный флаг, портрет короля Густава V на стене, тяжелый дубовый стол. На столе идеальный, выверенный годами порядок. Ощущение, что каждый предмет знает свое место и ничто не может этого изменить.
Полковник Ингемар Нюгрен , командир школы, сидел за столом и внимательно смотрел на нашу живописную группу. Вернее, смотрел он мне в глаза, но было полное ощущение, что внимательно наблюдает он нас всех.
Его серо-голубые холодные глаза не оставляли никаких сомнений в том, кто здесь единоличный и абсолютный хозяин.
Мундир облегал его сухощавое сильное тело, как перчатка. Спина абсолютно прямая. Волосы светло-русые, коротко острижены. Немигающий спокойный взгляд.
И сейчас под этим взглядом мне захотелось вытянуться в струнку.
Я и раньше слышал о нем много восторженных отзывов от офицеров, которым доводилось с ним иметь дело. Образец современного викинга. Абсолютный, непререкаемый авторитет. Лично знаком с командующим ВВС и подчиняется ему напрямую.
– Входите. – прозвучал среди тишины кабинета негромкий спокойный голос.
Я почувствовал, как профессор и Эгиль облегченно вздохнули. Мы вошли в кабинет.
Адъютант вышел из кабинета и плотно закрыл дверь за нашей спиной. Это означало, что в силу вступил «секретный протокол».
– Слушаю вас, полковник. – четко и совершенно бесстрастно произнес хозяин кабинета.
– Господин полковник, я имею прямой приказ Командующего Штабом Национальной обороны о создании сверхсекретного супероружия для обеспечения безопасности Швеции в послевоенном мире. - отчеканил я.
Никакого движения на лице Нюгрена. Ничего, что выдало бы хоть какую-то эмоцию.
– Какое отношение это имеет к вверенной мне авиашколе? – тем же ледяным тоном негромко произнес он, и никакой вопросительной интонации я не услышал. Напротив, это прозвучало как утверждение, что никакого отношения наш проект к школе не имеет и иметь не может.
Такой подход меня несколько обескуражил, но деваться нам всем уже было некуда. Надо было получить результат. Поэтому я заговорил:
– Господин полковник. Наш проект настоятельно требует обучения ключевого участника летному делу, навигации, основам воздушного боя, парашютному делу. Ваша школа…
– Я уведомлен. Прошу представить вашего ключевого кандидата. – прервал Нюгрен меня. Вот именно тот момент, которого я боялся больше всего.
– Разрешите представить. Воспитанник Эгиль Фергюссон. – и я сделал нашему «эльфу» знак выступить вперед.
Даже теперь полковник Нюгрен продолжал сохранять внешнее спокойствие. Да, похоже, вместо нервов у него стальные тросы.
– Полковник, это невозможно. Уставные требования ВВС ни в коем случае не позволяют зачислить в школу … - похоже, он подбирал выражение, которое никого не оскорбило бы. - …кандидата с такими данными. И наша учебная и боевая техника не рассчитана на такие параметры.
– Господин полковник, разрешите изложить соображение.
Полковник кивнул, но так, словно сказал: «одно и очень быстро!».
Ну, быстро – так быстро.
– Дело идет о национальной безопасности. В связи с этим я прошу вашего содействия в рамках возможного. Мы понимаем, что зачисление нашего кандидата на курс и обучение его в одной эскадрильи с прочими курсантами внесло бы большие неудобства и нанесло бы ущерб процессу подготовки пилотов Королевских ВВС и командному духу, воспитанию которого здесь уделяется такое большое внимание.
На этот раз я как будто заметил некое подобие интереса в холодных глазах Нюгрена.
– Продолжайте, полковник.
– Таким образом, в интересах Королевства возможно прикомандировать кандидата к штабу авиашколы в качестве штатского эксперта и инициировать для него индивидуальную сокращенную программу подготовки как для критически важного специалиста. Мое ведомство готово финансировать модификацию учебного самолета под параметры нашего кандидата и работу с ним персонального инструктора.
Интерес в глазах командира авиашколы стал еще заметнее.
Эта деталь вдохновила меня на еще более дерзкие подвиги.
– В случае успеха нашего проекта мое ведомство берет на себя ускорение перехода Вашей школы на реактивную технику.
Полковник уже по-новому смотрел на меня. После небольшой паузы он абсолютно тем же спокойным холодным голосом сказал:
– Это согласуется с политикой Командующего ВВС. Я проконсультируюсь с моим командованием и извещу вас о решении. Не смею задерживать.

Я выпорхнул из кабинета буквально на крыльях. Все, что я знал о Нюгрене, говорило мне, что решение будет положительным.
Профессор и Эгиль шли следом за мной с траурными физиономиями. Думаю, они мало что поняли из услышанного, кроме одного: нам сегодня отказали.
Уже в машине я, наконец, позволил себе расслабиться и, как только мы выехали за внешний КПП, и сопровождающий вышел из нашего автомобиля, я расхохотался и громко сказал изумленным спутникам:
– Господа, поздравляю всех нас с победой! Он согласится, и будь я проклят, если это не так!
С заднего сиденья раздался вздох облегчения, который издал Профессор.
С сиденья Эгиля не было слышно ни звука.
Это обстоятельство меня очень удивило. Я спросил, обращаясь к нашему «эльфу» и стараясь говорить как можно шутливее:
– Херр Фергюссон, вы не рады? Вы же хотели летать? Ваша мечта вот-вот сбудется.
После паузы я услышал ответ, произнесенный очень напряженно:
– Он ведь еще не согласился меня принять…- и Эгиль продолжил смотреть в спинку водительского сидения.
Еще через некоторое время Профессор со своего места проговорил с заметным волнением в голосе:
– Господин полковник, дорогой Эгиль, мы с фру Лунд приглашаем вас сегодня вечером к нам на семейный ужин. И очень прошу вас не обижать нас отказом. Ведь сегодня - Мидсоммар. А поскольку уже как раз наступает вечер, господин полковник, попросите водителя доставить нас прямо к дому. – и он назвал адрес.

6. Фру Ингрид Лунд. Мидсоммар .
Весь день с самого утра у меня от волнения все буквально валилось из рук. Что бы я ни делала – все шло не так. Сначала я рассыпала кофейные зерна. Потом, исхитрившись все-таки сварить себе кофе, я вылила его на пол, и это был последний кофе в доме. Вконец расстроенная, намазав себе кусочек хлеба брусничным джемом, я взяла его дрожащей рукой, и он упал на стол джемом вниз. Это меня уже окончательно добило. Я села на стул и тихонько заплакала.
Потому что я никак не могла ни на чем сосредоточиться. Я с ужасом ждала наступления вечера, на который сама же и назначила эту встречу.
Господь всемогущий, зачем я все-таки согласилась на это! Бьорн застал меня врасплох, я была не готова к такому… А отменить ничего уже невозможно.
Боже мой, я совершенно выпала из нормальной жизни! Ведь сегодня – 24 июня, Мидсоммар! Последний раз мы праздновали его в сорок четвертом перед тем, как… Мой бедный мальчик! Мой Густав!
Мои ноги подкосились, в глазах стало горячо и мокро, к горлу подкатил тяжелый комок…
Нет, я так больше не могу… В конце концов, пора уже взять себя в руки! Надо как-то жить дальше!
И нельзя быть такой размазней! Ведь это – всего лишь ужин… И его надо приготовить.
Последнее время дома я практически не готовила ничего, кроме завтраков на скорую руку, поскольку было не для кого: мы с Бьорном дома не обедали, а постоянно питались в «Замке AF» на Сандгатан,2, или в ближайших к Университету кафе в частном секторе, стараясь не пересекаться по времени и месту. А гостей мы не приглашали: зачем кому-то знать, что мы на грани разрыва. У людей полно своих проблем.
Сегодня же я должна принять гостей достойно, ведь этого просто требуют приличия. Да и для Бьорна это так важно…
В-общем, я отправилась за покупками.
Наша страна возвращалась в мирную жизнь после этой долгой и странной для нас войны. Режим экономии привычно господствовал в повседневной жизни. Это чувствовалось во всем. И карточная система все еще была характерной чертой нашей жизни.
Труднее всего было с кофе. А какой стол без крепкого ароматного кофе!
По карточкам я получила хлеб, мясо, муку, сельдь матье… И, слава Богу, кофе! Нет, положительно, сегодняшний вечер обещает быть прекрасным!

В овощной лавке удалось купить прекрасный молодой картофель, лук-резанец, укроп, хрен. У молочника нашлась замечательная сметана.
Аквавит  в доме была всегда, хоть ни я, ни Бьорн ею не увлекались. Но для праздничного стола она всегда имелась.
Значит, стол сегодня будет таким, как положено в Мидсоммар.
Эти покупки, само хождение по магазинам и лавкам, предстоящая готовка и предвкушение праздничного ужина — все это вместе как будто возвращало меня к нормальной жизни, когда мы с Бьорном часто приглашали домой его коллег и друзей. Когда мы были семьей…
И только ожидание знакомства с «эльфом» вносило в это ощущение сильный привкус тревоги …

7. Профессор Лунд. Ужин.
Всю дорогу домой я очень волновался. Шутка ли, Ингрид так восприняла мою просьбу о встрече с Эгилем, что я теперь просто не могу себе представить, что ждет меня дома.
Конечно, Ингрид – большая умница, она все сделает правильно. Но как же ей будет тяжело… Как удачно, что все совпало с Мидсоммар! И хорошо, что с нами Свенссон. Нет, я не собираюсь его использовать в качестве громоотвода, Боже упаси! Но, как показала поездка в Юнгбюхед, своими рассказами и шутками он вполне способен разрядить напряжение, если оно возникнет.
А оно возникнет, вне всякого сомнения…
Мы с Ингрид, и когда-то давным-давно – с Густавом, обитаем во втором этаже в малоквартирном профессорском доме на Эгилсгатан, рядом с Профессорстаден , небольшим тихим районом элитных вилл, принадлежащих университетской элите. Мы могли бы владеть одной из таких вилл, но смысла в этом мы никогда не видели: наша семейная жизнь пришлась практически полностью на военные годы, а содержание дома, тем более – в Профессорстаден, требует немалых затрат.
Наша же квартира на Эгилсгатан очень просторная и, можно даже сказать, фешенебельная, но съедает денег значительно меньше, что в трудные годы войны имело немалое значение.  И вообще, надо сказать, нам повезло с квартирой – пять просторных комнат, включая кабинет, спальню, столовую, гостиную и детскую. Да, детскую…
Водитель Свенссона подкатил прямо к входу в дом.
Я открыл ключом нижнюю дверь, и мы с полковником и Эгилем поднялись на второй этаж. У двери в квартиру я на мгновение засомневался, как мне быть: открыть своим ключом или постучать. Решил все же постучать, чтобы не ставить Ингрид в неловкое положение, мало ли что.
Дверь открыла молодая красивая блондинка с ярко-голубыми глазами, нарядная, в красивом передничке. Я даже не сразу узнал ее, мою Ингрид…
Она была почти как в день нашей помолвки. Только у рта прятались горестные морщинки. Но сейчас она улыбалась нам. И в этой улыбке было столько тепла, столько жизни, что сердце мое тихонько екнуло.
– Дорогой, я уже начала волноваться. – проговорила она, глядя мне в глаза. - Прошу вас, господа, праздничный стол уже ждет вас.
Когда мы вошли в прихожую, я представил Свенссона.
Полковник снял фуражку и церемонно поцеловал руку моей жене.
Теперь настала очередь Эгиля.
– Дорогая, позволь представить тебе нашего «эльфа», нашего будущего пилота. Господин Эгиль Фергюссон.
Было хорошо заметно, что Эгиль чувствует себя не в своей тарелке. Зная его жизнь даже весьма приблизительно, я прекрасно понимал его состояние. Его рыжая шевелюра была взъерошена, как петушиный гребень, фигура говорила о чрезвычайном внутреннем напряжении. Взгляд из-под нависающих рыжих бровей был пристальным и вызывающим. Он напряженно ждал.
Надо отдать должное самообладанию Ингрид. Она никогда раньше не видела такого необычного человека, каким был Эгиль, так близко.
Конечно, мы бывали в цирке, и на ярмарках, где выступали шапито, и видели карликов издали. Но вот сейчас карлик стоял прямо перед высокой красивой женщиной и смотрел на нее снизу вверх.
Ингрид подошла поближе к маленькому человеку и, улыбнувшись, протянула ему руку.
– Господин Фергюссон, муж очень много рассказывал о вас. Мне очень приятно наконец-то встретиться и познакомиться с вами.
Очевидно, Эгиль не ожидал такого приема. Глаза его сильно увлажнились, в них мелькнула секундная растерянность, но он быстро справился с эмоциями, осторожно взял руку Ингрид и неуверенно поднес ее к губам, повторяя действия полковника. Теперь уже для Ингрид настала очередь смутиться.
Повисла неловкая пауза, которую находчиво прервал Свенссон.
– Уважаемая хозяйка, прошу прощения за мою солдафонскую прямоту, но мы с дороги и с утра ничего не ели. А ароматы от вашего стола такие роскошные, что не послать ли нам ко всем чертям эти церемонии?
Он сказал это таким голосом, что все мы тут же рассмеялись и отправились в столовую, где был накрыт стол.
Ингрид оглянулась, и я поймал ее взгляд. В нем было все: радость встречи, благодарность, любовь. Мое сердце понеслось вскачь, как будто я – впервые влюбившийся юноша на первом свидании.
Эгиль семенил на своих кривых коротеньких ножках, еле поспевая за всеми, и на лице его была счастливая, чуть удивленная улыбка.

Ужин и правда был роскошным для 1946 года.
Чего только не было на столе!
Вареный молодой картофель, политый растопленным сливочным маслом и обильно посыпанный свежайшим укропом; жирная сельдь с хреном и шнитт-луком; фрикадельки с брусничным джемом… В ведерке со льдом стояла… бутылка аквавит. Я уж и забыл, когда мы последний раз пили его!
Вот уж Мидсоммар, так Мидсоммар!
Благодаря Свенссону, за столом не смолкали шутки, веселые рассказы. После того, как мы выпили по рюмке ледяной настойки, Свенссон запел. Это была веселая песня, какие поют за столом друзья и родные в этот праздник.
Ингрид смотрела на меня. Видимо, прочитав в моих глазах немой вопрос, она кивнула и улыбнулась.
На улице уже почти стемнело, когда Свенссон, сославшись на позднее время и завтрашний ранний подъем, встал из-за стола и поблагодарил хозяйку за прекрасный ужин. Ингрид в ответ улыбнулась и без церемоний сказала, что будет рада видеть у нас полковника в любой день.
Она собрала пакет угощений для водителя полковника.
Свенссон принял его с благодарностью и сказал:
– Господин профессор, я могу доставить нашего уважаемого пилота в гостиницу, пока его не зачислили в авиашколу. Тогда он сможет жить в казарме, а пока…
– Нет-нет, полковник, об этом не может быть и речи! – чуть более горячо, чем надо, произнесла Ингрид. – Господин Эгиль – наш гость. И это не обсуждается.
– Да, мой генерал! – вытянулся в струнку Свенссон и отдал честь.
Все опять рассмеялись. Уходя, Свенссон крепко пожал мне руку, едва заметно подмигнул и довольно улыбнулся.
Когда за ним закрылась дверь, Ингрид повернулась к нам с Эгилем и сказала, довольно улыбаясь:
– Господа, прошу вернуться к столу, там еще не все съедено.
– Спасибо, госпожа Лунд, я наелся. Я никогда не ел таких вкусных вещей! – проговорил Эгиль.
Тут у меня ком подкатил к горлу. Я знал, о чем говорит этот рано повзрослевший ребенок…
Глаза Ингрид чуть увлажнились. После короткой паузы, которой только-только хватило ей, чтобы справиться с эмоциями, она, едва заметно волнуясь, произнесла:
– Ну что ж, я рада, что вам понравилось угощение. Пойдемте, я покажу вам комнату, где вы будете жить.
И Ингрид, взяв Эгиля за руку, повела его в детскую.
На мгновение передо мной возникла картинка из давно забытой, казалось, навсегда потерянной жизни: Ингрид, взяв Густава за руку, ведет его в детскую, чтобы уложить спать… Но сейчас в этом не было никакой боли. Как будто снова с нами наш ангелок, и снова мы – семья, и снова нам с Ингрид есть кому отдать нашу любовь и заботу.
Дверь за ними закрылась.
Я сидел за столом и рассеянно жевал что-то вкусное, не понимая, что это. Все мои мысли были там, за дверью. Как они там? О чем говорят? О чем думают?..
Не знаю, сколько времени я так сидел, совершенно выпав из реальности.
Наконец, дверь тихо открылась и Ингрид, неслышно ступая, вышла из детской.
На мой немой вопрос она шепотом ответила:
– Он в постели, читает «Питера Пэна».
И счастливо улыбнулась.

8. Полковник Свенссон. Вперед!
После того памятного ужина в Мидсоммар все наконец-то сдвинулось с мертвой точки и покатило вперед, постепенно набирая обороты.
В Штаб Национальной Обороны позвонили из Юнгбюхеда и сообщили о принципиальном согласии на наше предложение.
Вскоре, после соблюдения необходимых формальностей, как написано в приказе за подписью Командующего Штабом, «воспитанник Эгиль Фергюссон» был «прикомандирован к штабу Авиашколы F5 в качестве эксперта для проведения секретных исследовательских работ в интересах национальной безопасности Королевства Швеция».
Вскоре учебный биплан Sk 11 (De Havilland Tiger Moth) был переоборудован для обучения нашего пилота: сиденье в его кабине подняли так, чтобы при своем «исполинском» росте наш «эльф» видел горизонт и все, что необходимо видеть для управления самолетом; узел педалей управления был также поднят к сиденью, чтобы ножки Эгиля дотягивались до них; ручка управления была соответствующим образом удлинена, изменение передаточного числа в системе тяг было рассчитано так, чтобы меньшее движение руки приводило к большему отклонению плоскостей.
В-общем, как мне объяснил его будущий инструктор, все органы управления самолетом были перенесены под длину рук и ног таким образом, чтобы полет такого необычного пилота был возможен и эффективен.
А инструктора Эгилю выделили весьма опытного, так что я был спокоен за эту часть нашего проекта.
Но начать все же решили с учебного планера, который предъявлял меньше требований к росту и весу пилота. Да и общий учебный план в F5 был построен именно так, поэтому, невзирая на подпирающие нас сроки, мы решили пойти обычным путем.
Насчет парашютного дела было немного сложнее. Эгиль весил в полтора, а то и в два раза меньше, чем обычный курсант, под каких рассчитывались парашюты; руки и ноги у него также значительно короче, поэтому для прыжка с обычным штатным парашютом его пришлось бы слишком сильно утяжелять.
Но, как сказал начальник летной комиссии, тут все зависит от позвоночника и костей ног нашего маленького героя. Эгилю сделали необходимые рентгеновские снимки, взяли анализы. Доктора госпиталя посмотрели на все это, поцокали языками, удивились. Потом собрали консилиум. Потом сообщили, что, против ожиданий, наш случай позволяет, после соответствующей подготовки, разумеется, сделать пробный прыжок. Но вся ответственность за результат – исключительно на нас. Потому что никакого подобного опыта ни у кого в мире нет. И с такой аномалией развития обычно не допускают даже до предварительной медицинской комиссии.
Все шло своим чередом, а пока Эгиль проходил теоретическую подготовку как вольнослушатель.
Конечно, ему приходилось сталкиваться с курсантами. Конечно, не у всех курсантов хватало ума и такта вести себя с Эгилем правильно. И конечно, иногда случались конфликты. При всем своем, прямо скажем, уродстве и малых габаритах, нрав Эгиль имел неукротимый и взрывной. Очевидно, так его воспитала жизнь в приюте. И через некоторое время от него отстали: никто не хотел больше с ним связываться. Мало того, что своих обидчиков малютка жестко травмировал, атакуя снизу головой, к чему обычные рослые курсанты были непривычны, так за драки в F5 могли еще и посадить на гауптвахту или вовсе исключить.
Постепенно к нему привыкли и перестали замечать. Он стал как бы неотъемлемой и привычной деталью бытия авиашколы.
В теоретических дисциплинах Эгиль показывал прилежание и высокую обучаемость. С физподготовкой у него все было в порядке, даже без особых поправок на его особенности.
Приближался первый тренировочный полет.

9. Эгиль. Я лечу!
Моя жизнь в доме у профессора протекает очень непривычно.
Я ощущаю себя так, будто я снова пятилетний мальчик, которого со всех сторон опекают любящие родители.
Это странное чувство, которого я не испытывал с тех пор, как меня отняли у мамы и бабушки.
Фру Ингрид каждое утро кормит меня вкусным завтраком, причем он всегда разный.
Она буквально не дает мне и шагу ступить, не сказав какую-нибудь приятность. Меня очень смущает ее взгляд, полный любви, как будто я - ее собственный ребенок.
Мне не дают ничего делать по дому, как если бы я был тяжело больным или вообще инвалидом. Или совсем маленьким ребенком.
Я сплю в комнате, где много игрушек и детских книжек. И, конечно, первой книжкой, которую я там увидел вечером после того замечательного ужина, была моя любимая – «Питер Пэн и Венди». И я начал ее читать, как только фру Ингрид уложила меня спать. И не смог оторваться, пока не прочитал ее всю.
И с тех пор каждый вечер фру Ингрид укладывает меня спать и, заботливо поправив одеяло, читает мне вслух «Питера Пэна».
Каждый день, после авиашколы, я делаю уроки - изучаю учебники и заучиваю формулы, а после ужина играю с игрушками, которых в моей комнате великое множество.
Я снова стал маленьким мальчиком. И это так здорово! Когда-то мне этого так не хватало… В-общем, я решил использовать свое время по максимуму для того, чтобы наверстать упущенное. Кто знает, как долго это может продлиться.
А кому от этого плохо? Фру Ингрид? Профессору? Да ладно! Да они же счастливы со мной нянчиться. Похоже, у них никогда не было своих детей, и они только и ждали, когда в их жизни появится такое чудо, как я. Даже детскую приготовили заранее… Как ни крути, всем будет только лучше, если я какое-то время побуду для них «их маленьким мальчиком». Тем более, люди они очень добрые, и я, кажется, начинаю к ним по-настоящему привыкать…
В авиашколе все совсем по-другому. Хоть я и не числюсь обычным курсантом, на занятиях мне все же приходится быть среди них. И, конечно же – ну как без этого – нашлось несколько «красавчиков», которые знали, что такое «двари», и были не прочь отоспаться на затюканном уродце.
Если бы они просто обзывали меня этим, не успевшим еще забыться, прозвищем, или демонстративно презирали бы меня, то все бы ничего. Я презирал бы их в ответ. Но они начали пробовать, как долго я могу вытерпеть подзатыльники и зуботычины в тихом местечке за ангарами…
Они, выходцы из довольно состоятельных семей, привычные жить в достатке, не учли, что я, в отличие от них, знавших лишь смехотворные гимназические дразнилки и драки на школьном дворе, прошел школу приюта, где каждый божий день приходится буквально выживать.
В-общем, после пары-тройки стычек, детишки поняли, что лучше со мной не связываться, и оставили меня в покое.
С остальными же курсантами я практически не общался, и это устраивало всех – курсантов, преподавателей, начальство, а главное – меня.
Учиться было очень интересно. Благо, в приюте я очень старался осваивать тамошнюю программу и, сверх того, проглотил все библиотечные фонды, когда они там появились. И теперь все это мне очень помогло. Оказалось, что я способен усваивать то, что преподавали здесь – математику, физику, аэродинамику, навигацию и прочие необходимые для пилотов вещи.
Особенно я полюбил занятия по матчасти. Это просто что-то обалденное! Вот уж где совершенно точно невозможно отвлекаться на какие-то посторонние мысли, воспоминания, тревоги, обиды… Преподаватель, опытнейший технарь, сказал нам слова, которые я запомнил навсегда. Техника прощает вольности только тому, кто знает ее досконально и любит больше всего на свете.
Глядя на схемы, макеты двигателей, рабочие модели, фюзеляжи, винты, я думал о том, что здесь все точно, определенно, отлажено, все детали подогнаны и работают вместе, создавая полет. Что, если все это – часть тебя, то можно не беспокоиться, а довериться этому полностью. Чего нельзя сказать о людях, которые всегда меняются. Подводят, предают...
Если бы я верил в бога, он был бы самолетом.
Вот бы иметь в себе собственный движок и летать, не завися ни от кого!..
Просто взять, и полететь, когда и куда захочешь, и не спрашивать ничьего разрешения! Вот что такое свобода!
И пусть они все –мама, которая просто отдала меня этим расовым гигиенистам, отец, который отказался от меня из-за моего уродства, Рулле, директор приюта, надзиратели, – пусть все они копошатся там, внизу, мне до них нет ровно никакого дела!

Сегодня я впервые летал на планере. Это невозможно описать словами! В книжках, которые я читал, просто нет таких слов! И страшно, и весело, захватывает дух, особенно на восходящих потоках и воздушных ямах! Вниз я почти не смотрел, только на горизонт и в синее-синее небо! По-моему, я даже что-то орал или пел, не помню. Просто чистый восторг! Если б я мог – остался бы там, в небе, навсегда!
После посадки осталось чувство досады от того, что под ногами снова твердое, что нет больше полета, и еще – желание повторять полет снова и снова…
Мысль о собственном движке запала мне в душу, глубоко-глубоко. Теперь она не оставляет меня, где бы я ни был, чем бы ни занимался…
Обязательно поговорю с профессором. Он что-нибудь придумает.


10. Фру Ингрид. Мой мальчик…

Господь Всемогущий! Спасибо Тебе, что Ты послал мне этого мальчика! Теперь мне снова есть, для кого жить!
Так теперь начинается каждое мое утро. И заканчивается каждый мой день.
В моей жизни, нежданно-негаданно, снова появился малыш, о котором я могу заботиться, которому могу отдать всю свою неизрасходованную материнскую любовь. Это так прекрасно!
Он так мило семенит на своих маленьких ножках… Его глаза смотрят так серьезно… Его рыжая шевелюра так забавна, ее так приятно ерошить пальцами…
Я каждый вечер перед сном читаю ему его любимую книжку, и он так внимательно слушает! Он очень умненький, наш Эгиль… Кстати, я совсем недавно поняла одну вещь… Ведь мы живем на Эгилсгатан… Улице Эгиля! Это ли не перст судьбы?
Иногда мне хочется назвать его … Густавом. Я с трудом сдерживаю себя. Надеюсь, наш ангелочек там, на небесах, не обижается на меня за это.
Мы с Бьорном пока не стали доставать спрятанные когда-то фотографии Густава, чтобы не огорчать Эгиля рассказом о его печальной судьбе. Когда-нибудь он все узнает и тоже полюбит бедного мальчика, нашего маленького ангела…
Эгиль много страдал в своей жизни, его унижали, наказывали. Теперь же я должна сделать его жизнь легкой и приятной. Он ведь еще ребенок. А детство так быстро пролетает…
Пусть же как можно дольше он остается ребенком и не взрослеет. Пусть его жизнь подольше будет безмятежной и счастливой.
С его появлением наша с Бьорном семейная жизнь стала налаживаться. Бьорн в нем просто души не чает. Теперь мой дорогой муж часто работает дома, а по вечерам ждет возвращения нашего мальчика из школы. Они много времени проводят вместе. Это так замечательно!
Меня только иногда беспокоит мысль: не обижают ли его в школе? Там ведь все большие, грубые…
Жаль, что я не могу пока оставить работу в лаборатории. Я там необходима, ведь проекты, которые начинались с моим участием, не передашь вот так просто кому-то, кто не знает, что и как… Когда я смогу – буду с моим мальчиком проводить еще больше времени.
Пока же, поскольку наше домашнее народонаселение увеличилось и хлопот по хозяйству прибавилось, я наняла домоправительницу.
Фрекен  Брунхильда Фальк. Очень интересная дама с большим опытом ведения хозяйства. Характер, правда, не слишком общительный, но это ничего, видимся мы с ней мало, а дело свое она знает превосходно. Да и берет не слишком дорого, что тоже немаловажно в наше время. Кстати, своих детей у нее нет, так пускай хоть иногда поводится с Эгилем, когда он не в школе. Только не слишком много, не то он еще привыкнет к ней…



11. Профессор Лунд. Странная встреча.

С тех пор, как Эгиль появился в нашей с Ингрид жизни, прошел уже год. Все снова начало налаживаться.
Я видел, что моя прекрасная жена вновь возвращается ко мне, давая новую надежду на счастье.
Она как будто помолодела, похорошела и улыбка теперь редко сходила с ее лица. Продолжая работать в лаборатории, она старалась как можно чаще бывать дома. Очень полюбила Эгиля и заботилась о нем, как если бы это был наш маленький Густав.
Я и сам прикипел сердцем к мальчугану. Он оказался более, чем смышленым. Его учеба в F5 шла весьма и весьма успешно, особенно радовали его успехи в дисциплинах, непосредственно связанных с летным делом. Даже сам Ледяной Ингемар обратил на него внимание, а это что-нибудь да значит!
Отношения с курсантами довольно быстро выровнялись, инцидентов больше не случалось. Похоже, Эгилю удалось выстоять и взять реванш за унижения, которым он подвергался в приюте.
 Жизнь плотно входила в нормальную колею.
Эгиль с восторгом рассказывал о своих полетах. Надо было видеть, как горели его глаза! И впервые он сказал, что хотел бы иметь собственный мотор как часть самого себя…
Я тогда не придал этому особого значения. Ну да, у мальчика восторг. Я сам никогда не летал вот так, как он – самостоятельно, пусть даже с инструктором, и мне трудно, наверное, понять все чувства, которые он испытывает. Но он же постепенно привыкнет, острота эмоций сгладится, полеты станут привычной рутиной…
А с другой стороны… Проект предполагает создание человека-хеликоптера… Это все надо очень серьезно обдумать.
А пока нам надо сконцентрироваться на летной подготовке Эгиля. Ради которой он, собственно, и был прикомандирован к F5. Романтика и юношеские восторги подождут.
Вечерами и в редкие выходные мы теперь проводили очень много времени вместе. Мы гоняли мяч, обсуждали школу, у нас появились наши «мужские секреты от мамы». Мамой, конечно, Эгиль не называл мою дорогую жену, но в разговоре как-то сама собой возникала эта тема. Это было теплое, очень приятное чувство, когда он нежно говорил об Ингрид. Меня эти моменты трогали очень глубоко.
Уже стало невозможно не замечать, что мы с Ингрид и Эгиль все сильнее привязываемся друг к другу. Это проявлялось буквально во всем. Мы все меньше и меньше могли быть друг без друга.
Ингрид постоянно опекала мальчика, он отвечал ей благодарностью и нежностью. У нас с Эгилем установились и укреплялись отношения, как если бы мы были отцом и сыном. С этим надо было как-то разобраться и на что-то решиться.
И постепенно, исподволь, у меня стали возникать мысли об усыновлении.
Спустя некоторое время эти мысли стали очень настойчивыми, они перестали оставлять меня даже ночью.
В один из вечеров, пока Эгиль не вернулся из Юнгбюхеда, я решил поделиться своими мыслями с Ингрид. И во время разговора понял, что она собиралась говорить со мной о том же. И мы вместе приняли решение поговорить с Эгилем не откладывая, прямо за ужином.
Мальчик вернулся из школы позже обычного, и мы едва дождались его - так томило нас желание поскорей объявить ему о нашем намерении. И так пугал нас его возможный отказ…
После общей молитвы мы все приступили к ужину. Мне, честно говоря, кусок от волнения в горло не лез. Мы с Ингрид смотрели друг другу в глаза, не зная, кому начать говорить.
Ингрид опередила меня.
– Эгиль, мальчик мой, скажи, как прошел твой день? Все ли хорошо?
– Да, фру Ингрид, все просто замечательно! – ответил весело Эгиль, орудуя вилкой в своей тарелке. – Сегодня я сдал зачет по физике на «отлично».
– Какой же ты у нас умница! – радостно воскликнула Ингрид. Воскликнула немного громче, чем следовало по такому поводу. 
Эгиль на секунду удивленно замер, потом посмотрел на Ингрид, на меня, и вернулся к своей тарелке.
После минутной паузы, пока моя любимая жена приходила в себя, я решил взять инициативу в свои руки.
– Скажи, Эгиль, тебе хорошо с нами? Нравится ли тебе здесь, в нашем доме?
Эгиль улыбнулся мне и ответил:
– Да, господин профессор, все очень хорошо. Мне очень здесь нравится. Вы и фру Ингрид очень гостеприимные люди. Мне хорошо у вас.
– Дорогой Эгиль, - снова заговорила Ингрид, - как бы ты посмотрел на то, чтобы жить с нами всегда?
Затаив дыхание, мы оба ждали ответа Эгиля.
Теперь он смотрел в тарелку и, очевидно, обдумывал услышанное.
Я не выдержал и решил говорить напрямую.
– Эгиль, мы с фру Ингрид полюбили тебя. Ты уже год с нами. Мы хотим знать… - тут я осекся, с трудом подбирая нужные слова. – Мы хотим знать, Эгиль, дорогой наш мальчик, хотел бы ты стать… частью нашей семьи?
Ну вот, я наконец-то сказал это. Теперь дело за ним.
Эгиль оторвал взгляд от тарелки и обвел нас с Ингрид глазами. Заметно было, что он очень волнуется.
Потом он перевел дыхание и сказал, обращаясь к нам обоим:
– Господин профессор, фру Ингрид, я был бы очень рад стать частью вашей семьи. Надеюсь, вы не пожалеете об этом.
Моя дорогая Ингрид вскочила со стула и горячо обняла нашего мальчика.
– Сынок. Как здорово, что ты у нас есть! – расчувствовавшись, прошептал я…
На следующее утро я начал предпринимать все необходимое для начала усыновления.
После этого ужина мы стали семьей. Эгиль звал нас мамой и папой. Мы его – сыном. Жизнь входила в счастливое русло.

Теперь меня больше всего беспокоило то, как быть с биологической матерью, у которой Эгиля отняли много лет назад. И согласия которой на усыновление даже и не требовалось, ведь она была жертвой «расовой гигиены», а такие женщины в отношении своих отнятых детей вообще никаких прав не имеют.
Однако я не мог допустить, чтобы когда-нибудь в будущем, если вдруг в политике что-то изменится, эта несчастная вдруг объявилась бы в нашем доме и разрушила все, что к этому моменту мы бы создали совместными усилиями с Ингрид и Эгилем.
Одним словом, я захотел увидеть эту женщину и заручиться ее согласием на усыновление.
В один из сентябрьских дней 1947 года я собрался в Карлскруну. В личном деле Эгиля, которое я забрал из приюта, был адрес, по которому он проживал с матерью.
Для верности сделав звонок в справочную службу телефонного оператора, я выяснил, что у фру Фергюссон нет домашнего телефона, но она все еще проживает по прежнему адресу.
На железнодорожном вокзале я купил единый билет второго класса до Карлскруны и, дождавшись поезда, поднялся в свой мягкий вагон.
Войдя в свое купе, я первым делом разделся, положив шляпу на полку, а пальто повесил на медный крюк у окна. Впереди было часов пять дороги.
Поезд уже тронулся, когда дверь моего купе открылась, и в него вошли два… карлика.
Это были модно, даже щегольски одетые мужчина и женщина очень маленького роста. Мужчина галантно помог своей маленькой спутнице снять пальто и попытался его повесить на такой же крюк у окна, как тот, на котором висело мое. Однако роста ему для этого сильно не хватало. Он был почти точная копия нашего Эгиля, только чуть выше, чуть шире в плечах, чуть ловчее в движениях. И на голове его, такой же крупной и лобастой, как у Эгиля, красовалась модная прическа из почти черных волос с редкой проседью.
Его спутница тоже была маленького роста, но ее карликовость была далеко не уродлива. Пропорции ее тела были чуть ближе к обычным, а лицо даже можно было назвать красивым. Особенно привлекли мое внимание ее глаза. В них светился ум и еще что-то, что я затруднился определить для себя словами или терминами.
Стараясь не поставить маленького человека в неловкое положение, я спросил, протягивая руку к пальто его спутницы:
– Не будете ли вы, уважаемый господин, так любезны принять мои услуги в качестве попутчика?
Нимало не смутившись, карлик ответил весело:
– Что вы, конечно же, я буду вам весьма признателен, - и, подняв на меня глаза, он вдруг удивленно воскликнул – Ого! Вот это встреча! Господин профессор, это ведь вы? У меня прекрасная память, а на людей, впечатливших меня однажды – особенно!
Я, слегка опешив, принял из его рук пальто его дамы, затем его собственное пальто, и повесил их на свободный крюк.
Спутница непонимающе посмотрела на него, на меня, и снова на него.
– Господин профессор как-то почтил меня своим визитом после представления в Стокгольме – пояснил ей карлик, затем протянул мне руку и представился:
– «Великолепный летающий Нильс Хольгерссон» без своих гусей. – и церемонно поклонился, в меру приличий крепко пожимая мою руку.
Господи, ну конечно! Теперь и я признал в этом маленьком щеголе чудо-акробата, артистическую уборную которого мы посетили вместе с Свенссоном.
– Господин профессор, позвольте представить вам мою супругу, фру Линду Андерссон. Она также мой ассистент и импресарио нашей небольшой труппы.
Дама сделала легкий книксен и сердечно улыбнулась на мой ответный кивок.
Спустя пару минут после всех этих церемоний, мы с «Нильсом Хольгерссоном» (а это был его сценический псевдоним в честь маленького героя книги Сельмы Лагерлеф), уже дружески разговаривали. Оказалось, что его настоящее имя - Стуре Андерссон.
Его жена сидела на своем месте у окна и, внимательно глядя в него, ничем, не выдавая своего интереса к нашей беседе. Она как будто отсутствовала в купе. Судя по всему, это была весьма благовоспитанная дама.
– Господин профессор, как поживает уважаемый господин полковник? Свенссон, кажется? – поинтересовался Стуре. – я часто вспоминал ваш визит. Он заставил меня очень о многом задуматься.
– Полковник в порядке, служит Королю и Швеции. – ответил я в тон собеседнику. – он, я уверен, очень удивится и обрадуется, когда я расскажу ему о нашей с вами встрече.
– Да… Удивили вы меня тогда. Это была самая необычная беседа в моей жизни. К слову – вы смогли найти того, кого искали?
– И именно благодаря вашему совету. Нам удалось найти нужного человека, и он уже делает свое дело. -  я предпочел не углубляться в детали.
За окном проплывали широкие золотистые поля Сконе с разбросанными по ним редкими уже стогами.
– Ваш эльф уже летает. – вдруг спокойно произнесла фру Линда, продолжая смотреть на ландшафт за окном, и это не был вопрос. Это была простая констатация факта.
Черт возьми, как она… Откуда она знает?! Что за…
Очевидно, на моем лице отразилось все недоумение и изумление, которые я в этот момент испытывал.
Господин Стуре пристально посмотрел на жену, потом на меня, затем смущенно опустил глаза.
– Дорогая, я ведь просил тебя…Это, в конце концов, невежливо! Ты ставишь всех нас в двусмысленное положение. – недовольно обратился он к жене. – Прошу тебя. Извинись перед господином профессором.
– Но ведь он действительно летает… - произнесла фру Линда и обратила на мужа спокойный взгляд. – Он уже летает. И будет теперь летать всегда, но иначе. Это – его судьба.
– Линда, я прошу тебя, прекрати! – уже сердито сказал Стуре.
Я не на шутку встревожился от таких пассажей. Это уже не могло быть простым совпадением. Некая карлица, с которой я случайным образом встретился впервые в жизни, в курсе государственной и военной тайны!
– Я требую немедленно разъяснить, что здесь происходит! – возмущенно выпалил я.
– Господин профессор, прошу простить нас. - стараясь не смотреть мне в глаза, смущенно проговорил маленький человечек. – Позвольте мне объясниться.
Он перевел дух, и, решившись, продолжил:
– Видите ли, господин профессор… Моя супруга, как бы это выразиться… Одним словом... Линда обладает способностью видеть прошлое и будущее. Мы стараемся не афишировать эти ее таланты, - он укоризненно посмотрел на жену, которая, как ни в чем не бывало, продолжала смотреть в окно. – но иногда она не может вовремя остановиться и нарушает всяческие приличия. Я приношу вам свои искренние извинения, и если вы сочтете невозможным дальнейшее совместное путешествие, мы сейчас же покинем вас и перейдем в другое купе, или в другой вагон.
И он выжидающе посмотрел на меня.
Вот это да! Вот это поворот! Но если она может знать это… тогда, возможно, она может рассказать еще много чего!
– Господин Андерссон, я не стану настаивать на вашем уходе. Но ваша супруга должна ответить на несколько вопросов. – сказал я внушительно.
– Вы найдете мать эльфа и получите ее согласие. Вы потеряете того, кого горячо любите и сделаете несчастным того, кто должен был сделать счастливым вас. Его несчастье – в его мечте. Не исполняйте ее. Хотя от вас это уже не зависит. –  все это фру Линда произнесла так, будто рассуждала о погоде за окном.
Она ответила на все вопросы, которые я не успел ей задать. И на те, которых еще даже не было в моей голове.
Остаток пути до пересадки в Хесслехольме  прошел в тягостном молчании.
Как только поезд прибыл на вокзал Хесслехольм, я подал моим странным попутчикам их пальто, и они спешно покинули купе. Когда я вышел на перрон, их уже след простыл, как будто они приснились мне и никогда не существовали в реальности.
Пересев в поезд до Карлскруны, я попытался вздремнуть, но это мне не удалось. В моей голове все звучали слова маленькой прорицательницы…

12. Фру Фергюссон. Внезапное известие.
С тех пор, как у меня отняли моего мальчика, жизнь моя, можно сказать, окончилась.
После развода с Карлом замуж я больше не вышла. Да и кому я могла быть нужна после того, что со мной сделало наше государство? Брак стране и мужчинам нужен для продолжения рода, а я для этого больше не годилась.
Вначале я пыталась что-то узнать о моем сыночке, и даже искала способы вернуть его. Но в органах опеки мне очень быстро и недвусмысленно дали понять, что политика государства такова, что все мои попытки абсолютно бесполезны и даже бессмысленны. И во избежание проблем мне лучше оставить это пустое дело.
И вот, спустя года два, я успокоилась и покорилась судьбе. Боль постепенно притупилась и спряталась в те уголки памяти, куда стараешься заглядывать как можно реже.
Теперь все мое существование замкнулось на работе и доме. Монотонная работа на текстильной фабрике и усталость после рабочего дня избавляли от мыслей. Дома обычная хозяйственная рутина помогала забыться. Церковь по выходным и государственным праздникам. Отоваривание карточек. Готовка на одно лицо. Еда в одиночестве. Сон в одиночестве. Снова работа.
От такой жизни я заметно состарилась и подурнела. Я выглядела лет на десять старше своих лет и старалась избегать зеркал, чтобы не видеть свое лицо и не огорчаться еще сильнее.
Подруг у меня не осталось. После стерилизации общаться с нормальными - с добропорядочными женами, у которых есть дети, и с теми, кто просто мог их родить - я больше не могла: мое сердце не выдержало бы долго той острой зависти и глухой неприязни, которые я к ним невольно испытывала. Да и сами они, мои бывшие подруги, видимо, чувствовали мое состояние, и, чтобы избавиться от чувства вины, которой за ними не было, скоро отдалились и перестали общаться со мной.
Единственной подругой, которая по-прежнему оставалась со мной, была моя мама. Она навещала меня, я навещала ее, мы пили чай и говорили ни о чем, потому что, после прекращения моих поисков Эгиля, говорить нам было не о чем.
Так шли годы. Мое будущее было предопределено и с этим ничего уже не поделать.
Где-то в середине сентября вечером в старый дребезжащий звонок на моей двери позвонили.
Это стало для меня полной неожиданностью. Уже много лет я не слышала дверного звонка: у мамы свои ключи, а больше ко мне никто не заглядывал. Тем более вечером.
Я вышла из комнаты в маленькую прихожую и, спросив: «Кто там?», стала ждать ответа.
Ждать пришлось недолго. Голос зрелого мужчины с явными признаками волнения ответил вопросом:
– Прошу прощения, здесь живет фру Фергюссон?
– А кто спрашивает? – ощущая нарастающую тревогу, спросила я.
– Откройте, прошу вас. У меня вести о вашем сыне.
О сыне!.. Боже, о сыне… Откуда у этого человека мой адрес, кто он такой?.. И что он может знать об Эгиле?..
Трясущимися руками, чувствуя, как паника овладевает мной, я открыла дверь на цепочке.
За дверью стоял высокий, плотный мужчина средних лет. Большего я разглядеть не смогла, так как в коридоре было уже довольно темно – режим экономии электричества еще никто не отменял.
– Фру Фергюссон, прошу вас, позвольте мне войти. Я вам все расскажу.
Он так пока еще и не ответил, кто он. Однако, что-то заставило меня включить свет, снять цепочку и, отступив в глубину прихожей, впустить незнакомца.
При свете лампы я смогла получше разглядеть его.
Это был статный мужчина в дорогом осеннем пальто. На красивой голове - дорогая шляпа. Шея аккуратно обвязана красивым шерстяным шарфом. Красивые ботинки хорошей кожи на толстой подошве, начищены, несмотря на непогоду. На служащего опеки или расовой гигиены совершенно не похож, я их перевидала за время поисков сына. Очевидно – аристократ или что-то вроде. Серые в скудном свете лампы глаза его смотрели прямо на меня, хотя и было заметно, что он сильно смущен.
Я настороженно ждала.
– Фру Фергюссон, я ехал довольно долго, чтобы поговорить с вами. Могу я пройти в квартиру? Разговор не пятиминутный, там нам будет удобнее, я полагаю. – Он был вежлив, но настойчив.
– Кто вы и что можете знать о моем сыне? – спросила я гостя, показывая рукой, что он может пройти в комнату. – только сначала разденьтесь, здесь не так холодно, чтобы оставаться в пальто.
Я закрыла входную дверь и прошла на кухню, чтобы вскипятить воды. Как-никак гость, надо хоть чаем напоить. На самом деле, хоть нетерпение и пожирало меня, я боялась того, что может сказать этот важный господин, и всячески тянула время.
Он прошел в комнату и присел на стул, на который я ему указала.
Сама я прошла в тесную кухню и налила из-под крана воду в чайник. Руки мои противно дрожали.  Я, сунув в газовый счетчик монету в одну крону, взяла спички.
Они ломались у меня в пальцах, и я никак не могла зажечь их. Наконец, мне это удалось, и я, открыв газ, зажгла свой «примус». Потом поставила на него чайник. Ну вот, теперь придется разговаривать с ним. Что-то мне не по себе.
Наконец, чайник закипел. Так. Теперь надо чем-то его, этого богача, угощать. Неудобно, что он может подумать… Да ладно, никто его не звал, съест, что дадут. Что же все-таки, он хочет мне сказать о моем мальчике?
Настоящего кофе у меня нет, а эрзац варить слишком долго… Пусть будет сушеный шиповник, мама принесла вчера. И картофельные оладьи с брусничным вареньем.
Гость терпеливо ждал, сидя на стуле.
Когда стол был накрыт, я села напротив мужчины и, собравшись с духом, сказала:
– Угощайтесь, херр…
– Лунд, профессор Бьорн аф Лунд. – спохватившись, представился он.
– Угощайтесь, херр Лунд. И, прошу вас, говорите. Я очень волнуюсь. Я столько лет не имела никаких известий о моем сыне, что теперь просто боюсь, что вы можете мне сообщить.
Я налила в чашку гостя дымящийся буро-красный напиток из шиповника, насыпала в сахаринницу несколько таблеток сахарина, подвинула поближе к нему тарелку с оладьями и замерла, глядя на него.
– Прежде всего вы должны знать, что с вашим мальчиком… что с Эгилем все в порядке. Он живет в Лунде и проходит обучение в авиашколе. – произнес профессор.
Господи! Мой Эгиль жив! И находится не бог весть, как далеко! Но… он учится в авиашколе?.. Он ничего не путает, этот профессор?
– Херр профессор. Какая авиашкола? Это где учат летчиков? Вы точно о моем мальчике говорите? Вы его вообще видели?
Профессор улыбнулся с явным облегчением. Потом взял чашку с горячим шиповником и отпил глоток. По лицу его было видно, что напиток ему понравился.
– Да конечно же видел! И – да, он учится в авиашколе. И делает успехи. Он очень умный и способный. – даже с какой-то гордостью, как будто речь шла о его собственном сыне, а не о моем Эгиле, ответил профессор.
Ну надо же! Вот каким стал мой мальчик… Какое счастье! Как же хорошо, что приехал этот профессор, иначе я никогда бы и не узнала такую важную новость!
– Господин Лунд, мой Эгиль, он здоров? Его не обижают? Расскажите мне о нем все, прошу вас! – я готова была расплакаться от счастья, на глаза мои уже навернулись слезы, в горле стоял комок…
– С ним все прекрасно, он сильный, умный, на хорошем счету. Уже выполняет учебные полеты на планере и биплане – живо отозвался профессор, и мне показалось, что слишком живо, если речь идет о моем сыне.
Меня это начало немного беспокоить. Надо выяснить, что и как. И вообще, зачем этот господин ехал из своего Лунда? Только чтобы сообщить мне, что Эгиль жив и в порядке? Это показалось мне несколько странным.
– Расскажите мне пожалуйста о нем все! Где он живет? В авиашколе? А там ему всего хватает? Ему выдали одежду? Кормят там хорошо? У него есть друзья? – начала я выяснять у профессора всякие важные для любой матери вещи.
Задав эти простые вопросы, я вдруг заметила, что профессор явно чувствует себя не в своей тарелке. Он взял ложечку, и, хотя не положил в свой шиповник ни одной таблетки сахарина, начал помешивать ею в чашке. Глаза его были как будто прикованы к чашке, и он не поднимал их, чтобы взглянуть на меня.
Повисла тишина…
Когда я уже не на шутку забеспокоилась, профессор поднял глаза, вздохнул, затем произнес:
– Фру Фергюссон, я должен сообщить вам о цели своего визита.

13. Профессор Лунд.  «… о цели моего визита…»

На столе стояли картофельные оладьи в тарелке. В чашке был налит отвар шиповника. В сахариннице был сахарин. Рядом стояла небольшая вазочка с брусничным вареньем. Это было угощение гостеприимной, но, мягко говоря, весьма небогатой хозяйки. Что она может дать Эгилю? Какую судьбу?.. Какую жизнь он смог бы прожить, если бы его не отняли у нее?
Конечно, она – его биологическая мать, и мне совершенно ясно, что она его очень любит. Что она страдала все эти годы. Что, несомненно, искала сына.
Но так сложилось, что теперь Эгиль с нами, и у него совершенно иная жизнь, которую эта, рано состарившаяся, придавленная одиночеством женщина не могла бы дать ему при всем своем желании. Так уж распорядилась судьба…
И теперь я должен как-то сказать ей все это.
После моих слов фру Фергюссон замерла, вперив в меня свой напряженный взгляд. Казалось, она даже перестала дышать.
– Итак, фру Фергюссон…
– Меня зовут Марта. – прервала меня женщина сдавленным голосом. – говорите, я слушаю.
Она несколько сбила меня своим вмешательством. Мне снова надо собраться с духом. Ну, вперед!
– Я приехал, чтобы выполнить очень важную для всех нас миссию. Для вас, Марта, для меня и моей жены. И, главное, для Эгиля.
Марта напряглась еще сильнее. В глазах ее начало читаться понимание. Все-таки сердце матери…
В повисшей тишине было слышно тиканье ходиков на кухне. За окном было темно. Слышно было, как влажный сентябрьский ветер тихо гудит в приоткрытой форточке…
– Господин профессор, зачем он вам? Ведь он такой… совсем не такой, как все люди… зачем вам такой уродец? Я-то его мать, я выносила и родила его, я люблю его таким, какой он получился, и буду любить всегда! А вам, важным богатым господам, вам, живущим в обществе таких же важных и богатых господ… ведь им не похвастаешь, с ним не пойдешь в гости к другим… профессорам. Вам он зачем?
Сказав все это, она как будто сбросила с себя очень тяжелый груз, спина ее выпрямилась, глаза стали сухими.
В первые мгновения я даже не нашелся, что ей ответить. Ведь она права, она – его мать. Все слова, которые я миллион раз говорил, мысленно проживая этот разговор с матерью моего Эгиля, вдруг стали какими-то пустыми и ненужными. Не надо было мне приезжать сюда…
Но я уже здесь. Она уже знает, зачем я приехал, хотя я ей об этом и не говорил. Надо решить все здесь и сейчас.
– Марта… Поймите, я мог и не приезжать к вам и все сделать без вас, и вы никогда ничего не узнали бы. По закону у вас даже нет права знать о нем, тем более – быть с ним. – начал я как мог мягко. – Но я считаю, что вы должны знать о нем все, так будет честно. Мы с женой не так давно потеряли сына. Это было очень тяжело, и я понимаю, что вы чувствовали все эти годы. Теперь вы хотя бы знаете, что он жив.
Я быстро перевел дух и продолжил, боясь, что Марта перебьет меня и я не смогу закончить мысль.
– Послушайте, теперь ведь самое важное - что будет с ним дальше. Его жизнь впереди, надо, чтобы она была счастливой и полной. Он мечтает летать, и он исполняет свою мечту. И мы с женой помогаем ему, чем можем. Он живет с нами, и мы любим его! Он стал нам как сын. – я снова перевел дух и приступил к главному, ради чего приехал сюда. – Марта, мы с Ингрид хотим усыновить его.
Марта вздрогнула, как будто ее ударили. Ее широко открытые глаза смотрели в пустоту сквозь меня, спина выгнулась и напряглась как при столбняке, рот беззвучно открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Ее пальцы судорожно скомкали простенькую скатерть, покрывавшую стол, тело била крупная дрожь.
 Мне стало страшно. Я вскочил со стула и, как мог быстро, метнулся в маленькую, как чулан, кухоньку. Там на окне стоял небольшой стеклянный графин с водой. Я схватил его и первое попавшееся под руку полотенце и бросился обратно в комнату.
Марта была на грани обморока. Господи, за что мне все это! А ей, несчастной, за что?! Эх, если бы нашатыря…
Сначала я набрал в рот воды из графина и, как большой распылитель, прыснул мощной струей Марте в лицо. Она вздрогнула, зажмурилась, затем широко открыла и выкатила от неожиданности глаза, одновременно с шумом втянув в себя изрядную порцию воздуха.
– Марта, спокойно! Все хорошо! Господи, помоги!.. – взмолился я, промакивая ей лицо полотенцем.
Лицо женщины постепенно вновь принимало осмысленное выражение.
Она посмотрела на меня, как будто впервые увидела. Затем, словно с усилием выдавливая из себя звуки, спросила:
– Как вы сказали? Усыновить?!
В моей голове, как рассерженные осы, лихорадочно роились мысли. Что ей сказать? Как убедить ее? Конечно, ее отказ ничего не будет значить юридически. Но я всю оставшуюся жизнь буду знать, что без разрешения взял, украл чужое счастье. Мне было очень важно все сделать честно, чтобы нам с Ингрид не в чем было оправдываться перед самими собой, Эгилем, судьбой… Надо найти слова, надо их обязательно найти!
– Марта, прошу вас, выслушайте меня спокойно. Поймите меня, я хочу… мы с Ингрид хотим мальчику добра, как и вы. Вы никогда не сможете дать ему больше, чем имеете сами. Вы никогда не сможете исполнить его мечту. Что ждет его здесь? Здесь он будет просто уро… просто карликом, и вы проклянете себя за это. И вам все равно не позволят быть вместе, таков закон. Мы же дадим ему все! И он будет счастлив. Вы сможете видеться с ним, когда захотите, когда он захочет. Мы поможем вам решить ваши проблемы…
Женщина вскинулась и почти прокричала:
– Вы вернете мне мою способность рожать?! Вы сможете мне вернуть все эти украденные у меня годы?! Найдете мне мужа, который полюбит меня, зная, что не то, что родить - даже усыновить мы никого не сможем?!
Проклятая расовая гигиена! Скольким людям она еще аукнется в будущем…
– Марта, ради Эгиля… Не говорите нам «нет». Умоляю вас!
Я увидел, как в глазах Марты гнев постепенно сменяется растерянностью, затем – обреченностью.
Она вглядывалась в мое лицо, как будто искала соломинку, за которую можно ухватиться. Потом тихо спросила:
– Вы что, действительно любите его? Это не блажь какая-то? Это и правда так?
Я не мог ничего ответить. Это были бы просто слова. Думаю, она искала ответы глубже, прямо в моем сердце.
Глубоко вздохнув, Марта уже спокойно произнесла тоном, не допускающим возражений:
– Мне необходимо увидеться с сыном. Когда поезд?

14. Эгиль. Встреча.

Вот уже несколько дней я возвращаюсь из авиашколы домой, в семью.
Это удивительное и давно забытое мною чувство. Теперь на свете снова есть два человека, которых я называю мамой и папой. И на этот раз это – люди, которые, похоже, действительно любят меня. И это так здорово, что я боюсь однажды проснуться от этого прекрасного, счастливого сна в своем приюте…
Мама выглядит абсолютно счастливой. Она так ласкова со мной, так заботлива, что я забываю, кто я, сколько мне лет, где я учусь, и мне кажется, что я – просто маленький мальчик, которого любят и о котором заботятся самые лучшие на свете люди, его родители. И мне совершенно не хочется взрослеть.
Папа Бьорн тоже счастлив, но иногда похоже, что его беспокоят какие-то мысли, от которых ему не всегда удается отвлечься.
В целом, впервые в моей жизни я могу сказать, что она, моя жизнь, просто прекрасна!
Только почему-то домоуправительница, фрекен Брунхильда, иногда так странно посматривает на меня. Будто жалеет. А иногда прячет странную улыбку. Будто что-то знает такое, что должно полностью изменить все - жизнь всех в нашем доме. Не нравится она мне.
Главное - чтобы они меня снова не отдали. Кто знает, как там будет с этой расовой гигиеной... Все-таки трудно доверять взрослым...

Папа уехал в командировку. На следующий день после его отъезда стало заметно, что мама почему-то очень волнуется. Никогда раньше не видел ее такой.
Как будто она нетерпеливо ждет какого-то важного известия. Ждет тревожно, волнуется. И иногда даже кажется, что боится.
Она была по-прежнему ласкова со мной, но стала чуть рассеянной, как будто напряженно думает о чем-то. На каждый телефонный звонок она бросалась к аппарату чтобы потом, поняв, что это не тот, кто ей нужен, потерять интерес к разговору.
На мои расспросы, все ли в порядке, она отвечала долгим задумчивым взглядом, ласково трепала мою шевелюру и с отсутствующей улыбкой ничего не отвечала.
Наконец, раздался тот звонок, которого мама так ждала. Я понял это сразу. Сначала она, услышав голос на том конце телефонного кабеля, очень обрадовалась и в то же время напряглась. Потом постепенно стало заметно, как она удивлена, потом раздосадована и даже испугана.
Я услышал ее слова: «Как... Зачем? Зачем она хочет приехать?! Бьорн, прошу тебя, не надо... А вдруг она откажет, а он...» - и мама посмотрела на меня. И я увидел, что она растеряна. Она тут же отвернулась и продолжила: «С этим что-нибудь можно поделать? Ну, тогда пускай... Будем уповать на Господа...»
Очевидно, звонил папа. Но что могло там произойти в командировке? И кто эта «она»? И в чем «она» могла отказать? И почему мама так боится ее приезда?..
Я каким-то образом чувствовал, что расспрашивать маму не нужно, хотя все увиденное и услышанное меня очень встревожило.
Фрекен Брунхильда занималась своими делами по дому. Время от времени я ловил на себе все те же ее взгляды. И мне от них становилось очень не по себе.
Остаток дня прошел в напряженном молчании.
Поздно вечером из командировки вернулся папа.

Они с мамой сразу закрылись в его кабинете и что-то горячо обсуждали. Двери кабинета были закрыты, но иногда то мама, то папа, видимо, разволновавшись, говорили громче, и до меня доносились обрывки их разговора, из которых сложно было что-то понять кроме того, что они очень встревожены.
Наконец, все стихло. Двери кабинета раскрылись, и в гостиную вышли мама и папа, оба выглядели так, словно выдержали тяжелую борьбу, но вынуждены смириться с неизбежным.
Папа посмотрел на меня, вздохнул и сказал:
– Эгиль, сынок, мы очень полюбили тебя за это время. Мы хотим, чтобы все мы - ты, я, мама - стали семьей, и поэтому хотим усыновить тебя. Чтобы все было по закону. Но есть один нюанс, который мы должны учесть, чтобы у нас все получилось по совести, правильно.
– Бьорн, давай скорее покончим с этим! - нетерпеливо сказала мама.
Папа обреченно ссутулился, потом с усилием расправил свои широкие плечи, повернулся и пошел к входной двери. Выйдя из квартиры, он через пару минут вернулся не один.
Следом за ним неуверенной походкой осторожно вошла небогато одетая женщина.
Как только она посмотрела на меня, я понял все.
Это была моя... Мама! Мама Марта Фергюссон!
Она смотрела на меня и молчала, как будто ждала, что я буду делать. А я не знал, что мне делать, как себя повести. Наверное, я должен был очень обрадоваться, броситься к ней, обнять, поцеловать.
Но ничего подобного я не ощутил, никакой потребности, никаких эмоций. Кроме непонимания. Зачем? Ведь она отдала меня, не защитила. Все эти годы в приюте тянулись как длинный ужасный сон, и каждый день я ждал, что вот-вот откроется дверь, в казарму войдет мама вместе с бабушкой и они заберут меня домой. И я проснусь! И все будет так же, как в те счастливые времена, когда мы были вместе. Когда меня не отняли у мамы. Когда она не отдала меня...
Мы просто стояли и смотрели друг на друга, и вокруг висела мертвая тишина.
Наконец моя бывшая мама устало вздохнула, достала из сумки платочек и промакнула глаза.
– Прости меня, Эгиль. - сказала она каким-то пустым, безжизненным голосом. - Так уж случилось... Я ничего не могла сделать. Будь счастлив. Эти люди любят тебя. Пусть они будут твоей семьей.
Повернувшись к папе, она спросила:
– Господин профессор, когда обратный поезд? Я хочу поскорее вернуться домой. Мне надо на работу...
Мама Ингрид вдруг, спохватившись, шагнула к ней и сказала дрожащим голосом:
– Нет, постойте, так ведь нельзя... Раздевайтесь скорее, мы поужинаем, вы же голодны... Переночуете, завтра поедете. Разве завтра не выходной?
Папа молчал. Потом подошел к маме Фергюссон и так же молча начал снимать с нее пальто. Та вяло сопротивлялась, но, видно, силы ее все ушли на тяжелый монолог. Вскоре она уже стояла в гостиной, а мама Ингрид спешно накрывала на стол для ужина.
Это что же, мы сейчас все вместе будем сидеть за столом и ужинать? Как большая дружная семья? И будем молчать или разговаривать на всякие темы? И я буду сидеть рядом с той, которая когда-то меня бросила, и спокойно общаться с ней, как ни в чем не бывало?!
Ну уж нет, спасибо! Я лучше пойду в спальню. Хоть завтра и выходной, я попробую уснуть. А сперва почитаю моего любимого «Питера Пэна».
Всю ночь я никак не мог заснуть. Меня преследовали даже не мысли, а какие-то обрывки, ощущения, воспоминания, на которых я никак не мог сосредоточиться. Единственная мысль, которую я мог полностью додумать, и которая стояла фоном за всеми остальными, была: «Она все-таки приехала за мной. Она меня заберет.».
Заснуть я смог лишь под утро...
Ранним утром я сквозь сон услышал, как дверь моей спальни тихо-тихо приоткрылась, и голос мамы Марты через некоторое время почти прошептал: «Спи, мой мальчик... Будь счастлив. Мы все равно не могли бы быть вместе.»
А голос папы ей ответил: «Марта, спасибо вам. Мы всегда будем помнить то, что вы сделали для нас.»
«Для него... Главное, чтобы он был счастлив.» - сказала мама Марта, и дверь тихонько закрылась.
Так она снова от меня отказалась. Так я и знал. Ничего нового.
Забыть. Навсегда забыть!
Я снова крепко уснул. Впереди была целая счастливая жизнь с любящими родителями. И с мечтой, которую предстояло исполнить.

Часть 3. Прорыв.

1. Профессор Лунд. Фантастический двигатель.
 Однажды слова Эгиля о том, что он хотел бы иметь свой собственный двигатель и мог летать независимо ни от кого туда и тогда, куда и когда ему захочется, натолкнули меня на идею.
Это даже не было еще идеей, скорее - мыслью. Которая постепенно перерождалась в идею.
Жизнь шла своим чередом. Свенссон время от времени звонил, приезжал в лабораторию, чтобы осведомиться о том. Как двигается наш проект. По большому счету, ответ его всегда ждал один: работаем.
Большого продвижения не было, но я чувствовал, что вот-вот - и что-то начнется.
Эгиль тем временем осваивал премудрости летного дела, все глубже овладевая техникой полета на учебных летательных аппаратах. Из разговоров с его инструктором явствовало, что он «рожден для полета», что летает он уже самостоятельно, а инструктор присутствует в кабине для исполнения формальностей и так, для подстраховки. Все-таки пилот ведь не совсем обычный...
К прыжкам с парашютом Эгиля пока не допускали, и в этом был определенный смысл. Парашют не так просто «подогнать», приспособить к такому пилоту, как это было сделано с планером и бипланом. И дело даже не столько в его малом весе, это можно было бы исправить утяжелениями. Уж очень сложно здесь учесть именно телосложение, именно необычные пропорции. Поэтому, мы продолжали думать над проблемой, а время шло.
После отъезда фру Марты семейная жизнь постепенно налаживалась. Эгиль называл нас папой и мамой, к чему мы понемногу привыкали, и что нам было чрезвычайно приятно. Мы по-настоящему становились семьей. Правда, у мальчика иногда случались необъяснимые приступы меланхолии. Он как будто уходил в себя, было заметно, что его тревожат какие-то мысли. Он становился раздражительным и даже капризным.
В такие моменты я старался его не беспокоить лишний раз. Лишь Ингрид могла своей ненавязчивой лаской прервать это его состояние. Она подходила к нему сзади, склонялась к нему, обнимала и нежно целовала в макушку его рыжую голову.
И тогда он снова возвращался к нам, наш спокойный и любящий Эгиль. И это было лучшее для всех нас время.
А я все думал и думал, как же сделать так, чтобы наш «эльф» мог быть полностью автономен. И однажды, во время семейного ужина, я обратил внимание на то, как Эгиль за обе щеки уплетает мясные тефтели с брусничным вареньем. Он ел, а я думал: вот ведь, полезно, вкусно, калорийно... Потом настала очередь оладий с тем же вареньем. И снова - вкусно, калорийно... Стоп!
Калорийно! Вот оно!
Ведь двигатель потребляет энергию, то есть - калории. А что, если нам создать двигатель на... Пищевых калориях?!
Конечно, такого еще нигде и никто не изобрел, но ведь скелетные мышцы, сердце, печень, мозг — все это работает на пищевых калориях! Это уже создано самой Матерью Природой! Значит, нет ничего невозможного в том, чтобы на тех же калориях работал техногенный агрегат! Надо просто придумать, как энергия из пищи будет быстро утилизироваться этим самым агрегатом!
Значит, наконец-то мой междисциплинарный научный подход может пригодиться. Надо срочно начинать! Потом, когда научная концепция извлечения и использования энергии пищи будет создана - остальное решим!
И я ощутил такой прилив энергии, такое вдохновение, что готов был сам немедленно взлететь.
Теперь я абсолютно уверен: у нас все получится!

2. Профессор Лунд. Фантастический двигатель. Продолжение.
Прошло около месяца с тех пор, как я поставил нашим биохимикам задачу. И вот, что я получил в результате.
Биохимический реактор - по сути искусственная митохондрия  огромных (по сравнению с живой митохондрией) размеров. Фактически, она представляет собой огромной площади двухслойные синтетические ионообменные мембраны, упакованные в сравнительно компактном объеме... На этих мембранах с помощью специальных бактерий происходит утилизация нутриентов - глюкозы, жиров - полученных из сосудов двенадцатиперстной кишки, их разделение на электроны и протоны. Большинство электронов, отводятся в некий конденсатор, из которого передаются в виде тока на турбину. Небольшая часть электронов восстанавливает кислород, как в живой митохондрии, и он работает в организме, снижая перегрузку органов дыхания.
А протоны идут на синтез АТФ - универсального биологического энергоносителя. Не будет ли проблем, связанных с избыточным синтезом АТФ? Нет, потому что избыток будет использоваться во время полета: там потребуется такое усилие для стабилизации тела и руления, что дай Бог, чтобы хватило.
Вопрос топлива в нынешних условиях конечно же был очень важен. Но, надеюсь, к моменту окончания разработки проекта с продовольствием станет полегче.
Ну, а насчет турбины - надо разработать очень компактную, чтобы пилот вообще мог ее нести, а тем более - принять ее в свое тело, если мы говорим о «человеке-хеликоптере». Ну, и она монтируется, очевидно, на позвоночнике, который придется усилить, и добавить усиление нижних пар ребер. Запуск турбины можно производить кнопкой или тумблером, расположенными в удобном месте, скажем, на животе или груди. Нет именно кнопкой, она же будет и регулятором мощности турбины во время полета.
А для предотвращения перегрева системы и организма можно летать в легко вентилируемой одежде зимой и летом. И стимулировать потоотделение.
При интеграции всей системы в организм пилота его тело «располнеет» килограммов на тридцать, что необходимо учесть при расчете параметров полета.
Что весьма немаловажно, все эти манипуляции производятся с пилотом (или пилотами) лишь однажды. А потом такой «эльф» пожизненно служит своей стране. Потому что ничего другого он делать уже не сможет никогда.
В-общем, задача теоретически решаемая. Теперь надо решить ее практически. Но я не смогу использовать для этого своего Эгиля. Слишком уж травматично и опасно. И, честно говоря, не хотел бы я такой судьбы моему мальчику...
 
3. Полковник Свенссон. Профессор сходит с ума.
 Некоторое время мы с Профессором практически не общались. Меня уже начало беспокоить его молчание - ни звонка, ни визита. Сам я был порядочно загружен, ведь «Эльф» - совсем не единственная моя работа. Из-за этой занятости я сам не мог часто приезжать в Лунд. Однако о том, как обстоят дела в Юнгбюхеде, я интересовался постоянно.
Эгиль уже весьма неплохо освоил матчасть и учебную технику, его инструктор отзывался о нем, можно сказать, почти с восторгом.
Это меня, конечно же, вдохновляло, но обучить Эгиля летному делу не являлось самоцелью Штаба Национальной Обороны.
А о продвижении проекта я не имел никакой информации.
Тогда я решил поехать, наконец, в Лунд, и выяснять все непосредственно на месте.
Поездка намечалась на среду. А в 9.05 утра вторника в моем рабочем кабинете затрезвонил телефон.
Дело, вообще-то, обычное, но почему-то у меня возникло ощущение, что происходит что-то важное.
Я снял трубку и сказал дежурное:
– Свенссон на проводе. Слушаю.
– Полковник, нам срочно необходимо встретиться! - услышал я возбужденный голос Профессора.
– Господин Профессор, рад вас слышать, соскучился. Уже начал опасаться, что вы меня игнорируете - пошутил я. - Как раз завтра собирался навестить вас в Лунде. Сроки ведь уже начинают...
– Полковник, простите мне эту долгую паузу. Были дела, не терпящие отлагательства. Но теперь все устроилось. Приезжайте как можно скорее! Мне не терпится вас обрадовать! И удивить!
– Профессор, хоть намекните, прошу вас. - возбуждение Профессора невольно передалось и мне. - Что за сюрприз?   
– Я знаю, как будет летать наш «Эльф»! Остальное - как приедете. - с несколько странной, как мне показалось, интонацией сказал Профессор.
– Профессор, вы меня сильно заинтриговали. Я приеду сегодня, не возражаете?
– Конечно, Свенссон, приезжайте! Я жду вас в лаборатории!

Я срочно вызвал машину, и, схватив портфель с документами по «Эльфу», почти бегом скатился по лестнице. Встречные офицеры округляли глаза и провожали меня взглядом - такое зрелище здесь, в Штабе, где все подчинялось жесткому распорядку и уставам, было в новинку.
Всю дорогу до Лунда меня мучило нетерпение: что же такого приготовил для меня Профессор? Он ведь человек не очень-то впечатлительный, а, судя по нашему утреннему разговору, его что-то сильно возбудило. Черт, почему так медленно ездит этот проклятый штабной «Вольво»! Еще немного, и я побегу впереди авто!

Профессор встретил меня у дверей лаборатории. Выглядело все так, как будто он с момента нашего разговора ждал меня здесь.
– Ну, наконец-то! Почему так долго?! - нетерпеливо сказал, почти крикнул Профессор, пожимая мне руку.
– Да что с вами такое, господин Профессор? Что за спешка? - только и успел я спросить, как мгновенно был практически втащен внутрь лаборатории.
Я тут же был усажен в кресло напротив грифельной доски.
Профессор схватил кусок мела и начал набрасывать на доске схему, не очень разборчиво бормоча себе под нос.
Спустя минут пять передо мной был силуэт человечка с какими-то стрелочками, квадратиками, кружочками и всякой такой непонятной ерундой. Похоже, наш Профессор сходит с ума.
Но тут он начал говорить, и я понял, что все гораздо хуже, и процесс уже зашел слишком далеко...
– Свенссон, слушайте внимательно. Это тот самый научный прорыв, которого мы так ждали! Смотрите внимательно! Вот это, - Профессор указал на силуэт с ручками и ножками, - это эльф. А вот это, - он ткнул пальцем в какую-то лепешку в районе живота человечка, - это реактор. Он располагается рядом с двенадцатиперстной кишкой и связан с ней.
– Профессор, что за... Вы о чем? Какая кишка?! - взмолился я. Мне, боевому офицеру, стало страшно. Я никогда раньше не имел дела с психическими больными. Кто его знает, вдруг он сейчас меня на кишки размотает...
– Свенссон, молчите и слушайте! - раздраженно прервал меня Профессор и продолжил: — Вот здесь, на позвоночнике между лопаток - электротурбина. Она работает на пищевых калориях!
На пищевых - в смысле - пищевых? То есть, из пищи?! Нет, он точно сбрендил! Придется искать другого ученого, начинать все с нуля. Сколько времени и средств улетело в никуда!..
 -  Полковник, я в своем уме! У вас на лице написано все, что вы сейчас думаете. Я предполагал такую реакцию. Выслушайте меня до конца, потом будете делать свои умозаключения! - строго проговорил Профессор, а в глазах его в это время плясали чертенята.
– Так вот, Свенссон, на схеме вы видите первый в мире биохимический электромотор! Да, он работает на энергии пищевых продуктов, съедаемых пилотом. Да, для этого необходимо вживить в организм эльфа биохимический реактор, который будет получать топливо непосредственно из сосудов двенадцатиперстной кишки, где происходит пищеварение. Реактор — это как топка, где энергия высвобождается, переходит из одной формы в другую. Реактор состоит из огромного количества мембран, упакованных в малый, очень малый объем, на которых происходит глубокое ферментирование нутриентов и извлечение из них электронов. Электроны под действием электрического поля формируют электрический ток, который питает мощную компактную турбину с двумя соосными винтами, которые создают достаточную подъемную силу и позволяют эльфу летать даже с полезной нагрузкой до 30 килограммов. Ух! - перевел дух Профессор.
Я сидел, тупо вперив взгляд в доску и даже не пытался что-либо понять... Я чувствовал себя недоразвитым пещерным жителем, попавшим на ученый совет Университета в двадцатом веке.
Через некоторое время, осознав, что я все равно ничего не понимаю, я выдавил из себя:
– Профессор, вы хотите сказать, что пилот будет закладывать пищу в реактор и будет летать? Умоляю вас, поясните, дорогой профессор. Я просто солдафон, я умею лишь исполнять приказы, следовать уставам, командовать.
– Господи, Свенссон, не забивайте себе голову деталями. Поймите главное: пилот будет есть, а его турбина будет работать. Но есть несколько плохих на сегодняшний день новостей. - тут Профессор заметно помрачнел.
– Что вы имеете в виду? - спросил я, пытаясь прийти в себя после услышанного бреда.
– К сожалению, этот проект потребует еще несколько лет, дополнительного финансирования. И... Другого пилота. - закончил свою речь Профессор.
Повисла долгая пауза, в течение которой я пытался осознать только что услышанное. Но мысли мои разбегались и прятались, и я никак не мог собрать их воедино.
Это уже слишком! Еще несколько лет? Еще деньги? Ну, это я еще могу понять. Но другой пилот?! Мы обучаем Эгиля, он делает успехи. Мы влезли в такую историю с Юнгбюхедом.. Ледяной Ингемар сожрет меня и весь Штаб Национальной Обороны вместе с потрохами, если мы не получим результата и не обеспечим его реактивной техникой, как обещали!
– Профессор, но почему другой пилот? Что не так с Эгилем?
– Дорогой Свенссон, выслушайте меня внимательно и, по возможности, спокойно. Хорошо?
– Я попытаюсь. Только вы пожалуйста говорите на понятном мне языке.
Профессор на несколько секунд задумался. Потом заговорил с видом человека, принявшего трудное, но необходимое решение:
– Итак, Свенссон, во-первых, вся система интегрируется... помещается внутрь организма пилота. Во-вторых, это на первых этапах разработки может нанести ущерб его здоровью. Не перебивайте меня! - воскликнул он, заметив мою попытку вставить слово. - Свенссон, и самое главное. Мы с Ингрид усыновили Эгиля. И я не могу подвергать его такому риску.
 Вот это да-а-а! Я не знал, что мне ответить на это. Значит, наша миссия провалена. Своего сына, если бы он у меня был, я бы тоже не стал подвергать опасности. Но проект!.. Неужели же все напрасно... Судя по всему, идея Профессора — это именно то, ради чего я к нему обратился, и наверняка она абсолютно гениальна.
Но послевоенный мир как раз сейчас и формируется...  Советский Союз после победы в войне усиливает свое влияние в Европе, в феврале этого года в Чехословакии к власти пришли коммунисты... Потом - попытка создать объединенные военные силы Европы - Брюссельский пакт , который ни к чему не привел...Тем более, что Швеция в него и не вошла.
 А Берлинский кризис ? Тоже ничего хорошего! И ведь он все еще продолжается!
И все это давит огромным грузом на наш проект по вполне понятным причинам. В конце концов, деньги - Штаб найдет. Время? - критично, но можно постараться. Но пилот... Ведь нам так необходим прототип, который без Эгиля на сегодняшний день становится просто невозможен!
Переведя дух и дав себе слово не пороть горячку, я обратился к Профессору, стараясь быть максимально вежливым:
– Дорогой господин Профессор, теперь выслушайте меня вы. Если отбросить сантименты и взглянуть на тему спокойно и с высоты политической карты мира, от нас с вами зависит судьба нашей Родины, Королевства Швеция. Поэтому, все, что касается обеспечения проекта, я беру на себя. А вы будьте любезны, ищите замену нашему дорогому... Эгилю. И если в ближайшее время не найдете - нас с вами заставят использовать именно его, поэтому уж постарайтесь! Это в ваших интересах! И самое главное - не прекращайте работу над нашим проектом. - я сделал особое ударение на слове «нашим», чтобы Профессор понял, как высока ответственность моя и его в случае провала. - а теперь позвольте мне вернуться в Штаб и начать ломать голову, как нам исправить положение. Честь имею!
Я пулей вылетел из лаборатории, сделав над собой огромное усилие, чтобы не хлопнуть изо всей силы дверью, что помогло бы мне стравить, как через предохранительный клапан, бешенство, в которое меня вогнал мой «дорогой Профессор», черт его дери!
Всю обратную дорогу в Стокгольм я пытался успокоиться, но мне это никак не удавалось.
Что я скажу Командующему, которого мы «кормим завтраками» уже который месяц, обещая прорыв в проекте?! Что Профессор удачно устроил свою семейную жизнь, и поэтому мы снова оказались отброшены почти к началу истории с «эльфом»?!
И как я буду себя чувствовать, когда мне предложат (в лучшем случае) написать прошение об отставке? А если дело запахнет трибуналом?
Спасибо, уважаемый херр Профессор Лунд из Лунда!

      4. Фрекен Брунхильда Фальк. Плохо, когда все хорошо.
Вот везет же некоторым! Кому-то Бог детишек совсем не дал, а кому-то...
Мало им, потешились со своим малюткой, угробили ангелочка! Мне бы такого малыша, уж я бы над ним, как голубица над голубенком... У меня бы он как сыр в масле катался, и пикнуть бы не смел. Я бы для него все, что угодно... А эти, видно, всё на свою работу только и бежали, да упустили бедненького... А с виду - вроде приличные люди. Профессора!
Этой фру Профессорше повезло, нечего сказать!
Херр Профессор - вон какой видный мужчина, на нем пахать, как на тракторе! А он ерундой занимается. Все чего-то там изобретает.
Но какие духи он своей селедке дарит!.. Видать, неплохо платят за его ерунду. Вот бы мне такие кто дарил...
Мой-то Аларик Фальк сгинул в Финляндии, будь она неладна! Чего полез в этот дурацкий Добровольческий корпус...
Положа руку на сердце, так себе был мужичок. Плюгавенький, хоть и звался «повелителем всего сущего». Какой уж там повелитель! Самый что ни на есть лось. Только мелкий. Что уж мне с него радости было? Слова мне поперек не мог сказать. Да и деток мне не сделал, пустомеля. Я его даже поколачивала, бывало, когда он пива переберет. А рога-то у него - как у лося были. Конечно, погуливала на стороне, что греха таить, не с ним же, бедолагой, горевать!
Зарабатывал - смешно сказать! На хлеб, что называется, да на селедку. А еще умудрялся пиво хлестать иногда! Да со всяким сбродом водился.
Сбежал он от меня в эту Финляндию! Как есть - сбежал! Слабо ему было с такой фактурной дамой, как я, тягаться.
Всего-то навару с него и было, что страховка от Корпуса, когда он погиб.
Замуж я больше не вышла - не довелось. Мужики, конечно, были, как же без этого. Но ничего серьезного. Всякая шелупонь вроде моего покойного муженька. Где уж им, таким-то, со мной совладать...
Но жить как-то надо, вот я и обучилась в школе домоводства манерам и ведению хозяйства, стала прирабатывать в домах у приличных господ сперва прислугой, а потом и экономкой, как по возрасту и рекомендациям стала подходить. Очень уж я старалась. Глядишь, какого-нибудь богатого, а то - профессора, себе бы и нашла...
Вот и нашла одного - мелконький, но блудливый - страсть! Лапал меня при любом удобном случае. Только уж больно у него фру скандальная оказалась... Застукала нас однажды, корова, в неудобный момент в щекотливом положении... Шуму было!.. Слава богу, сора из дома выносить не стали, уволилась по-тихому. Ну и ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок: хозяин мне хорошее рекомендательное письмо написал.
И я по объявлению в газете сюда устроилась. А тут такой профессор - загляденье, как раз по мне! Вот только его женушка уж больно красивая, хоть, на мой вкус, и тощевата. В бабе должно быть, за что мужику подержаться.
Вот моя мать, к примеру. Я прям в нее удалась. Она была дама крупная, при всех делах. Мужики ее страсть любили! Да вот она-то не всякого подряд привечала, умела выбирать. Чтобы при деньгах и при положении, а как же! Умела мать жить, что сказать! Отца у меня не было, видать - не ублажил он ее, не потянул... Только и на меня у матери ни времени, ни ласки не хватало. Не помню, чтобы она меня обняла или приголубила. Наверное, не королевское это дело... Зато мужики у нее были - она их как носовые платки меняла: чуть что не так - сразу объясняла, где выход. А не так — это значит, деньги вышли, слово не так сказал, на чужой задок не вовремя обернулся, да мало ли, что может пойти не так... Да, что сказать, умела мать мужиков пользовать, случайно с улицы они у нас не появлялись. Эту любовь вашу ей на дух не надо было. Как и мне. Что с нее толку, с этой любви? Да вообще никакого! Тут главное - правильного мужичка подобрать. Вот мать всегда и готовилась, искала подходящих...
И я всегда готовлюсь. Профессора - люди известные. Вот и покопалась в газетах. А там - объявление о кончине их сыночка малолетнего, некролог, значит. Очень удачное стечение обстоятельств.
 Ну, и ладно. Глядишь, что-нибудь да придумается.
Надо сказать, однако, удивили они меня с этим Эгилем! Ну надо же было такое чучело в дом взять! Это же смотреть неловко! Карла карлой, ей-богу! Сам коротышка, башка огромная, ручки-ножки кривые, коротюсенькие... Страшное дело!
Но, я гляжу, они как слепые, прям души в нем не чают. То ли больные вовсе, то ли зачем-то прикидываются...
Ну-ну, пусть пока позабавятся с новой игрушкой. Я терпеливая, подожду. Случай-то непременно представится. Уж очень мне херр Профессор приглянулся. И очень не нравится его смазливая женушка.
А с чучелом своим они еще хлебнут горя, уж я позабочусь!
Я не я буду, если их не разведу!

      5. Эгиль. И снова предательство.
Все было прекрасно, так, как я никогда не мог бы даже мечтать.
Я стал буквально главным человеком в моей новой семье. И это было как оказаться вдруг на ласкающем летнем солнышке после долгой суровой зимы.
Любое мое желание исполнялось почти мгновенно после того, как я его высказывал. Мама и папа были сама нежность.
Это просто чудеса! И когда они успели так полюбить меня? Ведь они не родили меня, не воспитывали, пока я рос... Да, конечно, мы живем вместе уже почти два года, но я ведь еще ничего особенного для них не сделал. Конечно, это очень приятно, но пока я чувствую себя в очень большом долгу перед ними. И мне это не всегда нравится. В прежней моей приютской жизни за долги по голове не гладили. В них нарочно загоняли, чтобы использовать тебя против твоего желания. А потом за них еще и наказывали.
Кто его знает, что меня ждет впереди...
А еще я обратил внимание на одну странность. На стенах в комнатах, на тумбочке, на рабочем столе папы были только фотографии, когда мама и папа были совсем молодыми, и ни одной, где они вместе, когда стали старше. Тут что-то не так.
Как-то раз я спросил об этом папу, потом маму. Ничего вразумительного в ответ я не услышал ни от кого из них. Только мама вдруг скуксилась, как будто вот-вот заплачет. А папа поперхнулся и промолчал, отведя глаза.
И я понял, что это неспроста... Видно, есть какая-то тайна. Надо обязательно с этим разобраться.
В один из дней, когда погода была нелетная из-за сильного дождя, а других занятий у меня не было по графику, я решил воспользоваться своим привилегированным положением «прикомандированного эксперта» и уехал на автобусе в Лунд.
Придя домой, я обнаружил, что мама и папа, как и следовало ожидать в это время дня, отсутствуют.
И я подумал: а не воспользоваться ли мне таким удобным случаем, чтобы разрешить вопрос с фотографиями, который так беспокоил меня? В конце концов, это может быть полезно для меня.
Где же искать ответы? По идее, фотографии скорее всего хранятся в фотоальбомах. А фотоальбомы могут быть где-то у родителей.
Вот, например, почему бы не поискать их в спальне, в прикроватной тумбочке? А давай-ка попробуем!
С сильно бьющимся сердцем я приоткрыл дверь родительской спальни... Конечно, там никого не могло быть в это время. Но само то, что я вхожу туда без разрешения, да еще и собираюсь копаться в вещах родителей, вызывало во мне растущее напряжение. И возбуждение. Как будто я подросток и собираюсь втихаря выкурить директорскую сигару.
Совладав с собой, что потребовало серьезных усилий, я решил, что сделаю то, что хотел, в любом случае. Это помогло мне успокоиться.
Войдя в спальню, я сразу направился к папиной тумбочке. В ней было все. Что угодно, кроме фотоальбома. Там лежали его трубки, пачки табака, зажигалки. Забавно, надо будет как-нибудь попробовать покурить. В Юнгбюхеде курсанты покуривали за ангарами, хоть это и не приветствуется Ледяным Ингемаром. Которого все уважают и боятся, как самого Господа Бога. Но я никогда не хотел курить. Уж очень неприятный дым у сигарет. То ли дело - трубка!.. Когда папа дымит ею, аромат разносится по всему дому, и это очень приятный аромат.
Так. С трубками решим позже. Не за этим я здесь.
Открыв мамину тумбочку, я понял, что попал в яблочко. Вот он, альбом!
Сердце мое снова заколотилось где-то в горле. Переведя дыхание, я осторожно присел на кровать и медленно открыл первый разворот альбома...
С фотографии на меня смотрел очень красивый белобрысый пацан, на глаз - лет четырех - пяти. На нем были белая рубашка и черные штанишки, на ногах красовались черные блестящие ботинки. Он улыбался счастливой улыбкой, нахально глядя мне прямо в глаза.
Кто ты, пацан? Что ты делаешь в мамином альбоме? Это моя мама!
На следующей странице на большой фотографии - мама, папа, и этот пацан, только чуть помладше, у папы на коленях. Все они смотрят на меня и улыбаются самыми счастливыми улыбками, каких я никогда в жизни и не видел. А пацан обнимает папу за шею!

Вдруг в мое сознание, как гром с ясного неба, ворвался тихий скрип двери. Быстро захлопнув альбом, я поднял глаза.
На пороге спальни стояла... Фрекен Брунхильда!
Наша домоуправительница стояла и смотрела на меня. Ее внушительная фигура заполняла собой весь дверной проем. Она ни о чем не спрашивала. Она ничего не говорила. Только стояла и смотрела прямо на меня, многозначительно покачивая головой.
Молчание длилось целую вечность.
Затем откуда-то из глубины ее могучего тела раздалось:
– Молодой господин, и что вы делаете в спальне новоприобретенных родителей? Нашли что-то свое в тумбочке у мамочки?
Ответить мне было, по сути, нечего. Но ответить надо было, потому что я здесь был хозяином, а не прислугой, как она.
– А почему вы со мной так разговариваете? Я просто искал... Не вашего ума дело, что я искал! Вопрос, что вы тут делаете в это время? - перешел я в контратаку.
Огромная тетка двинулась от двери прямо ко мне. Подойдя почти вплотную, нависла надо мной, грозно подбоченившись...
– Я здесь в это время, как обычно, работаю. Отрабатываю жалованье - прибираю, мою, навожу чистоту. Слежу за порядком, одним словом. Так что же вы нашли в тумбочке фру Лунд? - нимало не смутившись, нагло отразила она мою контратаку. 
Дело принимало неприятный оборот. Ведь она может рассказать родителям, как застала меня здесь. Не бог весть что, конечно, мама меня простит. Но придется объяснять, зачем я сюда притащился, что искал. И что нашел... Надо было как-то выходить из положения.
Тогда я решил попытаться договориться. Задрав голову, я заговорил, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более солидно:
– Фрекен Брунхильда, мне необходимо было увидеть фотографии из этого альбома. Если вы расскажете об этом маме, она может сильно расстроиться. Хотя я даже не знаю, кто на этих фото с моими родителями, все же лучше для нас обоих, чтобы мама и папа узнали об этом случае не от вас. Я сам поговорю с ними.
– Так ты. Эгиль, даже не знаешь, что это за фото? Бедный мальчик! - как будто бы даже сочувственно прогудела домоуправительница, хотя в глазах ее прямо светилась насмешка. - А хочешь узнать? Я могу тебе рассказать. Если, конечно, ты, мой мальчик, немного добавишь к моему скромному жалованью, всего каких-то несколько крон...Папа с мамой ведь дают тебе карманные деньги? - последний вопрос прозвучал просто издевательски.
Денег было жалко, но информация, судя по всему, того стоила. Я покопался в кармане. Там за неделю скопилось в общей сложности около двенадцати крон одно, двухкронными монетами и мелочью по 50 эре. Я наощупь вынул из кармана одну крону и, с сожалением прощаясь с ней навсегда, прочел вокруг чеканного профиля              Густава V : «С народом за Отечество»
Домоуправительница, нехорошо улыбаясь, нетерпеливо протянула руку и толстыми пальцами с коротко остриженными ногтями цепко подхватила с моей ладони монету. Разглядев ее, она разочарованно взглянула на меня и издевательски поцокала языком:
– Ну-у-у, мальчик мой, это - только за мое молчание. За мальчонку на фото придется добавить. Давай-давай, не жадничай! Или я пошла работать.
Пришлось достать еще две кроны.
По-хозяйски забрав монету из моей руки, этот тролль в платье с передником, чтоб ей пусто было, милостиво улыбнулась и сказала:
– Эгиль, мой маленький друг, - тут меня передернуло от такой наглости и от этого «маленький». - На фотографиях - профессор, его жена, и-и-и... -  она, как рыночный зазывала, сделала паузу, предвкушая производимый на меня эффект, - И-и-и... Их сынок Густав, белокурый ангелок, который умер от лейкемии в сорок четвертом году пяти лет от роду. И вместо которого они взяли тебя, мой рыжий малютка. Откуда я знаю? Дурачок, газеты читать надо!
Всем своим немаленьким телом злая тетка излучала торжество. Подбросив на широкой пухлой ладони выманенные у меня монеты, она ловко забросила их в широкий карман передника и, победно глянув на меня с высоты своего роста, подошла еще ближе к маминой тумбочке, и, по-хозяйски взяв красивый флакон духов, стоявший на ней, открыла крышечку и капнула на палец. Затем прикоснулась этим пальцем к своему запястью, за ухом и к ямочке внизу шеи, развернулась и, распираемая гордостью за одержанную победу, танцующей походкой направилась из спальни, напевая какую-то развеселую мелодию своим густым баритоном.
Так вот оно что!.. Значит, меня взяли вместо... Значит, ангелочек!..
Это было невыносимо обидно и больно где-то в груди! До этого момента я все же верил, что они меня любят. Даже если сначала меня просто пожалели, сейчас все выглядело так, что они полюбили меня. А теперь выходит, что меня просто взяли на замену! Как какую-то приютскую собачонку! Ну да, чтобы было, с кем возиться! Чтобы было не скучно друг с другом в огромной квартире!
Я швырнул альбом на мамину кровать и, едва сдерживая душившие меня слезы, выбежал следом за проклятой толстухой и заперся в своей комнате.
Опять! Опять меня предали! Да что же, я совсем приговоренный?
Я взглянул в ростовое зеркало на тумбочке у входа в комнату. Оттуда на меня смотрел угрюмого вида карлик с большой рыжей головой, в глазах его стояли слезы. Ну да, как такого любить... Вот же образина! Настоящий «двари».
Ну-ка, утри сопли, красавчик! Раз уж ты таким родился, значит почему-то и для чего-то это нужно. Значит, нечего себя стыдиться. И не о чем плакать! Пусть плачут они, эти взрослые, это им за то, что они все предатели!
Вот разобьюсь на планере, тогда поплачете, да поздно будет! Я вам не какая-нибудь кукла или собачка на замену!
Эх, улететь бы от них от всех! Туда, где никто никого не предает, туда, где любят по-настоящему, не глядя на кривые ноги и огромную голову! Питер Пэн, как же я тебе завидую! Как ты это здорово придумал - не взрослеть... Чтобы не становиться предателем, как они!
Вот заболею - намучаетесь меня лечить!
Хотели на замену - получайте! Возитесь теперь со мной, как с маленьким Густавом, я вам устрою!
Жалко, что Питер Пэн — это сказка... Но я все равно полечу! Если только папа не обманул меня.
Он ведь взрослый...

6. Фру Ингрид. Что-то случилось...
Сегодня с утра у меня было прекрасное настроение, как, впрочем, и все последние недели с того момента, как мы оформили усыновление нашего Эгиля. Несмотря на то, что весь день лил дождь, на душе у меня было радостно. В лаборатории все шло прекрасно, эксперименты протекали так, как и должны были протекать, все коллеги были приветливы и улыбались мне самыми сердечными улыбками.
По пути домой я зашла в кондитерскую и купила великолепный пирог с брусникой, который так любит Эгиль.
Войдя в квартиру, я увидела фрекен Брунхильду, она сделала книксен (при ее-то комплекции), чем еще больше развеселила меня. На вопрос, все ли в порядке, она ответила дежурным «Да, фру Лунд, могу ли я идти домой?».
По идее, домоуправительница живет у нанимателя. Но мы с Бьорном решили, что это в нашем случае не обязательно, и исключили этот пункт из контракта. Поэтому фрекен Брунхильда жила не с нами.
После моего утвердительного «Конечно, всего доброго, фрекен Брунхильда» она сняла передник, вынула что-то из его кармана, и, исполнив с загадочной улыбкой на «бис» свой обворожительный книксен, удалилась.
Поставив свой зонт в корзину рядом с дверью, я сняла с себя мокрый плащ и повесила на плечики сохнуть. Ну вот, наконец-то я дома!
Эгиль не вышел встретить меня. Да оно и понятно: он еще, наверное, в своей летной школе. Хотя, при таком дожде их могли бы и отпустить пораньше...
Однако... Его плащ висел на вешалке, совершенно сухой. Странно. Не мог же он уйти в школу без плаща... Ботинки тоже стояли на своем обычном месте.
– Эгиль, сынок, ты дома? - громко спросила я.
Ответа не было.
Я прошла в гостиную, заглянула в столовую. Эгиля нигде не было.
Тогда я решила, что, вероятно, он может быть в своей комнате.
Постучав и не получив никакого ответа, я приоткрыла дверь и увидела на кровати лежащего лицом вниз моего дорогого мальчика. Похоже, он спал.

Я тихонько притворила дверь и повернулась, чтобы вернуться в столовую. Надо все приготовить к чаепитию с брусничным пирогом.
Мой взгляд, однако, зацепился за неплотно прикрытую дверь нашей с Бьорном спальни. Странно, я ведь всегда ее плотно закрываю. Ну что, дорогая, давай, заглянем?
Открыв дверь, я остолбенела. Первым, что я увидела, был фотоальбом. Наш с Густавом фотоальбом! Я ведь всегда прячу его в своей прикроватной тумбочке... Что происходит?!
Альбом лежал на моей постели, распахнутый на той фотографии, где мы все вместе - Густав, Бьорн и я. Боже, какие мы счастливые...
Сам собой подкатил к горлу ком, на глаза навернулись слезы. Ноги подкосились, и я, как стояла, осела на пол.
Воспоминания нахлынули на меня, как проливной осенний дождь.
Я больше была не в силах сдерживаться и разрыдалась.
Постепенно приходя в себя, я начала думать. Кто это сделал? Брунхильда? И зачем ей это? Бьорн никогда бы так не швырнул альбом. Если даже он захотел снова увидеть эти фотографии, которые мы спрятали от Эгиля, чтобы не травмировать его, Бьорн обязательно спрятал бы альбом на место. Даже если бы очень спешил.
Нет, я думаю, это Брунхильда. Просто из любопытства? Или искала что-то? Но что она могла искать в моей тумбочке? Надо будет с ней это обсудить, и завтра же! Еще не хватало, чтобы прислуга, даже если она экономка, шарила в ...
Господи, Боже праведный! А вдруг это... Нет, ради всего святого! Только не Эгиль!
Ведь кто знает, как он может все понять... Боже, только не он!

Я наконец поднялась с пола, и на неверных ногах сделала несколько шагов к кровати.
За моей спиной тихо скрипнула дверь. Господи, сколько раз я просила смазать петли!
– Фру Лунд, я все знаю. - раздался голос Эгиля, полный обиды и горечи.
Фру Лунд?! Почему «фру Лунд»?! Ведь он уже давно зовет меня мамой!
Я как могла быстро захлопнула проклятый альбом и спрятала его в тумбочку. В голове эхом продолжали звучать слова Эгиля.
Я медленно повернулась, пытаясь овладеть собой.
В дверном проеме стоял мой Эгиль. Но это уже был не совсем он. Не тот ласковый маленький Эгиль, которого я так люблю.
Это был маленький тролль с заплаканными злыми глазами, который в упор смотрел на меня.
– Боже, Эгиль, что случилось? - как можно спокойнее постаралась спросить я, чувствуя, как пол уходит у меня из-под ног. - Что с тобой? Ты на себя не похож...
– А на него я похож?! - со слезами в голосе крикнул мальчик. - на вашего ангелочка Густава?!
Он повернулся и бегом бросился в свою комнату.
Я почувствовала, что вот-вот умру. Мое сердце отказывалось работать. Мне просто не хотелось жить.
Упав на кровать, я постаралась хоть как-то начать дышать. Постепенно боль немного отступила, уступая место здравому смыслу.
Откуда он мог узнать о Густаве?  Что он знает о нем? И, самое главное, как он это все воспринял, что он такое домыслил, что это его так травмировало?..
Надо с ним поговорить. Господи, укрепи! Надо ему все рассказать, объяснить... Но я сейчас просто не в состоянии...
Я почувствовала, как мои веки внезапно отяжелели и глаза начали закрываться. Сон, глубокий и тяжелый, как неподъемное одеяло, навалился на меня и погасил мое сознание.

Проснулась я от ощущения теплой ладони на своем лбу, как будто кто-то проверял наощупь температуру. Открыв глаза, я увидела склонившегося надо мной Бьорна. В его лице ясно читалась тревога.
– Ты стонала и плакала во сне...- казал он, вглядываясь в мое лицо. - Что-то случилось? Ты нездорова?
Я осторожно села на кровати и провела рукой по лицу. На ладони осталось ощущение влаги. Очевидно, это были слезы, о которых говорил Бьорн.
События дня постепенно прояснились в моей памяти, и я с ужасом осознала: мы можем потерять Эгиля.
– Бьорн, дорогой, Эгиль как-то узнал о Густаве. И его это очень расстроило.
По лицу Бьорна я поняла, что новость повергла его в шок.
– Но как? Откуда? Черт, мы же все предусмотрели... Кто ему рассказал? - Бьорн в панике, что было на него совсем не похоже, ерошил свои седые волосы.
– Он нашел в моей тумбочке альбом.
– Но он не мог узнать о Густаве сам! Кто ему рассказал?
– Я не представляю себе. Но это очень плохо. Он так расстроен!
Бьорн тяжело встал с моей кровати, на которую только что присел, и, глубоко вздохнув, взял себя в руки, что далось ему ценой видимых усилий.
– Надо с ним немедленно поговорить. Я слышал о подобных случаях, они кончаются очень плохо. Лучше бы мы сразу ему все объяснили! Но - кто же мог предполагать...
В это время в коридоре хлопнула дверь. Бьорн бросился из спальни и через несколько томительных секунд вернулся с совершенно потухшим видом. В руке его был листок бумаги.
– Он ушел. Я даже не видел его, не смог сказать ему ни слова. - Бьорн весь как-то ссутулился и обвис. - Он оставил записку.
Медленно взяв листок из пальцев Бьорна, я прочла на его развороте слова, написанные неровным, прерывающимся и прыгающим почерком, в котором с трудом угадывалась рука Эгиля:
«Я вас ненавижу. Я вам не игрушка, не собачонка на замену. Вы все предатели. Не ищите меня. Я ушел.»
Господи, что делать... Куда он пошел? Там же дождь, он простудится...
– Бьорн, что нам теперь делать? Где его искать? На улице ливень... Звони в полицию скорее!
– Дорогая, в полицию еще рано. Он не мог далеко уйти, я поехал его искать. - Бьорн решительно повернулся к выходу из спальни.
– Умоляю тебя, найди его скорее! - только и смогла я прошептать вдогонку, но Бьорн уже не слышал: он набросил плащ и вылетел из квартиры, хлопнув дверью.


7. Профессор Лунд. Ливень.

Господи, какой ливень! А я без зонта... Ну, до машины добегу, а там уже неважно. Главное - поскорее найти Эгиля.
Мой «Вольво» стоял, припаркованный напротив подъезда. Совсем недавно, когда с бензином стало немного полегче, я снова начал изредка ездить на нем. Дождевые струи заливали его, как будто в небе открылась огромная дыра, в которую лилась вся вода мира.

Как же мы такое допустили... Надо было все ему рассказать! Про нас, про Густава. Про то, почему мы взяли... усыновили его, Эгиля...
А почему мы его усыновили? Почему я его усыновил? Из-за проекта?
Меня вдруг как громом поразило от этого вопроса. Запрыгнув в авто, я на какое-то время выпал из реальности.
Так почему же я его решил усыновить? Нет, проект только свел меня с ним. И не из жалости я принял это решение. Да, конечно, мне было жалко его, такого маленького и одинокого. И такого странного, непохожего на остальных воспитанников. Однако, в нем не было ничего такого, что давало бы почувствовать его слабость и униженность, как это ни странно. Наоборот, этот маленький человечек был ощетинен и готов сражаться за свое достоинство.
Наверное, все дело в книге. Его любимая книга - «Питер Пэн», которую так любил слушать на ночь наш Густав... Да, именно это! И мечта летать! Вот в чем было дело!
А ему так не хватало тепла и любви, и так долго! Поэтому он так сразу поверил нам, поэтому согласился поехать с нами..., да он и к черту в зубы, наверное, согласился бы, лишь бы не оставаться в этой тюрьме!
Мы, если вдуматься, в какой-то мере действительно взяли его, как берут в дом бездомную собаку, из жалости, не узнав его как следует и не дав ему времени узнать нас. И - да, в память о Густаве, изливая на него всю нежность, которую уже не могли отдать нашему белокурому ангелочку... Но Эгиль - не Густав. Это взрослеющий подросток со всеми прелестями этого возраста... И вот-вот - совершеннолетний мужчина, да еще с такой трудной жизнью за плечами...
Значит, в чем-то он прав. И нам с Ингрид теперь надо с этим как-то жить. Надо говорить с ним. Надо слушать его. Надо узнавать его! И дать ему узнать нас.
Господи, он сейчас где-то мокнет под этим дождем! Что я сижу! Скорее... Надо его найти, пока он не простудился!
К вечеру ливень превратился в тот самый «горизонтальный дождь», когда неудачливого путника из-за шквалистого ветра не спасает даже крепкий зонт.
Верный «Вольво» завелся сразу, и это придало немного так недостающей мне сейчас веры в успех моих поисков. Вперед!
Учитывая то, что Эгиль ушел совсем недавно, его надо искать где-то неподалеку. Где-то, где он мог бы укрыться от ливня.
Я тронулся с места и медленно поехал вперед, стараясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь струи воды, сметаемые с лобового стекла щетками «дворников». Были уже поздние сумерки, переходящие в ночную темноту.
В окнах домов горел свет, он позволял ориентироваться и видеть хоть что-нибудь.
Магазины и лавки были давно закрыты. Значит, там ему не укрыться. Поскольку время было довольно позднее, многие подъезды профессорских малоэтажных домов уже закрывались, да и вряд ли Эгилю удалось бы в таком подъезде задержаться дольше пяти минут: его бы, с его особенной внешностью, попросили бы выйти. Значит, он, скорее всего, идет по улице и мне надо быть внимательным, чтобы вовремя увидеть его.
Я продолжал двигаться в сторону центра. По тротуарам, шлепая по водяным потокам, пробегали редкие прохожие, безуспешно пытавшиеся укрыться от ливня под зонтами. Среди них Эгиля быть не могло, ведь он убежал из дома даже без зонта... Куда же его могла занести нелегкая?..
Вдруг я заметил понуро бредущую по лужам под дождевыми струями знакомую маленькую фигуру, слабо освещенную светом окон.
Эгиль шел, сгорбив спину, пытаясь хоть как-то спрятаться от дождя, хлеставшего тугими струями его спину, за поднятым воротником плаща, натянутым почти до макушки его крупной головы. Похоже, он успел промокнуть до нитки, и все его старания уже не могли ни к чему привести.
Господи, Боже мой, спасибо! Ты услышал меня!
Я нажал на акселератор и, обогнав Эгиля, остановил авто у обочины. Затем быстро выскочил из машины и бросился на тротуар наперерез Эгилю. Сильные водяные потоки били в лицо и заливали глаза.
Он остановился, увидев меня. На лице его на короткое мгновение появились удивление и радость. Затем, словно спохватившись, он нахмурился и зло посмотрел на меня.
– Эгиль, поехали скорее домой, мама очень волнуется.
– Нет, я не пойду! Я вам не верю! Вы меня обманули, вы любите не меня! А своего Густава! Эта тетка мне все рассказала! - Эгиль смотрел на меня уже сквозь слезы, его рыжая шевелюра была насквозь мокрой, зубы стучали от холода. Нет, он точно простудится!
– Эгиль, сынок, давай в машину, бегом! Дома поговорим, мы тебе все расскажем и объясним. Быстро в машину! - прикрикнул я, понимая, что нельзя терять ни минуты.
Эгиль понуро повернулся и, сопротивляясь сильным порывам ветра, побрел к машине.
Я почувствовал, что тоже промок и начинаю мерзнуть. Надо поскорее сесть в машину, домчаться домой, а там - Ингрид, горячий, крепкий, ароматный кофе... Пирог с брусникой...
Я стал тихонько подталкивать медленно тащившегося Эгиля, и он поневоле стал двигаться чуть быстрее. Холодные струи хлестали мне в лицо и лили за шиворот.
– Сынок, мы сейчас с тобой здесь утонем в этой пучине! И никто нас не спасет! Юнга, плыви скорее к нашему кораблю и брось несчастному старому боцману спасательный круг, иначе я пойду на корм рыбам! Семнадцать человек на сундук мертвеца! Йо-хо-хо! - вспомнил я один из пиратских романов, стоявших на книжной полке Густава, чтобы пробудить Эгиля к жизни и поскорее добраться до спасительного кофе.
Он изумленно оглянулся и посмотрел на меня, как на сумасшедшего, но потом пошел еще чуть-чуть быстрее, потом побежал и, добежав до машины, открыл переднюю пассажирскую дверь и неловко залез в машину.
Когда я с размаху впрыгнул на водительское кресло, брызги с моего насквозь промокшего плаща водопадом обдали лицо Эгиля. И вдруг он чихнул. Это было так уморительно, что мы оба начали смеяться, сначала тихонько, а потом во весь голос. И уже хохотали вместе, не в силах остановиться...
В его глазах стояли слезы... Как, впрочем, и в моих.

8. Фрекен Брунхильда Фальк. Опять мимо!
На следующий день после того ливня я, как всегда, пришла на работу в дом профессора.
Дома был приемыш и фру профессорша.
Фру, как только я вошла, строго посмотрела на меня и очень официально заявила, что ей необходимо со мной поговорить.
Я сразу почуяла неладное. Такое обращение со мной здесь было впервые. Обычно все было очень мило, так мило, что аж противно!
Но сегодня я сразу поняла, что что-то не так. Однако я нимало не испугалась: по контракту меня было очень трудно уволить, если я делаю свою работу и не уличена в воровстве. А с этой стороны все было ровно: я брала только то, чего не хватятся ближайшие сто лет.
Поэтому я спокойно зашла в гостиную и, приняв смиренный вид, спросила скромно, как учили в школе домоводства:
– Что вам угодно, фру Лунд?
– Фрекен Фальк, есть ли у вас претензии ко мне?
– Нет, фру Лунд, какие могут быть претензии...- немного удивившись, ответила я. Что за черт? О чем это она?
– А к господину профессору у вас есть претензии? - продолжила она гнуть свое, - Или к нашему сыну, господину Эгилю?
Так, это уже интересно. Что она имеет в виду? Уж не... Да нет, коротышка не мог ей нажаловаться. Это уж точно. Может, все-таки, хватились тех побрякушек... Да ладно, это вряд ли. Я все сделала чистенько, не подкопаешься.
– Нет, фру Лунд, никаких претензий.
– Тогда прошу вас только исполнять свои обязанности согласно контракта. Настоятельно прошу ограничить общение с членами нашей семьи лишь необходимым для работы. И не более того! - сказала эта дамочка, грозно сдвинув брови.
– А что я такого сказала, госпожа? Я, вроде...- начала я, но она не дала мне закончить:
– Никаких разговоров кроме тех, что необходимы для исполнения вами обязанностей по контракту! Никаких касательств нашей частной жизни. Никаких обсуждений и отвлеченных бесед! Еще одно вторжение в тайну частной жизни - и я найду способ расторгнуть контракт! В конце концов, я наведу о вас справки, и, уверена, найдется много неудобного в вашей биографии, о чем вы умолчали на собеседовании в школе домоводства!
Не-не-не! Это уже лишнее! Это нам ни к чему! Накопает еще, не ровен час, чего не надо, потом не отбрехаешься!
– Прошу прощения, госпожа, я все поняла. Только работа, никаких разговоров. - ответила я. Вот же сучка какая, а?!
Да что ж мне так не везет-то, а?! Опять придется искать работу?! Проклятый карлик сдал меня профессорше, как пить дать, сдал!
А сам коротышка выглядывал из-за спины своей «матушки» и победно улыбался. Нет, вы только на него посмотрите!
Ух ты, мелкий тролль! Да чтоб тебя!..
Недооценила я его, ох, недооценила... Да, неудобненько получилось.
Придется мне теперь тише воды да ниже травы... Сколько-нибудь продержусь. А там - видно будет. Может, хоть с профессором перемигнусь... Уж очень он мне нравится!

9. Фру Ингрид. Все не так просто.
С ума сойти можно, до чего обнаглела эта экономка!
Когда Эгиль рассказал мне, как все произошло, я долго не могла прийти в себя. И поняла, что мы с Бьорном допустили серьезную ошибку, не рассказав Эгилю о Густаве.
Пришлось исправлять этот промах сейчас.
Эгиль очень внимательно слушал мой рассказ, сопровождаемый фотографиями из альбома. Было видно, что ему не по себе, что история о нашем маленьком сыне его глубоко задевает. Поэтому я старалась очень тщательно подбирать слова. Бьорн сидел рядом и молча смотрел на нас.
Когда речь шла о болезни и смерти Густава, в глазах Эгиля появились слезы. В конце концов мы крепко обнялись и тихонько поплакали все вместе. И поняли, что теперь инцидент исчерпан.
Потом, после всего этого, мы укладывали нашего мальчика спать. Ну и что, что это уже практически взрослый юноша... Для нас ведь он всегда будет нашим маленьким мальчиком...
Бьорн читал ему его любимую книгу. И Эгиль, уже засыпая, спросил его: «Папа, я ведь буду летать?». И, не дожидаясь ответа, повернулся на бок и заснул уже совсем, посапывая носом.
Когда мы уже лежали в постели, Бьорн, обнимая меня, задумчиво сказал: «Ингрид, любимая, ты большая умница, ты все сделала правильно, как это и следовало сделать уже давно. Но, думаю, все еще не закончилось. Все не так просто...»
На следующий день я едва дождалась прихода фрекен Фальк. Такого бойцового задора я в себе даже не подозревала. Необходимо было поставить на место эту наглую особу. Это было важно для всех нас, и в первую очередь, для Эгиля.
Экономка, сколько бы она ни хорохорилась, вынуждена была меня выслушать. Да, конечно, повода уволить ее сразу у меня не было, контракт не позволял. Но необходимо было, чтобы она поняла, кто здесь хозяйка. И она, похоже, поняла.
Эгиль был доволен. Но не совсем. После этой беседы он спросил меня, почему я не уволила фрекен Фальк, и, выслушав мой ответ, с обидой в голосе произнес:
– Как у вас, взрослых, все сложно! Ведь любому ясно, что ее надо уволить, она же наглая и подлая. Но ты не можешь ей ничего сделать...
– Сынок, таков закон. И мы не можем его нарушать. - ответила я Эгилю. - Иначе будут весьма неприятные последствия.
– И из-за этих последствий ты не можешь меня защитить? Вот поэтому я и не хочу становиться взрослым, как вы все! - расстроенно проговорил Эгиль и вышел из комнаты.

То, что он сказал, заставило меня задуматься. Да, у нас, взрослых, столько всяких условностей, столько ограничений, мы так мало можем что-то изменить по своему желанию... Из-за какого-то клочка бумаги я не могу прогнать наглую тетку, которая чуть не лишила нас всех возможности быть вместе! Иногда и мне хочется снова стать той девчонкой, которой я была в отрочестве, беззаботной и веселой, без всех этих обязательств и мыслей о последствиях... Как же хорошо быть ребенком!

После того разговора Эгиль часто вел себя, как капризный малыш, и это было неприятно и даже обидно. Мы еще не были готовы к этому и не знали, что с этим делать. Ведь Густав не дал нам такого опыта, просто не успел...
Но вскоре я уже знала, откуда это в Эгиле. Мы с Бьорном, обеспокоенные поведением мальчика, проконсультировались с доктором Гринбергом, опытным психиатром из госпиталя Випехольма, который работал в детском отделении. Выслушав внимательно историю жизни Эгиля, рассказанную Бьорном, доктор некоторое время размышлял, затем сказал нам:
«Уважаемая фру Лунд, уважаемый херр профессор, вот что я вам должен сказать. Готовьтесь к тому, что с этим мальчиком не будет легко. Его жизнь до сего времени - сплошная травма. То, что вы мне о нем поведали, наводит на мысль, что вам необходимо запастись любовью, и, главное - терпением. Если вы будете бережны и терпеливы, если дадите ему чувствовать себя в безопасности - все получится. Повторюсь, главное - любовь и терпение. Он должен всегда знать, что он контролирует ситуацию, что вы всегда рядом с ним, что вы его не покинете и не предадите, как до сих пор его предавали взрослые. Он многого недополучил за свою жизнь. Он не имел нормального детства. Из-за этого его эмоциональное развитие далеко от его календарного возраста, оно осталось где-то на уровне того возраста, когда он последний раз был любим. И теперь, когда он снова окружен любовью и заботой, у него появилась возможность получить то, что у него украли — это самое детство. Так что не удивляйтесь тому, что вас еще ждет впереди. В-общем - все в ваших силах. Но сил понадобится немало. Если все будет совсем неприемлемо - мы с вами подумаем о медикаментозной поддержке. Вы знаете, где меня найти»
 
Как бы то ни было, именно с того дня мы стали семьей. Мы снова были вместе, и это было прекрасно!
Экономка Фальк старалась не приходить, когда мы были дома, и понемногу мы стали забывать о ней.
Эгиль снова летал в своей авиашколе, когда была летная погода, и постоянно с восторгом рассказывал нам об этом за ужином. Конечно, Эгиль не давал нам забыть слова доктора Гринберга. И мы старались изо всех сил.
И постепенно наш маленький эльф стал как будто успокаиваться. Он, судя по всему, начал, пусть еще и робко, но доверять нам, и принял нас в свою семью...
А Бьорн все чаще о чем-то глубоко задумывался, глядя на Эгиля...
 На мои вопросы он либо уходил в кабинет, ссылаясь на дела, либо отмалчивался, либо давал уклончивые, ничего не значащие ответы.
Я понимала, что его что-то гнетет, но не могла понять - что. И это стало меня сильно тревожить.
Ему стал часто звонить Свенссон. Сквозь двери кабинета я почти не различала слов Бьорна, но зато прекрасно слышала раздражение, а иногда и злость в его голосе. Это было очень странно, ведь они были не просто партнерами. Они успели стать друзьями, мало того, Свенссон принял очень важное участие в усыновлении нами Эгиля. Поэтому то, как проходили их разговоры, меня очень удивляло и тревожило.
И однажды я не выдержала и, с трудом дождавшись, когда Бьорн выйдет из кабинета, осторожно спросила его:
– Дорогой, что случилось? Почему ты так нервничаешь?
– Ингрид, родная, это по работе, не обращай внимания, - ответил Бьорн, не глядя мне в глаза.
– Бьорн, я вижу, что что-то происходит. Расскажи мне, прошу тебя, вдруг я смогу помочь...
– Ингрид, я не могу тебе ничего сказать - секретность, понимаешь? - ответил он, и в его тоне явственно чувствовалось раздражение.
Это было уже более, чем странно. Бьорн никогда, что бы ни происходило, не допускал такого тона в разговорах со мной. Я была вконец избалована его любовью и потому встревожилась еще больше.
– Дорогой, конечно, я понимаю... Но я же вижу, что-то идет не так. Это связано с вашим проектом? - проговорила я еще осторожнее, и тут же поняла, что сделала это напрасно.
– Ингрид, оставь меня, прошу! - вдруг как будто взорвался Бьорн. - Я же сказал, я не могу это с тобой обсуждать!
Я почувствовала, как к горлу подступает комок, а на глаза, помимо моей воли, набегают слезы. Бьорн, увидев это, спохватился, обнял меня и нежно прижал к своей широкой груди.
– Дорогая, прости! Я не хотел быть грубым... Не волнуйся, я со всем разберусь. - шептал он, и мне становилось так тепло и покойно в его объятиях, что слезы сами собой просохли, не успев пролиться. Остался лишь легкий привкус тревоги и предчувствие каких-то перемен.

Часть 4. Катастрофа.

1. Профессор Лунд. Пророчество сбывается.

Свенссон стал просто невыносим! Черт его дери!
Нет, я его, безусловно, понимаю. Долг солдата, присяга, патриотический порыв... Наконец, приказ! Несомненно, он обязан довести проект до завершения.
Но ведь я ему сказал, что технологически наш проект близок к завершению! Биохимики, инженеры моей лаборатории уже работают над нашим чудесным двигателем. Двигателем, каких еще не было даже в самых передовых странах! Ведь, если вдуматься, это открытие уровня... Я не знаю, возможно, даже уровня пенициллина! Так неужели же никак нельзя обойтись без моего мальчика?!
А ему непременно подавай Эгиля! Ну что он, не понимает, что операция «эльфу» предстоит смертельно опасная, что никогда еще никому в мире таких операций не делали, что никто не знает, какие будут последствия, ближайшие и отдаленные? Как же я могу так рисковать Эгилем, моим сыном?! Даже если у него самого нет сына, он, в конце концов, все-таки человек! Он должен понять!

Сегодня он опять звонил мне домой. Я едва сдержался. Чтобы не послать его ко всем чертям! Остановило меня лишь то, что мы стали настоящими друзьями за время совместной работы. И к тому же, ведь это именно он нашел нашего сына!
Альберт честно пытается найти замену Эгилю. Я в этом ни минуты не сомневаюсь. Но это очень сложная задача в условиях современной Швеции. А время уходит! Уже наступил октябрь 1948 года, наш проект существует уже около четырех лет... Командование требует от Свенссона результата, и он с этим ничего не может поделать...
После нашего телефонного разговора, прошедшего на повышенных тонах, я чуть было не наломал дров с Ингрид. Черт возьми! С Ингрид! Я повысил на нее голос. Я чуть не крикнул на нее!
Господи, я бы себе никогда не простил!
Но я не могу даже словом с ней обмолвиться о том, что происходит между мной и Свенссоном. Иначе она может мне никогда не простить. Ведь тогда придется рассказать ей все...
Что делать?.. Как выходить из положения?
Такие мысли кипели в моей голове, сводя меня с ума, пока я ехал из Университета домой. В какой-то момент я настолько ушел в них, что отвлекся от дороги и чуть не сшиб почтенную даму, степенно переходившую дорогу.
Конечно, после высокомерных упреков несостоявшейся «пострадавшей» и моих униженных извинений, я все же был милостиво отпущен восвояси. Дальнейший путь прошел без происшествий, так как я был сконцентрирован на дороге, наученный этим инцидентом.
Подъезжая к дому, я увидел карету «скорой помощи», стоящую у входа в наш подъезд.
«...к кому-то приехала „скорая“, кто-то заболел...» - отстраненно зарегистрировало мое сознание. Кто мог заболеть? В первом этаже, под нами, живет ассистент кафедры Нордстром с семьей, очень приятные люди. Надеюсь, у них все в порядке, ничего серьезного...
Проходя в подъезд, я почувствовал неприятный холодок где-то в области солнечного сплетения. Двери Нордстромов были закрыты, около них не было никаких признаков движения.
Поднимаясь к себе, на второй этаж, я понял, что «Скорая» приехала именно к нам.
В открытые входные двери вносили носилки. У дверей с отсутствующим видом стояла экономка Фальк. Недоброе предчувствие сжало мое сердце.
– Фрекен Фальк, что происходит? Почему к нам приехала «скорая»? Где фру Лунд? Отвечайте немедленно! - почти крикнул я, влетая в двери.
– Херр Профессор, фру Ингрид заболела, у нее сильный жар, сухой кашель... Она бредила... - как застигнутая на горячем школьница, пролепетала эта огромная тетка, виновато опустив глаза. - Я пришла на работу. А она... Все вас звала и ... Густава...И Эгиля... Бредила... Я вызвала «Скорую» ...
Я влетел в нашу спальню. Там, на нашей кровати, лежала Ингрид. На нее больно было смотреть. Лицо ее было смертельно бледно, на лбу - испарина, глаза широко открыты и устремлены в потолок. Из груди ее вырывалось тяжелое, сдавленное дыхание, перемежавшееся сухим грубым кашлем...
Рядом с ней на кровать присел доктор в маске. Он посмотрел на меня мельком и приказал санитару увести меня из комнаты.
– Доктор, что с ней?! Что происходит?! - только и успел выкрикнуть я.
Санитар, здоровенный детина с белесыми коротко остриженными волосами, аккуратно взял меня под локоть и осторожно, но быстро вывел из спальни.
Усадив меня в кресло в гостиной и аккуратно прижав к нему, чтобы не дать мне вскочить и ринуться обратно, что я и пытался сделать, санитар тихонько сказал мне сквозь такую же, как у врача, маску:
– Господин профессор, там опасно. Херр доктор сказал, это - инфлюэнца ...
После этих его слов я мгновенно обессилел. Инфлюэнца!.. Боже мой! Неужели это происходит на самом деле... Господи! Ингрид, прошу тебя... Ингрид!..
Я сидел в кресле, не в силах подняться, хотя санитар уже отпустил меня. Он по приказу врача вместе с другим санитаром схватил носилки и быстро прошел в спальню.
Вскоре я увидел, как оттуда спешно, но очень осторожно выносят мою Ингрид. Ее бледная рука бессильно свесилась с носилок...
Не теряя ни секунды, я метнулся следом. Носилки спускали по ступенькам невыносимо медленно. Господи, скорее, ей же плохо!
Наконец, мы все вышли из подъезда и подошли к «Скорой».
Я пытался влезть следом за носилками в «Скорую», но врач, строго посмотрев мне в глаза, сказал, что я буду лишь напрасно подвергать себя опасности, что это ничем не поможет, что они сделают все возможное... В-общем, всякую душеспасительную чушь, которую говорят родственникам больных, чтобы они отстали и не путались под ногами.
– Доктор, умоляю, возьмите меня с собой! Это моя жена! - я готов был встать на колени перед этим эскулапом в маске
– Профессор, держите себя в руках! Это невозможно! Я не могу вас взять в машину. Это не по правилам и опасно для вас прежде всего! - раздраженно ответил врач. - Будьте мужчиной, в конце-то концов!
– Куда вы ее повезете? - в последней надежде оказаться рядом с ней спросил я.
– Разумеется, в инфекционную. Будьте дома. Вам позвонят.
Я все равно не мог бы быть где-то далеко от нее, от моей драгоценной Ингрид. Как только «Скорая» тронулась от подъезда, я бросился за руль моего верного «Вольво» и поехал следом.
Ехали быстро, как это было только возможно. Весь мой мир сконцентрировался в корме «Скорой», маячившей перед моими глазами. Главное - не отстать, не потерять ее из вида... Остальное потеряло значение.
Подъехав к приемному покою, «Скорая» остановилась. Мое сердце отчаянно колотилось где-то в горле. Не давая дышать, думать, слышать. В голове стучало в такт сердцу: «Ингрид...Ингрид...»
Все, что происходило далее, я видел, как сквозь туман, урывками
... Носилки выносят из кареты и очень быстро, почти бегом, несут в приемный покой. Туман...
... «Господин, вам сюда нельзя!» - говорит мне на входе невысокий мужчина в белом халате и маске. Туман...
«Я ее муж, пропустите, прошу вас!» - кричу я и не слышу себя...
 ... Я несусь вперед и не могу остановиться, и, очевидно, человек в дверном проеме это понимает. Он успевает молча посторониться, и я влетаю в приемный покой. Снова туман. Какие-то звуки...
... Я стою в приемном павильоне инфекционной клиники. Мне навстречу выходит женщина в белом халате и маске. Она что-то говорит мне, но я не понимаю ни слова. Сквозь туман постепенно в мое сознание проникают отдельные звуки, складывающиеся в слова.
«... Господин... Тяжелое... Все возможное... судороги...»
... В горле, в ушах, в голове гулко колотится сердце...
«...энцефалит... Боремся с отеком... остановитесь!..»
... Женщина кричит откуда-то сзади:
«Остановитесь!.. нельзя!..»
Острая боль в груди слева. «...Ингрид...Ингрид...Ингрид...»
Снова туман. Очень плотный. И тишина...

2. Фрекен Брунхильда Фальк. Новый шанс.

Вот ведь как получается, а? Не дурак сказал: «Не было счастья, да несчастье помогло». Или что-то вроде того. Короче, чуть не потеряла я работу, а тут - инфлюэнца. Нет, определенно, где-то там, наверху, есть кто-то, кто за мной присматривает!
Эта тощая профессорша померла на третий день. Ну, как говорится, покойся с миром! Обид у меня на тебя нет, одна благодарность.
Ты ж мне какого профессора в наследство оставила - с ума сойти! Как раз такого, как я всегда искала. Вечная тебе за это память и - спи спокойно. А мы еще поживем!
Теперь уж мне дурой быть не приходится. Никуда он, профессор-то мой, от меня не денется. Только надо все сделать правильно, как полагается. Чтобы комар носа не подточил.
Он, Бьорн мой дорогой, там же в больничке с инфарктом свалился. Перенервничал, значит. Лежит теперь, болезный, в клинике, уже неделю как лежит.
А я все его навещаю. Понятно, аккуратно все, не навязываюсь. Тут пока не покомандуешь, все надо заботу показывать, тонкость души. Одним словом, приручать надо мужчину.
Да он, к тому же, еще и не знает, что его драгоценная померла, врачи ему не говорят. Дескать, ему это еще пока рановато.
Ну, и правильно! А то не дай Бог от нервов помрет еще - да и к ней. А он мне здесь нужен! У меня на него большие планы.
Карлик этот, Эгиль, все в своей школе пропадает. А когда домой приходит - ну настоящий тролль: весь почернел, глаза пустые, шевелюра нечёсаная... Меня в упор не видит. Да и слава Богу, чем меньше я его вижу, тем крепче сплю.
Надо будет потом подумать, как с ним дальше быть.
А пока не особо до него. Сейчас первое дело - профессор мой! Надо его выходить да обиходить. Все-таки, какой видный мужчина мне достался!
Кормлю его, как маленького, с ложечки, чем доктора велят: куриный бульон легонький, сухарики из белого хлеба. Пока больше ничего нельзя - не усвоит, да и силы ему беречь надо, говорят. Ну да ладно, придет время, я его, моего дорогого, так кормить буду - никуда не денется! Еще матушка моя говорила: «Доча, чтобы мужика удержать, корми его так, чтоб он на сторону смотреть и в мыслях не мог иметь. Говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок». А уж она-то в мужиках толк знала. Вертела ими, как хотела! Но про желудок свято соблюдала.
Мой-то пока меня, полагаю, и не видит толком. Но ничего, увидит! Дай срок. А там уж я его к рукам быстро приберу. Такие мужчины на дороге не валяются.
В-общем, очень скоро я наконец-то смогу зваться не «фрекен экономка», а «фру профессорша». А для этого стоит постараться.

3. Полковник Свенссон. Надежда.

Вот уже третью неделю я приезжаю в Лундскую Университетскую клинику. Чтобы навестить своего дорогого друга.
Я неизменно чувствую свою вину, хотя, если разобраться без эмоций, на трезвую голову, никакой вины за мной нет. Ведь я исполнял приказ, а приказы не обсуждаются. Тем более, когда дело идет о национальной безопасности.
Однако это неприятное чувство собственной неправоты от такого разбора никуда не исчезает.
Каждый раз, входя в одноместную палату и видя лежащего на кровати Бьорна, похудевшего, с осунувшимся сероватым лицом, на котором написано абсолютное отсутствие и полное безразличие ко всему, я понимаю: приказ выполнен не будет. Да и черт с ним, с этим приказом! Теперь главное - чтобы Бьорн смог пережить свою страшную потерю и просто вернуться к нормальной жизни.
Даже если я и смог бы найти другого «эльфа» для прототипа, идея скоро сама по себе устареет: уже понемногу набирает обороты перевооружение с оснащением реактивной техникой. И Юнгбюхед переоснастится без нас. И наши «супер-эльфы», скрещенные с хеликоптером, навсегда останутся тупиковым направлением, как уже не раз случалось в истории человечества, и еще не раз случится, вне всякого сомнения.
Все средства, направленные на исследования и модернизации, изначально были оплаканы финансовым отделом Штаба и государственной казной, хотя, конечно, никто в этом никогда не признается. Ведь возможность провала всегда заложена во всем новом еще на стадии самой идеи. Так устроен мир.
И даже если я вынужден буду подать рапорт об отставке, что весьма вероятно, я буду знать, что нам было просто не суждено довести этот безумный проект до результата.
Можно сказать, я уже сделал свой выбор и принял судьбу, как она есть.
Но Бьорн аф Лунд должен просто выжить. Любой ценой. И продолжать радовать меня своей дружбой. И воспитывать Эгиля, делая его жизнь действительно счастливой.
Хотя теперь, после гибели прекрасной Ингрид, это станет стократ труднее. Она ведь была сама нежность, она одним своим видом способна была излечить искалеченную душу нашего великовозрастного ребенка.
Сидя на стуле у кровати, я пытался вести непринужденный разговор, рассказывал всяческие добрые новости из Штаба, позитивные политические вести, балагурил и нес всяческую веселую чушь. Но Бьорн лежал, глядя пустыми глазами в потолок. Он просто отсутствовал с тех пор, как ему сообщили о смерти его любимой жены. А я продолжал исполнять приказ лечащего врача и предпринимал новые и новые попытки пробить скорлупу, за которой пряталась от боли душа моего друга.
Бьорна каждый день навещала их экономка, фрекен Фальк. Она кормила его с ложечки бульоном, протирала его спиртом, чтобы не было пролежней, подкладывала судно, в общем, делала все необходимое, чтобы он выжил. Как если бы она была любящей женой...
Для меня это было довольно странно, ведь она была работницей по найму, а не членом семьи. Но, кто знает, а может у нее просто большая душа? Такая же большая, как ее крупное тело...
Ну да, как говорится, в трудные времена ценится любая помощь. По крайней мере, я могу быть спокоен, что за Бьорном достойный уход.
Эгиль бывает редко. Он пропадает в F5, практически живет там. От полетов его временно отстранили из-за его психологического состояния после смерти Ингрид. Он очень тяжело это переживает. Все его время вынужденно отдано работе с матчастью. Хотя почему вынужденно? Ведь это его любимое дело, второе после полетов. Думаю, так лучше в первую очередь для него самого.
Я говорил с Эгилем, пытался как-то поддержать его. Но он либо угрюмо отмалчивался, либо взрывался, как обиженный маленький мальчик, который считает себя взрослым и обижается, если кто-то этого не признает.
 Было странное ощущение, что внутри него, почти уже совершеннолетнего юноши, спрятался несчастный, покинутый всеми шестилетний ребенок.  Подозреваю, это из-за того, что жизнь изрядно потрепала его. Ведь на его долю еще в детстве выпало такое, что не всякий взрослый способен пережить. А это, как ни крути, не могло пройти бесследно.
Одно я успел понять: Эгиль считает, что Ингрид и Бьорн бросили и предали его. И что экономка - подлая и корыстная обманщица.
Надеюсь, он сможет преодолеть свою трагедию. И быть настоящим мужчиной и хорошим сыном своему отцу Бьорну.
И, возможно, мне все же удастся найти другого «эльфа», который сможет заменить нашего Эгиля..., и кто знает (а чем черт не шутит!), может быть с нашим многострадальным проектом еще не все кончено?
А пока... А пока я буду продолжать приезжать в Университетскую Клинику и балагурить у постели моего дорогого друга Бьорна аф Лунда, пока он не пробьется в этот мир сквозь скорлупу безразличия. За которую прячется его раненная душа.

4. Эгиль. Никому нельзя верить.
Бог, если ты есть, за что мне все это?! Что я такого натворил и когда я это успел натворить, что вся моя проклятая жизнь идет шиворот-навыворот?! Почему нельзя дать мне просто ЖИТЬ?! Неужели, это все потому, что я такой уродился?! Неужели, папа Фергюссон был прав?!
Но ведь было же, было... Ведь меня же любили таким. Мама Марта... Бабушка... Мама Ингрид...
Мама Ингрид! Почему все меня предают! И ты - тоже... Как ты могла! Ведь я только начал верить, что все настраивается, что у меня есть семья, где меня любят!..
Папа Бьорн...  тоже неизвестно, что с ним будет. Врач сказал, что необходимо время. Чтобы восстановиться, вернуться в мир. Сейчас папа отсутствует, выключен. Как я, когда не хочу, чтобы было больно...
Он-то выключился. А мне как жить! Как жить?! Я снова будто в приюте, только никто меня не бьет и не лишает еды. Но от этого совсем не легче.
В F5 к полетам не допускают. Все время торчу в ангарах, перебираю двигатели. Слава богу, хоть это мне осталось! Хоть немного легче.
В госпиталь к папе ходил нечасто, не могу видеть его таким беспомощным. Да и зачем? У папы Бьорна теперь есть эта толстая домом учительница! Чтоб ее!.. Кормит его, как маленького, с ложечки, смотреть противно! Лезет к нему, трогает его, проклятая жаба! Ну да, ведь мамы Ингрид больше нет...
После того, как эта тетка полезла к папе целоваться, я больше в больницу не хожу. Она думала, что никто не видит... А тут я как раз зашел в палату. Она обернулась так, словно я поймал ее на воровстве, а потом так мерзко улыбнулась, как будто даже рада, что я увидел. Как будто она победила! Да, она воровка! Она ворует папу у меня и мамы Ингрид!
Лучше уж вовсе этого всего не видеть!
Теперь я уже не знаю, что будет дальше. Пусть только папа вернется. Пусть встанет на ноги, а там видно будет. Очухается - поймет, что к чему! Он ведь большой, сильный, умный. Не мог он променять маму на эту...
Скорей бы разрешили летать! Я бы улетел прочь отсюда! Далеко-далеко! Чтобы все забыть... Чтобы никого не видеть, ни с кем не говорить, никому не верить... Чтобы больше никто не мог меня предать! Лучше уж быть совсем одному...
Но когда меня еще к полетам допустят... Да и угнать самолет - так себе идея. Найдут и накажут, а потом уже вообще не полетаешь...
Эх, если бы у меня был свой мотор!..

5. Профессор Лунд. Забытье.

Все время туман... Изредка удается сквозь него что-то увидеть, понять. Однажды ко мне пришла Ингрид. Она смотрела на меня с такой любовью... Она сказала: «Бьорн, дорогой, не спеши ко мне, тебе еще рано. Всему свой черед. Позаботься о нашем сыне.»
Сказала - и исчезла, будто ее никогда не было.
Я уже почти выбрался из своего туманного убежища, когда врач сказал мне, что у меня инфаркт. И что Ингрид больше нет. И я снова утонул в этом плотном тумане. Теперь я все видел и слышал, но все это существовало как бы параллельно, никак не пересекаясь с тем миром, в котором нахожусь я. В котором холодно и пусто. В котором меня мучит единственная мысль: «Пророчество сбывается.». Какое пророчество? Кто этот пророк? Надо вспомнить, надо обязательно вспомнить! Найти этого пророка и заставить его все вернуть! Вернуть Ингрид... Но нет ни сил, ни желания пробиваться сквозь туман в голове...
Часто рядом с моей кроватью что-то говорит какой-то человек. Постой-ка, это же Свенссон... Кто такой Свенссон? А впрочем, какая разница...
... Какой знакомый аромат... Это аромат Ингрид!.. Она рядом?..
Вот кто-то подносит к моим губам... Ложечку с какой-то жидкостью. Знакомый вкус. Незнакомый человек. Как будто, это женщина...
Как будто, я даже знал ее когда-то... Вспомнить... Зачем?..
Пророчество... Откуда оно взялось?
«... Вы найдете мать эльфа и получите ее согласие. Вы потеряете того, кого горячо любите и сделаете несчастным того, кто должен был сделать счастливым вас...»
Кто это сказал? Когда, где, ... зачем?..
«... Потеряете того...»
Боже! Ингрид больше нет! Ведь я люблю ее больше... Как больше ничего и никого никогда не любил!.. Зачем теперь жить...
Боже праведный, кто мне все это сказал?!
Карлица... В поезде... Как же давно это было...
Туман снова затягивает мое сознание. Безразличие. Апатия.
И только в голове - женский голос: «... сделаете несчастным того, кто должен был сделать счастливым вас...». О ком это она?
Кто-то целует мои губы... И снова ее аромат... Ингрид! Это ты!.. Нет, это совсем другие губы. Кто это?! Кто ты?
Снова мимо. Какая разница. Мимо меня. Это не здесь. Не в этом мире. В другом, где уже нет Ингрид...
Спать.
Просыпаюсь резко, как будто от толчка.
Карлица... Карлик... Эгиль!
У кровати сидит какая-то толстая женщина с высокой прической и накрашенным лицом.
Она радостно смотрит на меня и вскрикивает:
– О, мой дорогой, ты проснулся!
Что еще за ...?! Кто она такая?! Что за «дорогой»?!
– Вы кто? - спрашиваю недовольно - что вы тут...
– Бьорн, дорогой, ты что, не узнаешь меня? - сладким голосом перебивает меня женщина и продолжает, не давая мне опомниться. — Это же я, Брунхильда!
Какая, к черту, Брунхильда? Где мой Эгиль?
Брунхильда... Брунхильда... Что-то припоминаю...
Женщина смотрит на меня с таким елейным выражением крупного, с довольно красивыми чертами, лица, что я теряюсь в догадках.
Брунхильда... Брунхильда... В голове начинают проступать воспоминания. Пока еще очень нечеткие, как силуэты деревьев сквозь плотный утренний туман...
– Бьорн, дорогой, хочешь бульона? Давай, я тебя покормлю. - пропела эта дама и с готовностью взяла со столика маленькую кастрюльку. Очень знакомую кастрюльку...
Какого черта она тут со мной сюсюкает! И почему в палате аромат Ингрид?!
Постой-постой!..  Брунхильда... Ну конечно! Экономка! Ее нанимала Ингрид... Боже мой, Ингрид...
– Вот так, дорогой, вот так... Ложечку за ложечкой - и покушаешь бульончик. Твоя Хильда специально для тебя варила, с любовью... - услышал я грудной голос экономки и ощутил во рту ложку с вкусным куриным бульоном.   
– Послушайте, милейшая Брунхильда... - начал было я, проглотив порцию бульона (как же вкусно-то!), но во рту уже была следующая ложка, и эта пышная дама, все так же сладко улыбаясь, проворковала грудным контральто:
– Хильда, мой милый, для тебя всегда - твоя Хильда. Покушал — вот и ладно. А теперь моему Бьорну пора отдохнуть.
Какой голос... Да, пожалуй, пора отдохнуть... Вкусная еда совершенно обессилила меня. Глаза сами собой закрылись, и я провалился в сон.
Хильда?.. Хильда... Ингрид... Где Эгиль?..

6. Полковник Свенссон. Жизнь входит в обычное русло.
Прошло около полугода с того проклятого дня, когда нас покинула прекрасная Ингрид. Чертова инфлюэнца!
Доктор сказал, что Ингрид погубила ее работа. Она ведь работала в радиологической лаборатории много лет. Там ее иммунитет сильно пострадал. Поэтому она и не смогла бороться с болезнью, которая и здоровых-то выкашивает не хуже пулемета. Стоит только вспомнить «испанку» ...
Мой бедный друг Бьорн долго оправлялся от своего инфаркта. Сначала в больнице, потом - дома. Врачи запретили ему работать до полного выздоровления. Благодаря этому и моим стараниям, мое начальство, курирующее проект, дало нам еще немного времени. Ведь никто, кроме Профессора, не мог уже довести его до результата.
Все это время - и в госпитале, и после выписки домой - рядом с Бьорном была их экономка, фрекен Фальк. Ничего не скажешь, видная дама! Она так рьяно заботилась о Бьорне, что, надо отдать ей должное, в его выздоровлении есть львиная доля ее заслуги.
Никогда не подумал бы, что прислуга может быть так преданна. Если только не...
Да нет, не может быть! Бьорн никогда не пойдет на это, пустые хлопоты! Он так любил Ингрид! А эта могучая дама - даже не отдаленная ее копия. Абсолютно другого сорта женщина!
Но - Ингрид больше нет, а эта фрекен Фальк - всегда под боком. Она теперь живет в квартире Лундов (имеет право согласно условий контракта, как сказал мне Бьорн) ... А, как известно, правильная осада часто бывает эффективна там, где невозможен прямой штурм...
Ну, по крайней мере, Бьорн теперь всегда под присмотром, и я могу быть спокоен за его здоровье. А значит - все на благо проекта.
Вот только Эгиль, наш маленький Эгиль... Он-то, наверное, тяжелее всех перенес смерть Ингрид.
Оно и понятно, ведь с ней в его жизнь снова пришла материнская любовь... И снова - потеря...
Эгиль терпеть не может экономку. И это, похоже, взаимно. Поскольку места в казарме авиашколы Эгилю не дают, а Бьорн не хочет, чтобы мальчик жил на съемной квартире, тому приходится торчать в F5 до последнего вечернего автобуса, чтобы дома он мог только переночевать и как можно меньше общаться с экономкой.
Да и с Бьорном, похоже. Между ними как будто кошка пробежала с тех пор, как рядом с Бьорном обосновалась эта Фальк.
Не знаю, чем все это закончится. Время покажет.
Самое главное, чтобы Бьорн смог закончить проект. И сохранить свое здоровье, конечно. А Эгиль - привыкнет как-нибудь. Это - как приказ. Хочешь, не хочешь - исполняй!
 Все в конце концов ко всему привыкают...

7. Эгиль. Я бессилен.
Мамы нет уже семь месяцев. Понемногу боль притупилась и осталась где-то глубоко саднящим рубцом.
Вокруг папы вьется наша фрекен. Ежу понятно, что она намерена сделать. Не зря ведь она столько сил вложила в папу. Мне противно это признавать, но в том, что он вообще жив, немалая ее заслуга.
Но для меня это ничего не меняет! Кто угодно, только не она! Я-то знаю, что она из себя представляет. Она корыстная, подлая, жадная. И наглая. Если б она на самом деле папу любила, я бы еще хоть как-то смирился. Но я ведь понимаю, к чему идет дело, не маленький уже.
И папа, я думаю, не дурак, он ведь профессор. Но почему он тогда ей позволяет? Как можно променять такую женщину, как мама, на эту гусыню? Неужели он продался за ее бульон?!
При папе она строит мне глазки. Зато, когда он нас не видит, ее нутро лезет из нее, как навозная жижа из дырявой бочки.
И она еще при папе требует, чтобы я был с ней ласков! Может, ее еще и мамой называть?! Мамины духи она уже пользует вовсю!
Похоже, эта домомучительница здесь крепко обосновалась...
Я стараюсь как можно реже бывать дома. Приезжаю только переночевать. Эх, совсем бы ее не видеть!
Улететь бы отсюда!..
Судя по всему, папа сделал свой выбор. Эта грымза его окрутила и с каждым днем папа все больше свыкается с ней.
Как это говорится? Стерпится - слюбится? Не могу на это смотреть.
Думаю, папа все понимает. Я пытался поговорить с ним, но он - уже совсем не тот Бьорн аф Лунд, что был еще совсем недавно. Смерть мамы сломала его, и он потерял опору. На мои слова он отмалчивается или виновато разводит руками. Он становится жалким стариком, больно на это смотреть.
И поэтому я замолчал.
Все-таки взрослые... Они слабые, они предают, приспосабливаются... На них нельзя положиться, им нельзя верить.
Неужели и я таким стану?
Нет, не хочу взрослеть! Везет же Питеру Пэну...
Эх, улететь бы!..
Точно! Улететь! Я сегодня же вечером поговорю с папой. Пусть займется проектом, может, хоть это его как-то вернет к жизни... А я смогу улететь от всего этого шапито! И никогда в нем не участвовать.
Сегодня же поговорю.

8. Профессор Лунд. Жизнь после жизни.
Я снова живу дома. Я снова ощущаю ту огромную засасывающую пустоту, которая появляется на месте того, кого ты любил больше жизни.
После первой моей трагической потери у меня оставалась Ингрид. Да, тогда мы чуть не потеряли друг друга, но Бог судил иначе, и у нас появился Эгиль. И мы снова были счастливы...
Теперь Ингрид больше нет. И Эгиль меня совершенно забыл. Он целыми днями пропадает в своей авиашколе...И жизнь потеряла всякий смысл.
Хорошо, что рядом хотя бы есть Брунхильда...
Я плохо переношу одиночество... Особенно тогда, когда у меня нет великого дела...
Хильда... Хоть какое-то живое существо... Она заботится обо мне. Она фактически ведет хозяйство. Но... Вместо нее я вижу пустоту, заполняющую пространство и время, которые должна была занимать моя прекрасная Ингрид.
Брунхильда пытается заменить мне Ингрид. Но я-то знаю, что это невозможно. Если бы не было Брунхильды - была бы собака. Или кошка. Но, в конце концов, ведь собаку или кошку тоже можно любить...
Она вообразила, что сможет стать для меня чем-то большим, чем экономка. Она кормит меня вкусно и много, но этого недостаточно. Ингрид готовила довольно редко, ведь мы оба работали в Университете и питались, в-основном, там.
Но нам всегда было, о чем поговорить. И даже - о чем помолчать... У нас было нечто, что делало нас единым организмом даже тогда, когда мы потеряли Густава.
А Брунхильда - как инородное тело, которое невозможно извлечь, и с которым поэтому приходится мириться.
 А не вру ли я самому себе?
Сегодня ночью она сделала попытку залезть в мою постель... Это было до ужаса нелепо. После Ингрид ни одна женщина не может быть в моей постели. Но... Так ли это на самом деле... И как я поведу себя в следующий раз? Я не знаю! Время идет...
И похоже, что Эгиль все это чувствует и понимает. И настроен резко против Хильды.
Сегодня вечером, вернувшись из Юнгбюхеда, он отказался от ужина, который приготовила Хильда, и сказал мне, что нам надо поговорить.
– Сынок, конечно, пойдем в кабинет. - ответил я, чувствуя, что разговор предстоит серьезный. И даже очень важный. И скорее всего, неприятный.
Но все же, это был разговор, а не молчание, которое стояло стеной между нами в последнее время.
Эгиль плотно закрыл дверь кабинета. Пройдя вглубь, он встал передо мной и угрюмо посмотрел мне в глаза.
После долгого молчания он, наконец решился и проговорил надтреснутым голосом:
– Папа, я больше не могу здесь оставаться. Я не могу видеть, как эта... Эта женщина занимает место мамы. Ты же знаешь, что она из себя представляет! Я не могу быть здесь и видеть, как ты предаешь память мамы.
– Но Эгиль! Ты неправильно... - начал было я, ощутив боль в груди, но Эгиль не дал мне договорить:
– Папа, скажи мне честно, можешь ли ты немедленно уволить и прогнать эту женщину?
Могу ли я?.. Могу ли... Черт, кажется, Эгиль все же прав. Я не могу, и уже не только из-за контракта. Но мне надо ему что-то ответить.
– Эгиль, послушай...
– Папа, я так и думал. - горько сказал Эгиль. - Не прерывай меня, пожалуйста. Я все равно не буду здесь жить. Прошу тебя, исполни свое обещание!
– Какое обещание?.. Сынок, она же просто прислуга... Она никогда не станет для меня тем, кем была Ингрид!
– Папа! - голос его был серьезен и требовательные глаза его смотрели мне прямо в душу. - Ты обещал, что я буду летать!
Боже, вот это и случилось!.. Я на какое-то время как будто оглох, ослеп и онемел. я видел лишь карлицу и ее растерянного мужа, «Великолепного Нильса» в купе поезда. В голове моей звучал ее голос.  «...Сделаете несчастным того, кто должен был сделать счастливым вас. ...» Слова маленькой прорицательницы из поезда снова исполняются...
– Но Эгиль, ведь ты уже летаешь... - попытался я предотвратить надвигающуюся катастрофу.
– Нет, папа, нет, ты ведь понимаешь, о чем я! - Эгиль продолжал смотреть мне в глаза и у меня в груди что-то сильно сжалось от этого взгляда.
Да, я понимал. Я слишком хорошо понимал! Я уже давно ждал этого разговора и боялся его. «...Его несчастье – в его мечте. Не исполняйте ее. Хотя от вас это уже не зависит.» - так сказала карлица в поезде, и, похоже, она была совершенно права.
Я понял, что происходит то, что выше моих сил, то, что называют «судьбой» ...
Но... Мальчик ведь даже не представляет, что на самом деле значит «летать самому», и «иметь собственный двигатель» в своем теле. Откуда ему знать, чего ему будет стоить это его «летать, когда захочу и куда захочу» и «летать, как Питер Пэн» ... Господи, проклятый Питер Пэн! Мальчишка, не желающий взрослеть!..
Я расскажу ему все. Кто знает, вдруг здравый смысл все-таки возобладает...
И я рассказал. Все подробности. Все технические детали. Все возможные последствия для эльфа после того, как уже невозможно будет отыграть все назад.
Пока я говорил, мне самому стало страшно. Неужели я мог придумать и почти уже осуществить все это... Неужели мне придется сделать все это с моим мальчиком?!
Самое ужасное, что Эгиль станет прототипом. Больше никаким способом мы не сможем испытать «изделие», ведь у нас больше нет никого, кто мог бы попробовать полную версию «Эльфа». Поэтому никто не знает, что на самом деле будет с прототипом.
Разумеется, саму турбину мы сможем испытать на стенде, в аэродинамической трубе и все такое. Но вместе с биоэнергоустановкой вне живого организма это просто невозможно. Главное, чтобы все было так, как мы думаем. И чтобы Эгиль выдержал. Иначе я не смогу жить.

Эгиль слушал молча. Он не задал ни одного вопроса. Он как будто примерял костюм, который был сшит по его заказу, по его меркам, по его вкусу... Ни тени сомнения не было в его глазах. Только внимательная, вдумчивая, тщательная примерка...
Видимо, проект мы все-таки доведем до результата. И с этим я уже не могу ничего поделать...


Часть 5. Исполнение мечты.

1. Эгиль. Это - я.
... Из зеркальной глубины на меня смотрит нечто, чего я даже не могу определить словами.
Это толстое существо с круглым животом, коротенькими мускулистыми руками и ногами. На большой голове его копна жестких рыжих волос, напоминающая уже довольно заслуженную швабру, на животе - заживающие хирургические раны, выглядывающие из-под неплотно запахнутого серого больничного халата.
Под мышки его поддерживают два каких-то здоровенных человека в белых одеждах.
В глазах этого существа - ужас и непонимание. Судя по всему, оно так же, как и я, не может осознать то, что видит перед собой.
 - Ты кто? - говорим мы друг другу. Но ответа от этого урода я не получаю. И сам не отвечаю на его вопрос.
Чуть повернувшись боком к этому чучелу, я обнаруживаю нечто совершенно уже непонятное...
На спине у существа виден небольшой горб. А из него торчат... Два небольших ... пропеллера?..
Твою мать... Твою мать!
Неужели это я?!!
Нет... Не может быть! Зачем?!...
Как же хочется есть!
В глазах моих начинает стремительно темнеть, я вижу кружащиеся вокруг меня белые стены...
До боли знакомый голос кричит: «Осторожно, он падает!..».
Я теряю сознание, обвиснув на чьих-то заботливых сильных руках.

Снова придя в себя, я обнаруживаю свое тело висящим в полусидячем положении прямо в воздухе.... Странное чувство... Озираясь, обнаруживаю, что вишу на каких-то подвесах, закрепленных, очевидно, на потолке. Как будто на стропах парашюта...
Передо мной на стуле сидит крупный мужчина в белом халате ... Кто это? А я - кто? Не могу вспомнить... Кто я?! В голове - непроглядная пустота. Только в животе сосущая голодная боль.
– Господин профессор, он приходит в себя. - говорит женский голос.
Кто такой - профессор? Мой папа, профессор Лунд? Или кто? Я не знаю других профессоров...
– Хочу есть... - тихо произношу я незнакомым хриплым голосом.
– Сейчас, мой мальчик, сейчас! - произносит «профессор», и обращается к кому-то: - Срочно капельницу! Он голоден! Скорее!
В глазах его явственно читается сразу несколько чувств: радость, забота, любовь, вина, скорбь.
– Слава Богу, он очнулся! — это «профессор» говорит кому-то, кто находится по другую сторону от меня. - Свенссон, он очнулся!
В голосе его слышатся стоящие прямо у него в горле слезы.
– Профессор Лунд! Бьорн! Я верил в Вас! Вы все-таки сделали это! - прочувствованно отвечает голос, который принадлежит, очевидно, Свенссону.
Значит, я угадал. Это - мой папа! Значит, я - ...
– Надо предупредить персонал, чтобы его не подпускали пока к зеркалам. Такой стресс может ему навредить. - говорит папа.
Свенссон... Свенссон... Что-то очень знакомое... Свенссон.
– Теперь ему надо как-то прийти в себя... И вспомнить... - говорит голос папы. - Бедный мой Эгиль...
Точно! Я - Эгиль!.. Надо что-то вспомнить... Я вспомнил! Свенссон! Знакомое имя! Но кто он такой?..
Как же хочется есть!..
Я ощущаю укол в сгиб локтя. Наверное, это капельница, о которой говорил папа....
Я снова отключаюсь.

2. Полковник Свенссон. Снова в деле!

Бьорн все же решился на продолжение работ по «Эльфу».
И самое удивительное - прототипом станет именно Эгиль!
Не знаю, что там у них произошло. Но, думаю — это напрямую связано с трагическим уходом Ингрид и с фрекен экономкой. Очень уж явно она с каждым днем все сильнее врастала в жизнь Бьорна.
Невооруженным взглядом видно было, как не нравится это Эгилю. И я его прекрасно понимал. И любой бы его понял, зная его историю так, как знал ее я.
Но, как бы то ни было, все это пошло на пользу проекту.
Если я правильно понял объяснения Бьорна, теперь Эгилю предстояло принять в свое тело не только турбину, но и энергоустановку.
Понятно, что это - весьма ощутимый дополнительный вес, который придется таскать на себе (а вернее - в себе) не только по земле, но и по воздуху, в полете. А для этого необходимо хорошенько подготовиться.
И Эгиль готовился.
Изнурительные тренировки, витаминные и протеиновые добавки к пище, жесткий режим... Даже мне, вояке с немалым опытом, это показалось чрезмерным. Но - что поделаешь! Наука требует жертв. А национальная безопасность - тем более.
Эгиль сильно изменился как внешне, так и внутренне.
Теперь это был мускулистый карлик с мрачным взглядом, замкнутый и углубленный в собственные мысли. Иногда казалось, что он вообще живет в каком-то другом мире, а здесь существует лишь его телесная оболочка.
Поскольку Эгиль должен будет летать без помощи самолета и планера, ему необходимо было научиться владеть в воздухе собственным телом.
Кроме того, что ему разрешили парашютные прыжки с отягощением, адекватным его будущему оборудованию, он еще и тренировался в аэродинамической трубе. Теперь он в совершенстве владел собственным телом.
В-общем, к концу тренировочного цикла он был полностью готов стать тем «эльфом», которого мы должны были из него сделать.
Оставалось совершить последний шаг - сделать ему операции по интеграции в его тело оборудования...

3. Профессор Лунд. Мосты сожжены.
Пока я был между жизнью и смертью, время тянулось медленно, оно засасывало меня и заставляло захлебываться, как если бы я тонул в трясине. Один день был похож на все другие, как брат близнец. Я был в глубокой депрессии и не смог бы их различить, выделить хоть какие-то события кроме того, что рядом со мной всегда были Свенссон и Хильда.
Но с того момента, как Эгиль вынудил меня вернуться к проекту, время стремительно понеслось вскачь. Те полгода, в течение которых происходила подготовка Эгиля к его трансформации в «эльфа», пролетели, по моим ощущениям, как один миг.
Мы почти не общались. Эгиль никак не мог простить мне мои отношения с Хильдой. Да именно отношения, которые возникли между нами с тех пор, как Хильда выходила меня после инфаркта. Она теперь прочно вошла в мою жизнь и упорно пытается занять в ней место бедной Ингрид... Я никогда не представлял, что такое вообще возможно, но это оказалось именно так.
И Эгиль считал это предательством и откровенно избегал меня и Хильду.... Теперь все наше общение с ним ограничивалось только рабочими моментами. Только проектом.
Мы стали абсолютно чужими.
Я, кстати, с Хильдой теперь тоже виделся не часто, живя практически постоянно в лаборатории. Но каждый день я питался ее домашними обедами прямо в университете, и это было превосходно!
Что касается проекта, турбина, разработанная нашими инженерами, прекрасно показала себя в стендовых испытаниях. Это был очень компактный и весьма впечатляющий по мощности электродвигатель.
Энергомодуль вырабатывал электричество, вполне достаточное для развития необходимой подъемной силы и маневров.
Все эти наши научные результаты обнадеживали, но никто не мог бы сказать наверняка, как все это будет работать в прототипе. То есть - в Эгиле...
Когда я думал об этом, мне становилось не по себе. Но пути назад у нас уже не было, Эгиль упрямо шел навстречу своей мечте...
Одним словом, пророчество продолжало сбываться.

Настало время перейти к интеграции оборудования в тело Эгиля. Все мы - я, Свенссон, био-инженерная группа, медперсонал и все, кто работал вместе с нами над проектом - и ждали этого момента, и панически боялись его.
И только один Эгиль как будто стремился поскорее вырваться из прежней жизни в новую, которую никто из нас пока не мог себе и представить...
Я втайне от Свенссона пытался дать ему последнюю возможность передумать, предотвратить действия, последствия которых уже невозможно будет отменить, но все было бесполезно.
Мы начали последние приготовления к операциям, после которых Эгиль должен будет уже окончательно превратиться в «эльфа» ...
И вот день «Д», как его по-военному называл Свенссон, настал.
 
4. Полковник Свенссон. День «Д».
Часть клиники, где должны были проводиться операции для нашего проекта, была изолирована. У входа постоянно дежурили офицеры в белых халатах и масках, вход был возможен только для лиц, участвующих в проекте, всех же остальных, случайно приближавшихся к секретному объекту, вежливо отправляли восвояси. Официально в этом блоке проводилась дезинфекция в связи с госпитальной инфекцией.
Эгиля разместили в блоке за неделю до операции. Ему делали всякие анализы, уколы, капельницы, в общем, подготовка была такая, как если бы его собирались отправить штурмовать вершину Монблана во славу всего Шведского Королевства.
Рядом с ним в блоке постоянно находилось множество допущенных к проекту людей: младший и средний медперсонал, хирурги, инженеры и биологи из лаборатории Бьорна, сам Бьорн...
Бьорн был очень озабочен, на мои вопросы предпочитал отмалчиваться или просто убегал, ссылаясь на занятость.
В-общем, подготовка в ту неделю шла полным ходом.
И наконец, блок закрыли наглухо.
Началось.

Первый этап операции - вживление в брюшную полость биоэнергомодуля - длился семь часов. Судя по отчетам, все прошло в штатном режиме. Однако, Бьорн выглядел очень расстроенным. На мой вопрос, в чем дело, он молча отмахнулся и ушел обратно в блок.
Следующий этап по плану должен был пройти через месяц, когда организм Эгиля полностью адаптируется к модулю.

Весь этот месяц продолжалось восстановление и подготовка ко второй операции - вживлению турбины в позвоночник.
Операция предстояла сложная. Для того, чтобы турбина работала и не вырвала при этом позвоночник из тела «эльфа», позвоночник и ребра необходимо было дополнительно усилить дюралевыми пластинами. Соответственно, длительность операции и риск возрастали.
По долгу службы я постоянно находился рядом с закрытым блоком и контролировал охрану и снабжение.
Встречаясь со мной, Бьорн с каждым разом становился все мрачнее и мрачнее.
– Бьорн, в чем дело? - попытался я как-то раз выяснить причину этого беспокоящего меня факта. - Что с твоим настроением? Ведь мы наконец-то скоро доведем проект до результата.
– Ах, Альберт! Если бы ты знал... - На него жалко было смотреть. -  Если бы ты видел, что мы сделали с бедным мальчиком...
Бьорн горестно махнул рукой и, не глядя на меня, снова скрылся за дверями блока.
В моей душе начали просыпаться неприятные предчувствия.
Но, в конце концов, приказ есть приказ! Что за цивильные рассусоливания! Дело надо делать!
Успокоив себя кое-как такими рассуждениями, я вернулся к исполнению своих обязанностей.

После второй операции снова был восстановительный период, в ходе которого не только происходила адаптация организма Эгиля, но и производилась настройка оборудования, ставшего теперь частью его тела.
Первое знакомство Эгиля с новым собой чуть не закончилось трагически: «эльф», увидев собственное отражение, впал в состояние глубокой депрессии, из которой его выводили несколько месяцев.
Признаться, я и сам, увидев его впервые, оказался в состоянии глубокого шока, чего от себя никак не ожидал.  Меня, что называется, «накрыло», как накрывает артобстрел. Я впервые осознал свою собственную ответственность за все, что мы творим во исполнение приказа.
До сих пор я абсолютно не задумывался, что станет результатом нашего проекта. Я просто делал все, что мог, для исполнения своего служебного долга. Я искал идеи, занимался сопровождением, снабжением, мотивировал, стимулировал, иногда даже заставлял.
Жертвы, которые уже повлекла работа над проектом, были понятны и наглядны, это ведь были добровольцы, которые знали о рисках и шли на них из соображений патриотизма, тщеславия и собственной выгоды.
Я писал в Штаб отчеты, получал жалованье, служил Родине. И у меня не было ни времени, ни желания думать о возможных последствиях. Да и - зачем? Я ведь выполнял приказ...
Но теперь передо мной был не абстрактный отчет о проделанной успешной работе в интересах национальной безопасности.
Я увидел человека, которого я, именно я превратил в непонятно что, в монстра с пропеллерами на спине.
Еще несколько месяцев назад это был юноша, почти ребенок, с которым я был лично знаком, жизнь которого была, конечно, не сахар, но это все же была человеческая жизнь в человеческом, пусть и не самом красивом, теле.
Благодаря же моим стараниям, теперь он превратился в какой-то непонятный гибрид человека и механизма, который больше не сможет жить среди людей...
И вот, Бьорн пригласил меня на ужин к себе домой.

Уже после первых рюмок, которые мы оба осушили без всякого удовольствия, как будто второпях, Бьорн, странно глядя мне в глаза, кивком головы в сторону кабинета дал понять, что предстоит разговор.
Несмотря на протесты Хильды, как он теперь называл свою экономку (или кем там она ему теперь приходилась), мы встали из-за стола и молча направились в кабинет. Бьорн прихватил с собой бутылку «Сконе Аквавит» и две рюмочки.
Судя по тому, что закуски он с собой не взял, разговор предстоял непростой.
Плотно закрыв за собой двери кабинета, Бьорн налил в наши рюмки аквавит и, стоя, поднял свою рюмку, задумчиво посмотрел на нее, на меня, затем одним движением опрокинул рюмку в рот и медленно опустился в кресло.
Я проглотил содержимое моей рюмки и ждал, что будет дальше.
Некоторое время в кабинете висела тягостная пауза.
Потом, словно проснувшись, Бьорн посмотрел мне в глаза и проговорил:
– Альберт, что мы натворили...
Начало было многообещающее. Я молча продолжил ждать, что скажет Бьорн.
– Альберт, ты видел Эгиля? Господи, как теперь он будет... - Он не договорил, снова налил полную рюмку и одним махом ее осушил. Я еще никогда не видел, чтобы Бьорн пил вот так, часто и не закусывая.
– Бьорн, возьми себя в руки! - постарался я сказать как можно убедительнее, но у меня вряд ли это получилось. Я понимал, о чем он говорит. И был согласен с ним.
Мы снова помолчали. Каждый из нас понимал свою роль и ответственность в этом деле. И у обоих была совесть, которая теперь наверняка не даст нам спать по ночам спокойно...
– Бьорн, мы выполняли приказ. - решил я хоть как-то успокоить друга и себя самого. - И мы его выполнили! Мы сделали все, что возможно!
И сам удивился тому, как неубедительно это прозвучало.
Еще по рюмке мы приняли в свои мучимые совестью организмы. И снова помолчали.
 Затем Бьорн посмотрел на меня совершенно трезвыми глазами и спросил:
– Альберт, что теперь с ним будет?
Что я мог ему ответить... Что Эгиль теперь - собственность Национальной Обороны? Что вся его жизнь пройдет на авиабазе в закрытом от непосвященных блоке? Что если больше «эльфов» не настряпают, - а скорее всего, так и будет, - он проведет остаток жизни в полном одиночестве? Что никогда у него не будет семьи, друзей?
По глазам Бьорна я совершенно ясно прочитал, что никакие мои ответы не нужны. И без них все понятно.
– Альберт, мы должны, мы просто обязаны что-то сделать. -  со спокойной решимостью сказал, как будто отрезал, Бьорн. -  Ты мне поможешь?
И тогда я впервые задумался об отставке всерьез.

5. Эгиль. Я - эльф.
Теперь я понемногу привыкаю к своему новому обличью. И начинаю осваивать свое новое тело. Это непросто. Очень непросто.
Ночи мои проходят либо на животе, либо на боку. На животе неудобно, потому что сложно дышать, да и пусковая кнопка в районе пупка все время норовит запустить мою турбину. Пока я не научился ее изолировать мягкой подушкой, частенько просыпался от того, что поднимаюсь в воздухе над кроватью. Потолок в моем «ангаре» уже несколько раз ремонтировали. Хорошо, что мои пропеллеры крепкие. Иначе пришлось бы делать новые, а это - столько мороки...
На боку гораздо удобнее, однако с боку на бок переворачиваться - тот еще геморрой. Но - ничего, думаю, в итоге приспособлюсь.
Утром часто бываю невыспавшийся, ну, это вполне понятно при таком-то сне...
Постоянно хочется есть. Даже не есть, а жрать! Особенно после летных тренировок.
Единственное, ради чего стоило пойти на все это - полеты!
Это что-то необыкновенное! Такого кайфа я не испытывал в кабине биплана, и даже планера. Полет почти беззвучный, только мерное жужжание турбины где-то внутри меня... Маневренность - просто удивительная. Рулю движениями рук, ног, корпуса. Чувствую себя каким-то шмелем... Скорость регулирую поворотом пусковой кнопки, она же - реостат. Высоты достижимы вполне серьезные. Только не получается парить, как птице. А так хочется!
Кроме полетов каждый день тренируюсь - приседы с грузом, силовые для рук, шеи.
Кормят меня так, как, наверное, не кормят и взвод солдат. И все время - сладкое. Боюсь, мои любимые мясные фрикадельки с брусничным сиропом скоро мне опротивеют.
Но все уходит в меня, как в бездонную бочку. Я никогда не бываю сыт. Только сразу после еды - легкое чувство отсутствия голода. Потом - снова хочется есть. Потом - жрать.
В зеркало стараюсь смотреть пореже, все-таки пока еще помнится тот первый страх. Но уже как-то начинаю находить в новом себе приятные изменения: округлившийся животик, симпатичные соосные пропеллеры... Взгляд мой как-то смягчился, перестал быть таким мрачным. Может, потому что я совершенно не бываю дома и не вижу, как папа обнимает свою домомучительницу... Все, стоп!
Больше ни слова о них! Особенно в полете.
Тренировочные полеты показали, что сильные чувства отбирают слишком много подъемной силы у турбины. Инженер сказал, что это адреналин сжигает слишком много топлива непроизводительно, мимо турбины.
Поэтому я учусь владеть собой. Моя новая присказка: «Спокойствие, только спокойствие!» возникла сама собой однажды, когда я из-за расстройства от мыслей о папе во время полета вдруг начал резко терять высоту. Чуть не шмякнулся о землю. Почти запаниковал.
Но удалось собраться и взять себя в руки. И присказка, возникшая в голове от страха, помогла. Теперь часто ее повторяю, как только чувствую, что вот-вот занервничаю.
Пока непонятно, что будет дальше. Что со мной таким будут делать? Свенссон при встречах молчит об этом.
Он вообще почему-то чаще молчит. Редко смотрит мне в глаза. Как будто виноват в чем-то.
С папой видимся редко. Он иногда приходит посмотреть, как я летаю. Прячется, думает - я не вижу его. Смешно!
Все-таки он сделал, что обещал! И теперь я летаю. Не совсем так, как я себе это представлял, но точно не хуже.
Теперь бы улететь отсюда, от всех!.. А то чувствую себя подопытным кроликом. Туда не пойди, это не делай, сюда не смотри!
Скорее бы уже... Чтобы забыть все и всех! Не могу их всех видеть, особенно папу!.. Как он мог с этой теткой! После мамы... Как он мог!
Черт, опять! Спокойствие, только спокойствие! Дело-то житейское, у этих взрослых это - запросто... Срочно надо поесть чего-нибудь...
Срочно поесть!

6. Эгиль. Я - эльф. Продолжение.
Прошло еще два месяца. Теперь я точно знаю, для чего меня готовят. И меня это совсем не радует.
Вчера ко мне пришли сразу и Свенссон, и папа. Надо же! С чего бы это?
Они увели меня в какое-то помещение, в котором я еще не бывал. Свенссон сказал папе: «Не волнуйся, Бьорн, мои спецы все проверили. Ушей здесь нет».
Что за «уши»? У кого их нет?!
Но, как только они начали говорить, мне многое стало понятно.
Первым начал Свенссон.
– Эгиль, я не спрашиваю, как ты, как твои успехи, я все это знаю из отчетов, Бьорн, - он кивнул на папу, - Бьорн тоже в курсе всех твоих дел.
– Да, мальчик мой, - продолжил папа, и меня вдруг обдало теплой волной с головы до пят, - мы следим за твоими успехами, хоть и редко видимся с тобой.
Черт, не думал, что меня так заденут его слова! Ну, продолжайте, я слушаю.
Свенссон помолчал, потом продолжил, глядя мне прямо в глаза:
– Мы очень виноваты перед тобой. Ты ведь знаешь далеко не все о нашем проекте...
– Чего я не знаю? Что тут еще нужно знать? - спокойно спросил я. Спокойствие, только спокойствие!
Свенссон вздохнул, затем решился:
– Эгиль, теперь ты - оружие.
Что еще за оружие! Что он несет! Мной что, стены и потолки будут рушить?!
– Эгиль, выслушай меня спокойно, прошу тебя! - Свенссон, похоже, тоже нервничал, но ему удавалось держать себя в руках. Выучка!
– Эгиль, сынок, наш проект - разработка супер-оружия. Летающего человека, который сможет воевать с воздуха и с земли. - перехватил инициативу папа Бьорн.
– Да, ты теперь даже не солдат. Ты именно оружие! - снова вступил Свенссон. - И ты - собственность правительства...
Как это - собственность? Что значит - собственность! Я ведь - человек! Как я могу быть собственностью...
– Да, собственность. Как оружие, как целевой результат проекта. И не важно, человек ты или пулемет. - горько сказал Свенссон.
Да черта с два! Я - человек! ЧЕЛОВЕК! Я не буду чьей-то там собственностью!
– Нет, никакая я не собственность! Так не может быть, чтобы человек кому-то принадлежал. Рабство давно отменили, я читал! - крикнул я. Спокойствие! Я почувствовал, как слабость начала заполнять мое тело, как пустота заполняет сосуд, из которого откачивают воздух.
– Да, мы знаем, и хотим помочь! - почти крикнул в ответ папа. Это было неожиданно, я никогда не видел его таким. Только когда он нашел меня под ливнем. И... Когда умерла мама.
– Через месяц с небольшим будет приемка от Штаба Национальной Обороны, - сказал Свенссон, - до этого времени необходимо подготовить твой побег. Ты будешь свободен, Эгиль!
Да, я буду свободен! Но... Как же хочется есть...

7. Бьорн Лунд. Хватит!

Мой мальчик растет. Невооруженным взглядом я вижу две вещи.
Он взрослеет. И он отчаянно не хочет взрослеть.
Он понимает, что мир взрослых жесток и неправеден. И он не хочет в этот мир. Его протест по-детски наивен, это - бунт против нашей взрослой готовности предать ради выгоды, против того, как мы легко отказываемся от памяти, ответственности, любви... Потому, что в нем еще жив ребенок, у которого жестоко отняли детство.
После того, что мы с ним сделали, он не сможет жить среди нас, взрослых, и это уже совершенно ясно...
В его жизни взрослый мир сделал лишь разрушения. Он лишил его материнской заботы дважды. Он лишил его веры в добро и справедливость, и даже я, который любит его, участвовал в этом.
И этот мир сделал невозможной для него обычную человеческую жизнь еще тогда, когда именитые «ученые» и важные люди в правительстве решили, что расовая гигиена выше человеческой жизни. Выше права жить и быть счастливым.
И я не протестовал против этого. Более того, когда расовая гигиена набирала мощь в нашем «цивилизованном» мире, когда со страниц научных журналов, с высоких научных трибун и просто из газет мне говорили о том, что «общество страдает от бедности потому, что бедные плодятся, инвалиды требуют слишком больших затрат общества, не давая ему ничего взамен», что «генетика должна избавить нас, здоровых и красивых представителей нации от самого вида тех, кто является ошибкой природы и не достоин жизни», я молча соглашался с этим. Я просто продолжал жить и работать, любить, есть, спать... Как и практически все шведы.
Когда в Германии истребляли евреев и цыган, мы ужасались этому, но считали, что это - внутреннее дело немцев. И в это самое время здесь, в Швеции, делалось почти то же самое. Разве что, не было узаконенного холокоста  и газовых камер. А просто кого-то отнимали у матери и отправляли в приют, подальше от глаз добропорядочного общества, кому-то запрещали заводить семью, кому-то не позволяли рожать детей и быть счастливым полноценным человеком, а кому-то не давали родиться.
И все это прикрывалось интересами нации, а на деле было оружием против нее, уздой, которая помогала управлять людьми, разделив их на удобных, а значит - достойных жить, и неудобных, не имеющих права на жизнь.
И мы все позволили сделать Эгиля тем, чем он стал. И еще многих, очень многих детей. И многим людям, возможно - лучшим людям, мы все вместе не позволили даже родиться. Просто промолчав и продолжив есть, спать, любить...
И это именно я придумал «эльфа» просто из-за гордыни и научного «зуда», жажды создать нечто особенное и, вероятно, ощутить себя в какой-то мере равным Богу.
И слава Господу, что он дал мне возможность наконец-то увидеть и осознать все это и понять мою персональную ответственность за эти преступления моей нации, послав мне Эгиля.
И теперь я больше не могу и не буду бездействовать.
Я сделаю то, что должен сделать, чего бы мне это ни стоило. И мой друг Альберт Свенссон поможет мне в этом.

8. Эгиль. Побег.
На календаре - Рождественский Сочельник, 24 декабря 1949 года.
Я лечу, рассекая головой бодрящий морозный ночной воздух. Далеко позади и где-то внизу остались мой гостеприимный ангар с ободранными моими пропеллерами потолком и стенами, заснеженный аэродром базы Юнгбюхед с его учебными самолетами и планерами, с казармами и классами, подарившими мне столько волшебных открытий.
Надо мной в черно-синем куполе неба были пробиты многочисленные яркие дырочки звезд. Луна ярко освещала белую от снега землю.
Прямо по курсу приближались праздничные огни Лунда. Люди, наверное, сидели всей семьей за праздничным столом и ели вкусную еду. Они были вместе, им было тепло и хорошо друг с другом. Везет вам, счастливчики!
Все дальше улетал я от прежней своей жизни, в которой было все, что угодно, кроме детства. Было унижение, боль, предательство. Были потери. Детства не было. Не было и Рождества кроме почти стершихся из памяти обрывков воспоминаний доприютских времен...
Ничего, лучше поздно, чем никогда! Теперь я свободен! Я буду жить так, как сам захочу, там, где захочу. Захочу - в небо улечу, захочу - обратно прилечу!  А захочу - отпраздную Рождество сам с собой!
Я теперь никому ничего не должен.
Сзади, на спине мерно жужжала моя турбина. Лететь было легко, несмотря на тяжелый объемистый рюкзак, висящий на моей груди, как запасной парашют. В нем - то, что для меня собрал папа: плоский карманный фонарик с дополнительными батарейками 4.5 вольт, запасная лампочка к нему; много хлеба, шоколада, банки мясных консервов, фрикадельки, спички, спиртовка с запасом спирта, словом, топливо для моей турбины и все необходимое для его приготовления. Среди всего этого великолепия был и маленький термос с рождественским глётом, который положил туда Юльтомтен  - все-таки сочельник... Плюс теплое нательное белье и.… конечно же, моя любимая книга!
Это была книга бедного маленького Густава...
Папа рассказал мне о нем, и я понял, каким я был дураком, когда устроил всю эту бучу. И как больно я сделал ему и маме. Прости меня, братишка, которого я никогда не знал. Наверное, мы были бы хорошими друзьями!
Мама... Как жаль, что все так получилось. Как жаль!.. Мы так мало успели побыть вместе, так мало я узнал тебя. Прости меня, мама!

Так, надо определиться на местности.
Лунд остался далеко позади
Привязка маршрута к автодорогам и железной дороге сильно упрощает ориентирование. Карту я выучил наизусть. Глаза мои уже привыкли к темноте и позволяют вполне сносно ориентироваться.
Высота полета - около тридцати метров. Радиолокационных станций можно не бояться, я слишком мал и лечу слишком низко, чтобы они могли меня засечь. Вообще, в Сконе, судя по карте Свенссона, их до смешного мало.
При подготовке моего побега Свенссон очень сильно помог нам информацией. Он составил маршруты и обозначил все станции слежения по пути моего следования. Поэтому я прекрасно ориентировался на маршруте и мог лететь совершенно спокойно.
Когда комиссия Штаба Национальной Обороны уже вот-вот, буквально через какие-нибудь две недели, должна была прибыть в Юнгбюхед для приемки прототипа «Эльфа», то есть меня, мы решили больше не тянуть время и не рисковать. Ведь прямо перед приемкой и сразу после нее побег мог стать невозможен: охрану бы усилили, а то и вовсе вывезли бы меня в какой-нибудь секретный склад. И тогда - все, пиши-пропало...
Поэтому ближе к вечеру рождественского сочельника ко мне в ангар заявились Свенссон и его техники, якобы для последних настроек и испытаний, охрану ангара отпустили на праздничный ужин благодаря полномочиям Свенссона. На авиабазе оставалась только охрана внешнего периметра, да редкие наряды, совершавшие периодические обходы.
 Спецы Свенссона очень тщательно меня осмотрели, провели турбине обслуживание, всю силовую установку перепроверили приборами и донастроили. Теперь я мог спокойно отважиться на длительный перелет.
Оказалось, что турбина имеет бесшумный режим полета, что было очень кстати. А еще она могла имитировать тарахтение биплана, чтобы в случае необходимости ввести в заблуждение наблюдателей.
После всех необходимых процедур я основательно заправился плотным ужином: мясные фрикадельки, каша, хлеб, много брусничного джема, чай, и еще всякой вкусной калорийной мелочи понемногу. Получился почти настоящий рождественский ужин...
Прощание было недолгим, но очень грустным. Папа, пряча глаза, неловко обнял меня и сказал очень тихо: «Эгиль, мой мальчик, возможно, ты когда-нибудь еще навестишь меня... Прости, если я что-то сделал не так или обидел тебя чем-нибудь. Будь свободен и счастлив. Лети, мой сын!». И, спохватившись, добавил: «С наступающим Рождеством, сынок!».
А Свенссон крепко пожал мне руку и похлопал по плечу. Старый солдафон! Как же я тебя полюбил! Авось еще встретимся!
«Друзья, позвольте фото на память» - попросил Свенссон.
Мы с папой встали рядом, и полковник щелкнул своей «Лейкой», потом еще и еще...
Я прекрасно понимал, что карьера Свенссона с моим побегом сразу и закончится. И, возможно, не только отставкой. Возможно даже, его ждет трибунал... Немалая цена за мою свободу...
Ну, нам остается только надеяться. Что все это не напрасно, и что все обойдутся малой кровью. Пути назад все равно уже нет.
Меня очень тщательно подготовили к долгому зимнему перелету.
Одежда была специально сшита на меня, она должна была защитить меня от холода и ветра, и в то же время не должна была мешать полету: вязаная водолазка на манер тех, что носят северные подводники; теплая ветрозащитная куртка, послойно застегивающаяся на боку зипперами, с вырезом под ось винтов на спине; плотные и очень теплые штаны-гольфы; легкие кожаные зимние полусапоги с рифленой подошвой от скольжения. Довершали мой наряд теплый кожаный шлем, летные очки, теплая маска для лица и кожаные зимние перчатки с утеплением.
Плотно упакованный рюкзак уже был готов к отлету. Свенссон, покряхтывая, приподнял его и нацепил мне на грудь, туго затянув ремни. Его тяжесть немного прижала меня к полу.
«Пора.» - сказал он, и папа в последний раз обнял меня.
Я вышел из своего ангара и отошел на неосвещенную территорию позади него. Под ногами весело поскрипывал снег, на котором я оставлял свои следы.
Папа и Свенссон вышли следом и остановились так, чтобы видеть меня, не привлекая ненужного внимания.
В последний раз я оглянулся на провожающих, потом занялся делом: выбрал «взлетную полосу» - ровный участок земли; оценил: ветра нет, снегопада нет. Затем принял стартовую позицию - ноги немного согнуты в коленях, торс слегка наклонен вперед, голова чуть вжата в плечи.
Да, теперь - точно все. Я готов. Вперед!
И я нажал пусковую кнопку на животе...
В ушах моих возникло негромкое жужжание. Турбина запустилась.
Ощутив легкую вибрацию в теле и мощную подъемную силу винтов, я сделал несколько ускоряющихся шагов, слегка оттолкнулся от земли и почувствовал легкость во всем теле. Поворотом кнопки добавил мощности турбине, и с нарастающей скоростью выйдя на расчетную высоту, я лег на курс.

На Карлскруну!
Я должен повидать маму Марту. В последний раз.

9. Фру Марта Фергюссон. Встреча.

Рождественское утро выдалось морозным и безветренным. Светало по-зимнему поздно. Последние звезды подмигивали с темно-синего неба.
Я стояла у окна и бездумно смотрела в никуда...

В сочельник я, как уже много лет подряд, сидела за праздничным столом в компании моей матушки.
Она сильно постарела, но все так же бодрилась, как когда-то.
С тех пор, как я в последний раз видела Эгиля в Лунде, мы с мамой договорились не вспоминать о нем, чтобы не причинять друг другу ненужной боли.
Но вчера, не знаю, почему, разговор вдруг сам собой зашел о тех временах, когда мы все еще были семьей. И, конечно же, не обошлось без Эгиля...
Как-то незаметно стали вспоминать, какой он был забавный мальчишка, как любил мамины плюшки, как она его обнимала. А он громко смеялся от радости...
Конечно, вспомнили и о том, как его навсегда увозили от нас в приют, как мы обе умоляли, ругались, угрожали, плакали, но все было бесполезно... Таков закон, сказали нам тогда...
Выпили немного дешевого красного вина за его здоровье.

Мы с мамой разошлись из-за стола довольно поздно, около десяти часов вечера. За окном моей маленькой гостиной уже давно было совсем темно. Только яркая луна заглядывала в комнату с черного неба, усыпанного зимними звездами...
Помолившись, я легла спать. Ночь пролетела, как один миг. Не помню, снилось ли мне что-то или нет, но после вчерашнего разговора за столом осталось странное чувство. Как будто впереди меня ожидало какое-то очень важное событие...

... Я стояла у окна и просто ждала чего-то. Мыслей в голове не было. Только тишина ожидания...
Вдруг напротив окна возник какой-то силуэт. Как будто крупный жук медленно, крадучись приближался, чуть покачиваясь в воздухе.
Шмель? Зимой? Я протерла глаза. Шмель исчез.
Привидится же такое! Господи, твоя воля!
Я перевела дыхание и медленно отвернулась от окна. Прошла вглубь гостиной и присела на краешек стула за стол...
Осторожно подняла глаза на окно...
Из-за стекла на меня смотрело странное существо с большими стеклянными глазами, прижавшее свои пятипалые передние лапки к стеклу... На спине его угадывался горб, на котором вибрировали прозрачные крылышки... Очень странный и очень крупный шмель...
Я была на грани помешательства.
Внезапно существо правой лапкой стянуло с мордочки ... свои глаза, которые оказались стеклянными очками, какие бывают у пилотов...
Боже мой! Я сразу узнала это лицо, хотя его нижняя половина была скрыта какой-то маской. Я узнала эти глаза, хоть и старалась изо всех сил забыть их навсегда...
За окном в воздухе висел... мой Эгиль!
От его дыхания стекло стало запотевать...
Его губы как будто беззвучно говорили «мама» ...
Перед моими глазами все поплыло, завертелось все быстрее и быстрее. Затем стало темно и тихо.

Очнулась я на полу. Голова гудела, затылок болел. Осторожно ощупав его пальцами, я наткнулась на солидного размера шишку. Нога была неловко подвернута, вторая, очевидно, зацепилась за ножку стола во время падения. В руках была скомкана скатерть, которая прежде покрывала стол, а теперь лежала на моих ногах смятым полотнищем...
Встав из-под стола, я доковыляла до окна и с опаской выглянула в него.
Было уже довольно светло. Небо подсвечивалось первыми лучами восходящего солнца.
За окном ничего и никого не было. Ни на земле, ни в небе...
Я не смогла объяснить себе, что же случилось. Не мог же, в самом деле, Эгиль болтаться в воздухе за окном второго этажа в холодную зимнюю ночь...
Наверное, это было видение, навеянное нашим с матушкой разговором за рождественским столом...
Да, наверное, так и есть. Но почему тогда так ноет сердце...
Утро вступало в свои права. Воспоминание о видении постепенно развеялось солнечными лучами и исчезло.
Наступил день Рождества.
Надо жить дальше.

10. Эгиль. Прочь!

Когда я увидел, как мама, узнав меня, упала в обморок, я все понял.
Теперь я, даже если захочу, не смогу жить на виду у людей. Если уж мама... Что говорить о других, кто даже не знает меня!
Скорее прочь отсюда! Спрятаться так, чтобы никто не мог меня видеть!
Но как тогда жить? Припасы мои быстро закончатся, и что тогда? Сдаваться на склад Национальной Обороны? Но тогда зачем все это было? Ради чего так рисковали Свенссон и папа?
И, наконец, зачем я вообще позволил сделать с собой все это?!
Спокойствие... Только спокойствие! Надо беречь горючее, оно теперь для меня важнее всего.
Надо спрятаться в какой-нибудь деревне... Может, удастся сойти за эльфа. Вот ведь, а? Я же теперь и есть эльф!
Я сидел на крыше прямо над мамиными окнами и думал, думал...
Солнце уже взошло и снежинки на крыше сверкали, как какие-то диковинные драгоценности, какие я видел только в книжках.
Но они не радовали меня. Наоборот, я начал ощущать холод. И голод...
Конечно! Необходимо перекусить, а потом - лететь.
Я спрятался за дымовую трубу от непрошенных взглядов. Хотя кто здесь мог бы увидеть меня? Только я сам...
Я поскорее снял рюкзак и первым делом достал из него термос с глёгом. Да, это именно то, что мне сейчас необходимо!
Ароматный пар вырвался наружу, как только я открыл термос. Как же это вкусно!
Поскорее налив пряную жидкость в колпачок термоса, я закрыл горлышко пробкой, чтобы глёгг  не остыл на холоде. Потом, с наслаждением втягивая носом аромат, я приложился губами к колпачку и осторожно, приятно обжигая рот, мелкими глотками выпил его содержимое. Тепло потекло по моему телу...
Теперь надо разогреть еду. Из рюкзака были извлечены на свет спиртовка и фрикадельки в маленьком алюминиевом контейнере. Спасибо, папа, мой волшебный Юльтомтен, за эти чудесные дары!
Фрикадельки быстро согрелись на пламени спиртовки. И еще быстрее были уплетены мною с огромным удовольствием вместе с брусничным джемом. Это было просто какое-то рождественское волшебство!
Еда согрела меня и мне сильно захотелось спать. Добравшись до входа на чердак, я завалился в него и, устроившись как мог поуютней среди старого хлама, заснул.

Проснулся я в темноте. Выглянув наружу, я увидел поздние зимние сумерки. Надо было определяться с маршрутом.
Вернувшись на чердак, я достал из рюкзака карту, компас и фонарик. Тускловатый желтый круг света выхватил из темноты кусок карты.
Еще в Юнгбюхеде Свенссон, когда обсуждался маршрут моего побега, предложил Стокгольм. Там легко затеряться среди крыш домов, особенно в каком-нибудь старом районе вроде Васастана или Сьёдермальма, к тому же там много всяких пекарен и мелких кафе, а значит - всегда можно, проявив известную ловкость, найти себе горючего.
Если вдуматься, это действительно было самое подходящее место для меня. Я внимательно рассмотрел карту и принял решение: Стокгольм!
Двигаться будем на перекладных, так сэкономим топливо, ведь на зимнем морозце оно сгорает гораздо быстрее, чем летом. Да и меньше вероятности столкнуться с кем-нибудь, если, к примеру, едешь на крыше поезда или в кузове какого-нибудь грузовика. И от погоды не так сильно зависишь, а то лететь при в снегопад, наверно, очень неудобно - плохая видимость и неизвестно, как поведут себя пропеллеры, я ведь еще ни разу не летал при снегопаде...
На карте маршрут выглядел так: Карлскруна —железнодорожная станция на окраине города — поезд до Эммабуды — грузовик через Смоланд в сторону Линчёпинга — поезд через Норрчёпинг и Нючёпинг - Стокгольм. А уж в Стокгольме - как-нибудь разберемся. Дело-то житейское!
Конечно, в таком плане была немалая доля всяких случайностей: грузовик, например. Но я очень надеялся на то, что мне, в конце-то концов, должно же повезти!
А в голове моей все тлела мысль про какую-нибудь старенькую бабушку на глухом хуторе... Плюшки, варенье... Какой-нибудь сарай с сеном, как у тех фермеров, на кого мы работали всем приютом...
И никого вокруг...
Ладно, размечтался, винтокрылый! Давай, подзаправься перед полетом - и в путь! Нельзя терять времени!

11. Свенссон. Последствия.

Сразу после Рождества обнаружилось, что «эльф» с базы исчез.
Начальник базы провел быстрое и весьма эффективное расследование, в результате которого стало ясно, что последними, кто видел «эльфа», были я и профессор Лунд.
На беседе я не стал запираться и сказал, что, как куратор проекта со стороны Штаба Национальной Обороны, беру всю ответственность за пропажу прототипа на себя.
Для меня все было кончено, и я это прекрасно понимал еще тогда, когда впервые прозвучала мысль о побеге.
Теперь неясной оставалась лишь окончательная «цена вопроса».
Но, как бы то ни было, теперь я должен был запустить бюрократическую машину моего военного ведомства на уничтожение меня как штатной единицы.
Для этого я написал рапорт об отставке и подал его Командующему.
Далее все должно было протекать автоматически, по давным-давно установленному ритуалу.
Командующий вызвал меня в кабинет.
Войдя, я доложил по уставу о своем прибытии. Никаких особых эмоций я уже не испытывал: дело было сделано, и я знал, на что шел, и что будет дальше.
 Эренсверд долго молча смотрел на меня, стоящего перед его внушительным рабочим столом.
Я видел, что даже его хваленое хладнокровие и выучка офицера старой школы не могут скрыть чувств, которые боролись в нем.
Досада, злость, непонимание, необходимость исполнить долг — все это так ясно читалось на его обычно непроницаемом лице...
Пауза затягивалась.
Наконец Эренсверд устало сделал мне знак сесть.
Присев на край стула, я замер. Давай, бей, мой старый командир!
– Альберт, ты знаешь, что я должен сделать. - проговорил он негромко бесцветным голосом.
– Так точно, Ваше Превосходительство! - ответил я спокойно.
– Альберт, я сейчас говорю с тобой не как твой командир и не как Командующий. - он смотрел мне прямо в глаза, и взгляд его был печален. - Я говорю с тобой как твой боевой товарищ.
– Почту за честь! - сказал я в ответ.
– Объясни мне, что произошло. Я не могу понять. Ведь я знаю, что приказ для тебя - превыше всего. Что благо Родины — это твой священный долг и наивысшая ценность. - он встал и навис над столом. - Так попытайся объяснить мне, какого дьявола ты сделал то, что сделал! Я хочу понять!
Я сомневался. Как объяснить ему, что ради исполнения приказа я изуродовал ни в чем не повинного ребенка, и при этом проект был сразу обречен на устаревание и неэффективность? Как рассказать, что мы в угоду большой политики разрушили несколько судеб и отняли несколько жизней, даже отдаленно не представляя себе конечного результата? И когда мы увидели этот результат, оказалось, что все это не имело никакого смысла для той задачи, которую перед нами ставили...
И вдруг мне пришла в голову мысль. Я молча встал и передал Командующему стопку фотографий. Не знаю, зачем, но я теперь всегда носил их с собой.
На одних были счастливые Ингрид, Бьорн и Эгиль. Я снимал их в самые лучшие их моменты, когда была такая возможность.
На других были Бьорн и Эгиль после рождественского ужина, перед побегом. Лица обоих были угрюмы и напряжены.
Вот на снимке - Эгиль в профиль, вот его круглый живот и горб с парой пропеллеров.
Эренсверд непонимающе посмотрел на меня. И я решился.
– Сначала этого ребенка отняли у матери, потому что он - не такой, как все. Потом его мучили и унижали в приюте, где хуже, чем в тюрьме, много лет. Потом мы дали ему надежду. Потом он был счастлив. - Я сглотнул тяжелый ком, стоявший в горле. - А потом мы сделали из него чудовище, потому что я хотел любой ценой выполнить приказ, а профессор - из научной гордыни хотел совершить невозможное. И мы отняли у ребенка возможность жить среди людей. И я больше не хочу участвовать в этом!
Мой командир напряженно рассматривал рассыпанные на столе фото и молчал.
Я был готов ко всему - к трибуналу, к суду офицерской чести... Ведь столько времени и средств улетело в никуда...
Я хотел как можно скорее покончить со всем этим, потому что теперь я стал совсем другим человеком. И смотрел на благо Родины совсем иными глазами. Разве можно делать несчастными людей ради чего бы то ни было?! И я теперь больше не хотел платить чужими судьбами за исполнение приказа и большие политические игры. Я устал. Командир, вызывай патруль!
 Эренсверд поднял на меня глаза. Кажется, он понял.
Он встал, одернул мундир и выпрямил спину. Я понял, что лирика кончилась, и теперь передо мной - Командующий Штабом Национальной Обороны.
– Полковник Свенссон. Я принимаю ваше прошение об отставке по вашему собственному желанию. - чеканно произнес он и продолжил. - Моим личным приказом вы увольняетесь из Шведских Королевских вооруженных сил с сохранением всех наград и назначением пенсионного содержания согласно срока службы и звания. Считал за честь служить с вами. Всего наилучшего!
Это было невозможно, но это - было! Наверное, в нем еще жив был обыкновенный человек, которого не смогла перемолоть военная дисциплина, и который проснулся и сделал то, что было в его силах.
Командир, я тебя не забуду!

Бьорн также подал в отставку. Он ушел на пенсию, унося с собой тайну «Эльфа». Изобретения, сделанные им в ходе проекта, забылись под грудой бумаги, а сам Бьорн больше не хотел заниматься наукой. Слава Богу, его профессорская пенсия позволяла уйти от дел насовсем.
Хильда, как только все это произошло, спешно покинула его, прихватив с собой, очевидно, на память, драгоценности и платья прекрасной Ингрид, а также кое-что из вещей самого Бьорна.
В полицию Бьорн заявлять не стал, так как не хотел стать посмешищем среди бывших коллег. Эта аферистка исчезла из нашей жизни навсегда, оставив после себя недоумение и легкую горечь.  И ничего более.
Ведь Бьорн никогда не сравнивал ее с Ингрид и не ставил ее на место своей прекрасной белокурой жены, так трагически покинувшей этот мир.

Надо сказать, вся эта история с «Эльфом» очень изменила нас. Она дала нам увидеть со стороны себя и плоды своих амбиций. И это было не самое приятное зрелище.
Спасибо Господу, что он помог нам осознать и принять простую истину: что бы ты ни делал, к чему бы ни стремился - оставайся человеком и соразмеряй цену, которую собираешься заплатить за то, к чему стремишься, чтобы потом не было мучительно больно и стыдно за свой успех.

Теперь я переехал из Стокгольма в Лунд, поближе к своему доброму другу, и мы частенько вечерком встречаемся по-стариковски за стаканчиком глёга в каком-нибудь уютном кафе, или у него, или у меня дома. У нас теперь много времени для этого. Мы всегда вместе празднуем любые праздники и каждый год встречаем Рождество, потому что нам всегда есть о чем поговорить. И кого вспомнить.
А жизнь идет дальше, все быстрее и размашистее шагая в будущее.
Вот уже и F5 перешла на реактивные самолеты, и вся королевская воздушная флотилия переходит на них. Армия вообще модернизируется очень быстро. Промышленность растет настолько быстро, страна меняется с такой скоростью, что люди за ней не поспевают и, потеряв чувство защищенности, особенно те, кто пострадал от расовой гигиены, все чаще от безысходности сводят счеты с жизнью...
В большом мире происходят разные события, хорошие и не очень, но нас это уже не особенно волнует. Теперь это уже забота молодых.
Мы остались в том трудном и прекрасном времени, когда мы сами еще были сильными и молодыми, и когда маленький человечек соединил и изменил наши судьбы навсегда.


Часть 5. Эгиль-томте , невидимый эльф.

1. Анне-Лисе. Мой таинственный томте.
Да, давненько не приезжали дети... Забыли меня совсем. Да и правда: кому нужна выжившая из ума старуха, которая не хочет уезжать со своего старого хутора... А куда ж я поеду? В этот их город? Да была я там как-то, давным-давно... Еще молодицей была, меня тогда мой Торвальд, женишок мой, значит, возил... Ах, какой же он был красавчик! Там, в городе-то, на него все красавицы городские, значит, оборачивались. А он на них - никакого внимания! Он меня любил... Дело-то было на ярмарке... Он мне всё вкусности покупал да всякие подарочки...
Ой, что это за чудеса?.. Дрова поколоты... Ну все, старая, совсем ты ум теряешь! сама, поди, поколола, да забыла... Только как-то странно я их поколола... И колун в полене оставила...
Так вот, значит... Красавчик он был - глаз не оторвать! Статный, сам белокурый, плечи - широкие... Сильный - страсть! Бывало, хвать меня в охапку, поднимет высоко-высоко... Как же было сладко! А поцелует... Про все на свете забудешь.
Ну вот, опять я позабыла, как козе сенца задала... А зачем я ей хлеба-то накрошила? Ой, что ж это делается!
 А когда я снег разгребла? А чем это я дорожку-то посыпала? Мукой?? Зачем?! Убей меня Тор  своим Мьёльниром , не вспомню!
Что-то я слишком многое забывать стала... А молодость-то не забывается... Помнится.
А дети совсем не приезжают. Внуков не везут. Одна я совсем осталась... Да ладно, что ж теперь. Пойду в сарай, гляну, что там да как... Эх, Торвальд, Торвальд... Понесла тебя нелегкая пьяным на рыбалку, старый ты греховодник!.. И вот как я теперь без тебя? Привез рыбки, ден гамла кнулла ?! Забрала тебя Хель ...
О, в сарае порядок, только когда же это я все сделала? А зачем я веник на стену повесила? Да что же это... А мука известью пахнет... Да это и есть известь! А где ж мука-то, а? Да вот она, вместо извести стоит. Ох, Один  всемогущий, да что ж я натворила!
Нет, надо мне поспать, похоже. Вот встану - и наведу настоящий порядок! Памяти-то совсем не стало... А посплю, в голове все и уляжется как надо... Эйр , исцели мой рассудок, а то я так и дом спалить могу...

2. Эгиль. На хуторе.
... Вот уже второй месяц я живу на хуторе. Сплю на сеновале, зарывшись в душистое, шуршащее сено. Потом, правда, приходится обметать винты, чтобы не испортить, но я в конце концов приспособился и решил эту проблему, надевая на них чехол, который соорудил из мешковины, найденной здесь же.
Зато теперь можно спать как угодно - и на животе, и на спине. И на боках можно. И даже спокойно переворачиваться с боку на бок.
 
Я теперь - томте. Добрый эльф, значит.
Это так меня называет старушка Анне-Лисе. Милая старушка... Она всерьез верит, что это домовой колет для нее дрова, таскает воду из колодца, расчищает от снега двор, чистит от нагара печную трубу. И много чего еще...
Поначалу я, городской карлик, который никогда не жил в деревне, изрядно напортачил. Посыпал двор мукой вместо золы, кормил козу хлебом, да много, чего еще...
Я же не знал, что паук - важный для бабули полезный участник хозяйства, поэтому вымел подчистую паутину из сарая.
Да, много чего я натворил, пока стал понимать, что нужно делать, а что - нет.
Но Анне-Лисе оказалась чудесной старушкой. Что бы я ни натворил, она попричитает, поохает, потом решит, что по старости забыла, как сама это все сделала. А потом, поняв, что это ей помогает томте, стала как бы сама с собой вслух рассуждать: дескать, вот, надо было так, а она, голова садовая, сделала наоборот. И стала благодарить своего нового домашнего помощника всякими вкусностями - кашей, хлебом, печеньками, вареньем и всякой другой снедью.
И мне больше не пришлось таскать еду без ее ведома, что мне было очень неприятно делать...
Теперь я зарабатывал свою еду и расплачивался за теплый кров сполна.
А началось все тогда, когда из Карлскруны я отправился в Стокгольм.
 Чтобы не слишком рисковать - все-таки зима, холод - я решил сэкономить силы и топливо, и добирался так: от Карлскруны на крыше поезда до Эммабуды. Промерз - жуть! В Эммабуде соскочил, и решил на какой-нибудь кузов присесть, чтобы случайно не попасться кому не надо на глаза.
Гляжу - грузовик, рядом никого. Удачно получается. Залез потихоньку в кузов, а там... Продукты, всякое варенье, хлеб, крупы, консервы... Целое сокровище!
В кузове, под пологом, я согрелся, и аппетит мой тоже отогрелся.
Открыл я рюкзак, да и подкрепился, чем богат был...
В моем рюкзаке теперь провизии сильно поубавилось. А вокруг - чего только нет!
 Но просто так, без разрешения взять чужое... Это же воровство!
В приюте, конечно, всякое бывало, но воровать я так и не научился.
В-общем, ехал я до самого Сёрмланда и маялся, как бы не прибрать чего в свой рюкзак... А под Гнестой грузовик остановился. Выглядываю из-под полога, а там - деревенская лавка, свет в окошках темноту вечернюю разгоняет.
Из лавки вышла женщина средних лет и говорит кому-то:
– Что-то ты, быстроногий медведь, долго едешь. У меня покупатели уже волнуются, дескать, где там наша еда, и не слопал ли ее наш великодушный Матс?
– Не слопал, Ирма, не слопал. - весело ответил из кабины грузовика мужской голос. - А за великодушного спасибо. Ну что, принимай товар, хозяйка, пусть люди не волнуются.
– Вот спасибо, Матс, вот угодил! - со смехом сказала Ирма и добавила: - Матс, ты, как разгрузишься у меня, не сочти за труд, отвези старой Анне-Лисе на хутор, что скажу. Она уже совсем не приходит, видать - ноги не несут. А кушать ведь надо всем... Заодно и проведаешь.
– Да ладно, мне не сложно. Заеду к старушке. Она всегда была добра ко мне.
Так, надо срочно десантироваться, не то меня тут при разгрузке быстренько обнаружат!
Я поскорее перевалился через задний борт кузова и спрятался за ближайшую сосну.
И вовремя. Из своего укрытия я увидел, как Матс, дюжий коренастый, как медведь, дядька в короткой теплой куртке, вылез из кабины и поскрипел снегом в направлении кормы. Открыл задний борт и начал свою работу.
Он брал на плечи по два мешка муки и, покряхтывая тихонько, нес их в лавку. Потом возвращался и снова проделывал то же самое. Затем настала очередь ящиков с банками варенья. Затем - поддоны с булочками, накрытые тканью. Так постепенно Матс выгрузил почти все содержимое. Впереди, у самой кабины осталось то, что, видимо, надо было отвезти к загадочной старушке Анне-Лисе.
Матс закрыл борт и ушел в свою кабину.
Я тут же, не теряя времени даром, подбежал к корме грузовика и вскарабкался в кузов.
– Ирма, если больше ничего не надо, я поехал. - раздалось из кабины.
– Не без того... Ну, да ладно, езжай уже, красавчик, сейчас больно некогда, люди ждут. - игриво ответил женский голос. - А то приезжай как-нибудь, потолкуем, а?
– Приеду, приеду, куда ж от тебя денешься. - в голосе Матса слышалась теплота и задор.
– Привет Анне-Лисе от меня!
Грузовик тронулся и поехал в темноту.
Зимняя дорога быстро меня укачала. Я задремал, но привычка всегда спать вполглаза, укоренившаяся еще в приюте, снова спасла меня.
Я проснулся от того, что машина не двигалась. Стояла тишина, и среди нее заскрипели по снегу шаги. Они неспешно приближались слева...
Я схватил свой рюкзак и как мог быстро вывалился из кузова, обежал его справа и затаился.
– Фру Анне-Лисе, уважаемая, доброй ночи! - услышал я голос Матса. -  Я вам привез подарки от Ирмы. Куда выгрузить?
Через некоторое время скрипнули ворота, очень добрый старушечий голос произнес:
– Кто там? Матс, это ты?
– Да, фру Анне-Лисе, это я, - ответил Матс, и столько теплоты было в его голосе, что я даже невольно позавидовал старушке.
– Матс, ты стал совсем большим мальчиком... Спасибо тебе. И не забудь передать спасибо Ирме. А подарочки занеси, пожалуйста, в сарай.
И Матс выгрузил «подарочки» туда, куда старушка сказала.
Я в это время осторожно пробрался в соседний с сараем дощатый домик. Старая деревянная лестница, чуть присыпанная снегом, вела наверх. Оказалось, это сеновал. Как же там пахло!
– Матс, может, стаканчик глёга? Ты ведь, поди-ка, замерз?
– Спасибо, фру Анне-Лисе, я уж поеду. Мне ведь надо до утра еще вернуться в Сёрмланд, не то матушка будет волноваться - ответил Матс.
– Ты хороший сын, Матс. Передай матушке от меня привет.
– Спасибо, фру Анне-Лисе, передам. До свидания.
– Доброго пути! - и ворота, тихонько поскрипывая, затворились.
Хлопнула дверь кабины грузовика, завелся мотор и его урчание стало быстро удаляться, пока все не стихло окончательно.
Я зарылся в душистое сено и сладко заснул. Впервые с побега из Юнгбюхеда.
Так я и оказался на хуторе у Анне-Лисе.
И стал ее томте.

3. Анне-Лисе. Он рядом.
Как же хорошо-то! У меня завелся томте! Мой маленький невидимый дружок!
Нынче утром, после снегопада, я нашла его следочки на снегу. Маленькие такие, как детские. Ну, как есть - томте. Больше-то некому тут такие следы оставлять... Эх, а внучатки мои давно здесь не топтались своими ножками... Уж выросли, поди-ка, а бабушку Анне-Лисе и не вспомнят...
А следочки-то по всему двору натопаны, да дрова опять наколоты, да вода из колодца натаскана. Ну что за помощник у меня - одна радость!
Только вот двор не почищен пока. А иначе бы я те следочки ни в жисть не усмотрела. Ну-ка, старая, давай-ка, надо работника-то отблагодарить за труды!
Вот кашка с вареньем, вот плюшечки ароматные свежеиспеченные... Чем бы его еще порадовать? Кофейку, что ли? Слава Одину, Матс привез от Ирмы подарочки, там и кофе есть. Сейчас, томте, подожди, сварю тебе кофе - пальчики оближешь!
Как же хорошо-то, что ты объявился! Теперь я знаю, что рядом - душа добрая живет. А то стосковалась я тут одна... Сама с собой уже болтать начала, это куда ж годится!
Ну-ка, ну-ка, а что это здесь за бумажка на крыльце? Глянь-ка, старая... Это ж из моей амбарной книги вырвано. Да, давненько я ее вести перестала. Снова, что ли, начать? Хозяйство-то учет любит...
«Бабушка Анне-Лисе, доброго дня. Это я, твой томте Эгиль.»
Он еще и писать умеет! С ума сойти! Имечко, правда, так себе. Но писано красиво. Ну-ка, что там еще написано?
«Спасибо за еду, очень вкусно» - Ну, так старалась же для такого помощника... «Если можно, горячего супу и хлеба, давно не ел»
Да ты ж мой красавчик, да ты ж мой мужичок невидимый! Да, конечно, и супчика сварю с мясцом, и хлебушка... Да все, что попросишь! Только будь рядом, Эгиль-томте, не улетай!

А если я напишу на бумажке и оставлю денежек, ты ведь сможешь купить для старой Анне-Лисе еды в лавке у Ирмы? Ну-ка, давай попробуем... Где-то карандаш задевался... Ага, хвала Фригг , вот он!
Кофе... Куда ж без него... Вот еще овсянка, ячка... Сахарку, конечно... Варенье еще свое не кончилось... Муки пшеничной, да ржаной немного еще, ты ведь хлебушек любишь, не только плюшки... Что-то я забыла опять? Да, кровяной колбаски! Соскучилась, сама-то уже не делаю...
Вот так, написала... Давненько я не писала... Когда же это... Да, верно, еще Торвальд в город ездил последний раз... А после - некому было... А теперь вот - есть. Хорошо-то как!
Эгиль-томте, вот записка, вот денежки. Лети, дружочек, я буду ждать.

4. Эгиль. Снова один.

Только-только наступила весна. Только растаял снег и засинели небеса, из земли пробивается травка, поют птички. А я снова один.
Моя добрая хозяйка покинула меня.
Вчера утром я не нашел на обычном месте тарелку с едой. Я подождал еще немного, и - снова не нашел.
Я ощутил неясную тревогу. Что-то не так.
Надо как-то узнать, что случилось. Я тихонько, озираясь на каждом шагу, подкрался к красному дому Анне-Лисе. Похоже, она сегодня еще не выходила... Это на нее совсем не похоже. От этого мне стало еще неспокойнее на душе.
Я решил на всякий случай посмотреть в окошко, все ли в порядке.
Окна были занавешены, так что я ничего не увидел. Прислушался.
Вокруг пели птички, Ветерок тихонько шевелил ветки с набухшими почками на старой яблоне. И больше ничего.
Видать, придется мне зайти в дом. Обычно я там бывал, когда Анне-Лисе куда-нибудь выходила. Я приносил воды на кухню, наколотых дровишек к печке...
А сейчас я не знал, что меня ожидает в старом доме. Но идти надо.
Я осторожно встал ногой на крыльцо. Крыльцо скрипнуло довольно громко. Потом второй ногой. Опять скрип. Я замер, прислушиваясь.
Тишина. Никакого ответа на мой скрип. Ладно, что ж, надо идти в дом, раз на крыльцо забрался...
Я, затаив дыхание, начал открывать дверь...
Раздался скрип (надо было мне смазать петли!), и вдруг слабый голос спросил едва слышно:
«Эгиль-томте, это ты?»
Голос был совсем слабенький. Чуя недоброе, я забыл про осторожность и вбежал в дом.
В спальне было сумрачно из-за задернутых плотных занавесок.
На кровати лежала Анне-Лисе. Она была совсем бледная, тоненькие руки ее бессильно лежали поверх одеяла.
Она с трудом открыла глаза и улыбнулась, увидев меня.
«Иди сюда, Эгиль-томте» - почти прошептала Анне-Лисе и медленно подняла руку. - «Дай мне твою руку, дорогой»
Рука ее была совсем невесомая, сухонькая, чуть прохладная. Глаза смотрели как будто и на меня, и, одновременно, сквозь меня.
«Какой же ты красивый... Ты - мой добрый друг...» - прошептала она, прикрыв глаза, видно, этот шепот стоил ей немалых усилий. - «Устала я... Пора мне к Хель»
Потом, словно спохватившись, Анне-Лисе снова открыла глаза и торопливо прошептала: «Эгиль-томте, возьми все, что тебе надо... И улетай... Пока тебя не увидел...кто-то... Вам ведь нельзя...»
Глаза ее снова закрылись. Она затихла, как будто заснув. Черты лица заострились, но на нем осталась нежная полуулыбка. Ее рука как-то вдруг стала совсем неподвижна. Одеяло на ее груди не двигалось.
Вот и все?!
Мне стало страшно. Вот так, прямо у меня на глазах, еще никто не умирал.
Меня снова бросили! Я снова один в этом мире!
Анне-Лисе, как ты могла так со мной поступить! Я ведь так старался!
В горле стоял тяжкий ком, который нельзя было ни сглотнуть, ни выплюнуть. Его можно было лишь выреветь, выстонать, выорать...
И из меня вырвался такой вой, какого я не слышал никогда за всю мою жизнь.
Он исходил откуда-то изнутри, из самой глубины моего уродливого тела.
С ним постепенно уходили боль, тоска и негодование от того, что я вновь остался один, никому не нужный карлик с пропеллерами на горбу...
Когда я пришел в себя, Анне-Лисе лежала все так же неподвижно. Она улыбалась...
«Какой ты красивый... Ты - мой добрый друг...» - словно продолжала говорить мне эта улыбка...
Я никогда тебя не забуду, моя добрая старенькая Анне-Лисе. Моя бедная Анне-Лисе...

 Ну вот, рюкзак мой собран, он набит под завязку последними дарами от доброй Анне-Лисе.
И я снова готов двигаться вперед. На Стокгольм.
Только надо отдать последний долг той, для которой я был так важен и ценен.
Надо как-то сообщить людям о том, что ее больше нет.
Пусть они сделают всё так, как положено.
Я вырвал листок из амбарной книги Анне-Лисе, взял карандаш и написал:
«Ирма, наш друг Анне-Лисе покинула нас. Ее больше нет. Сделайте для нее все, что должно. Я не могу этого сделать, это работа для людей»
И поставил подпись: «Эгиль-томте».
Слез у меня больше не было. Просто умер кусочек меня.
И я снова начинал с нуля.

В сумерках я подлетел к лавке Ирмы и, оглядевшись, осторожно подкрался к двери. Положил под нее записку, громко постучал в дверь и, услышав «Матс, это ты, греховодник? Я уж заждалась...», нажал на пусковую кнопку на животе. И, взмыв к густой кроне сосны, спрятался за игольчатые ветки.
Выглянув, я увидел, как женщина вышла на крыльцо, огляделась в недоумении, потом увидела под ногами большой белый лист и, присев, протянула руку к записке...
Ну вот и все. Теперь все будет правильно. Прощай, Анне-Лисе!

5. Эгиль. Стокгольм.
 До Стокгольма я добрался без приключений. Устраивался на крыше поезда вскоре после того, как он покидал черту города и ссаживался с него немного заранее, прежде он начнет втягиваться на железнодорожный вокзал. И так - несколько раз. Такой способ гарантировал в светлое время дня, что меня не заметят городские жители и железнодорожные рабочие. И, конечно, экономию топлива.
Благодаря картам Свенссона я довольно неплохо ориентировался в городе.
Какой он, оказывается, огромный... И красивый! И сколько в нем людей...
Я никогда раньше не видел так много людей. Я даже не задумывался о том, сколько их может быть.
А сколько машин... Всяких, и таких, как у папы, и грузовиков, как у Матса...
Над Стокгольмом я летал только вечерами и ночами, чтобы не рассекретиться.
Надо было найти себе какое-нибудь убежище, где я мог бы безопасно жить хоть какое-то время.
Где искать? Я сразу решил, что это будет крыша.
Почему? - странный вопрос! Да потому, что высоко! И далеко от людей. И я могу смотреть на них, а они даже не будут знать, что на них кто-то смотрит. Конечно, непогода и трубочисты могут причинить неудобства, но я же буду внимателен.
Определенно, лучше крыши ничего быть не может!
В конце концов, устроюсь где-нибудь на чердаке.
И, конечно, это один из тех старых районов Стокгольма. Скорее всего - Васастан . Дома там стоят густо, этажи довольно высокие. И много всяких пекарен, кафе... 
А на многих окнах домов люди взяли моду хранить продукты, выставлять на подоконниках плюшки и пироги, и даже иногда - тортики! Весна в Стокгольме теплая, погода позволяет.
С голоду точно не пропаду. Просто в Васастане заведется добрый томте, которого будут благодарить за труды...
В одну из первых ночей, облетая крыши в поисках подходящего чердака, я наткнулся на... небольшой домик!
Он притулился на плоской части крыши углового дома на Юстергатан и Вулканусгатан , за широкой дымовой трубой. Стены двойные, сколочены из досок, пригнанных плотно друг к другу. Между слоями набиты всякие тряпки, изредка выглядывающие в немногочисленные щели. Значит, ветер внутри гулять не будет. Крыша двускатная, невысокая. Наверно, снег придется сгребать, чтобы не копился. А может, и ветром будет сдувать. Ничего, разберемся. Окошки небольшие, стекло грязноватое, но это поправимо. Как-нибудь помоем, не сломаемся!
Внутри - небольшие, давно не чищенные птичьи клетки. Похоже, я нашел брошенную голубятню. Какой-нибудь добрый старик держал здесь голубей. А потом его не стало, и заботиться о птицах стало некому, поэтому они скоро навсегда улетели отсюда. И, судя по всему, здесь уже давно никто не появлялся.
Спасибо тебе, добрый старик. Теперь у меня есть дом.
Первым делом я прибрался в домике и вытащил на чердак не нужные уже клетки.
На чердаке оказалось много всякой полезной ерунды, которая придала некоторый уют моему новому обиталищу. Какие-то тумбочки, сломанные стулья, вполне сносная старая табуретка и даже чайник.
Но особенно я обрадовался, как ни странно, детским игрушкам. Наверное, какой-то мальчишка вырос и больше не стал с ними играть, поэтому их вынесли на чердак.
У меня игрушки были только тогда, когда я жил с мамой. Поскольку папа Фергюссон меня не очень-то жаловал, покупки игрушек он не одобрял, и их у меня было мало. А потом, в приюте, их не было вовсе.
Поэтому, когда я увидел на чердаке чей-то ящик с деревянными лошадками, плюшевыми медведями и металлическим грузовичком, радости моей не было предела! И я тут же притащил весь ящик к себе в домик.
Еще на чердаке нашлась сломанная детская кровать! Она была как раз под мой рост. Ну, теперь-то уж я сам себе голова, у меня собственная кровать. Живу на крыше, а всем и невдомек!
Я еле затащил кровать в домик, закрыл поплотнее дверку. Поставил кровать в середину домика, подложил под сломанную боковину ящик и улегся на нее животом, потом перевернулся набок и сладко заснул. Впервые в собственном маленьком домике.
Никогда еще я так хорошо не высыпался! Разве что, дома в детстве. Да на сеновале у Анне-Лисе...

5. Фрекен Лотта Бьорнстром. Чудеса.
Странные дела вдруг начали твориться в Васастане!
Я сначала подумала: людям стало нечего делать, что они сочиняют всякую чушь.
Якобы, в Васастане завелся не то ниссе, не то томте. Старый пекарь Арвид Ларссон рассказывал по секрету Юхану Петерсену из кафе «Корона», что, якобы, неизвестно кто вымел начисто внутренний дворик его пекарни, в который вход был только через пекарню, и разобрал в его сарайчике барахло, до которого у него, Арвида, сто лет руки не доходили, о чем он эти самые сто лет рассказывал всем подряд. И этот неизвестно кто за эту работу попросил оставить вечером на открытом окне, выходящем в этот внутренний дворик, пятнадцать плюшек. И не включать свет. Как попросил? Да очень просто - запиской! За подписью некоего Эгиля-томте.
Ха, по секрету! А то никто не понимает, что то, что знает Юхан, знает весь Васастан!
Но самое интересное даже не в этом. Арвид с Юханом решили подсмотреть, что за чудо-юдо придет за плюшками.
Сидели они в засаде всю ночь, да вот незадача! - в самое темное время какая-то тень быстро спустилась прямо с неба, схватила блюдо с плюшками и так же быстро взлетела вверх и исчезла. И - ни звука!
Арвид бросился к окну. Ни следа на земле, ни каких-либо отметин на окне - ничего! Нет, вы понимаете? Ни-че-го!
Когда об этом рассказывал Юхан, я только в кулачок прыскала от смеха. Но сегодня утром я пришла в свою кондитерскую на Упландсгатан, и, открыв ее, чуть не сошла с ума.
Вчера вечером я не успела прибрать зал, моя помощница Вильма заболела и не вышла на работу. Поэтому я и пришла на два часа раньше, чтобы прибраться.
Зал был вылизан, как будто это - яхта адмирала или Золотой зал городской Ратуши!
Прилавок блестел в первых лучах солнца, попадавших на него через окна. Столы для посетителей сверкали чистотой, как никогда раньше. Даже Вильма не смогла бы навести такой красоты!
На самом видном месте лежала записка, написанная карандашом на листке меню. Крупные неровные буквы гласили:
«Уважаемая хозяйка. Сделал все, что успел. Буду благодарен за несколько плюшек и баночку варенья. Оставьте вечером на кухне, и не закрывайте там, как и сегодня, окно. Ваш Эгиль-томте»
Я протерла глаза и еще раз оглядела зал. Ничего не поменялось. Все так же блистали чистотой столы, прилавок, пол...
И записка была на месте. И буквы в ней.
Я метнулась на кухню. Там действительно было открыто окно во внутренний двор-колодец...
Ну точно - томте! Кто же еще смог бы забраться через двор-колодец...
Да что мне, жалко? Да конечно же, вечером я оставлю на кухне штук десять, нет, двадцать свеженьких плюшек и банку брусничного варенья! Да за такую помощь это - сущая безделица, я Вильме в день плачу больше!
Значит, нет дыма без огня! Значит, не просто так люди болтают!
Взглянуть бы хоть одним глазком на этого томте! Так хочется - сил нет!
Может, его на работу взять? Вместо Вильмы...

6. Эгиль. Весна в разгаре.
Весна в Стокгольме выдалась - мечта! Погода с каждым днем становилась все теплее, все больше гуляющих людей я видел со своей крыши. Все оживленнее становились эти люди...
И с каждым днем все острее чувствовал я свое одиночество...
Мне все больше хотелось с кем-нибудь поговорить. Нет, не со взрослым. Взрослым я, наверное, никогда уже не смогу доверять.
Старики и старушки мне тоже не очень были интересны. Нет, как объект для шуток и розыгрышей безусловно, с ними бывало очень весело. Особенно весело было потом подслушивать, как они рассказывали своим взрослым детям, как «летающий эльф» нашел их «давным-давно потерянный зубной протез (носок, очки, вставной глаз и т.д.)», и они ему за это отдали свой кусок пирога или порцию тефтелей. Самое главное, дети им сразу компенсировали потерю, но долго потом были озадачены, и старались не оставлять стариков без присмотра.
Каюсь, у одного вредного старичка я взял и не вернул курительную трубочку, такую маленькую и аккуратную. Просто я, когда увидел ее на подоконнике, затерянной среди всякого мусора - фантиков, старых газет, засохших огрызков хлеба, я сразу вспомнил трубки папы Бьорна в тумбочке. Которые я так и не взял в руки...
Прибирая подоконник старика, я не удержался от соблазна и двумя пальцами осторожно прихватил трубку. Она была легкая и источала слабый-слабый приятный аромат. Я рассудил, что старичок давно забыл про эту трубочку, что вообще курить вредно, а старичкам - тем более. И конечно же, в тот же вечер я раздобыл в табачной лавке пачку табаку для трубок и спички. И попробовал, каково это - курить трубку.
Сначала я закашлялся так, что чуть не упал с порога своего домика и не свалился с крыши. Но - упорство взяло верх. И скоро я уже дымил трубкой, как заправский морской волк из моих детских книжек.

Дети тоже меня не особенно вдохновляли: они были все время чем-то заняты. Кто-то постоянно делал уроки, кто-то возился с младшим братиком или сестренкой, а кто-то - и с собакой, мышью, морской свинкой... Разыгрывать их было не так весело, как стариков. Но от скуки и они годились для развлечения.
Но все это было не то... Мне нужен был друг. Да-да, именно друг!
С которым у меня были бы свои секреты. Которым я мог бы верховодить, как Питер Пэн верховодил своими мальчишками.
И он обязательно должен был быть младше меня, но не настолько, чтобы мне было с ним скучно. И умным, чтобы с ним было интересно поговорить. И, конечно же, он непременно должен был быть так же одинок, как я...
Я искал его по всему Васастану, осторожно заглядывая в окна домов, подслушивая разговоры родителей со своими детьми во время прогулок и походов в школу...
Так прошла почти вся весна...
Но вот, однажды я прогуливался вечером по своей крыше вокруг домика. Я был еще не голоден, плюшки и тефтели, добытые прошлой ночью в паре кондитерских, еще согревали изнутри мой живот и обещали вполне достаточно энергии для турбины.
Делая очередной проход около моей трубы, я услышал, как будто из нее доносится какой-то разговор.
Ого, интересно! Оказывается, прямо около моего домика есть новое развлечение, а мне и невдомек! Это надо срочно исправить!
Я бесшумно взлетел на край трубы, присел и наклонился к ее просвету. Но ничего, кроме какого-то неразборчивого «бу-бу-бу» я услышать не смог.
Тогда я решил встать на колени и наклониться еще ниже. Почти засунув ухо в трубу, услышал низкий мужской голос: «...бу-бу... Слоняешься по улицам...»
Потом детский: «... Всю жизнь... Бу-бу-бу... Без собаки...», и еще: «бу-бу-бу-бу... У меня никого...бу!»
Вот оно! У него никого бу! Нет у него никого!
Я не стал слушать дальше, потому что я понял главное: мой друг есть в этом городе! Больше того, он где-то прямо подо мной, и у него никого нет! Он одинок, и вероятно - так же, как я. И, судя по голосу, он - пацан, и он сильно младше меня!
Было еще светло, ведь весной темнеет довольно поздно.
Давай, томте, давай! Надо ведь узнать, кто это, и где он живет! Решайся!
Я осторожно запустил турбину в бесшумном режиме и завис над краем крыши. Потом немного выдвинулся вперед и, наклонившись, заглянул в окно прямо подо мной.
К окну из комнаты подошел мальчишка. У него были светлые волосы и.… голубые глаза. И он был очень-очень грустным.
Кого-то он мне напомнил... Прямо очень сильно напомнил!
Не может быть! Да он же вылитый... крошка Густав! Как на той фотографии, с мамой Ингрид и папой Бьорном...
От этого открытия я чуть не свалился на землю. Едва успев подхватиться, я быстро вернулся на свою крышу и отдышался. Спокойствие! Надо прийти в себя!
Что же делать...

7. Эгиль. Встреча. Вместо эпилога.

Я долго не мог решиться.  Мысли, как назойливые мухи, жужжали в моей голове и не давали покоя ни на минуту.
Как этот мальчишка, который мне просто необходим, отнесется ко мне, как поведет себя, если я покажусь ему? Крикнет: «Смотрите, двари! Уродец, коротышка! Смотрите, что у него на спине!»
Сбегутся взрослые, станут тыкать в меня пальцами, орать... Или, что еще хуже, просто упадут от страха в обморок, что тоже случалось… Ведь это взрослые, от них добра не жди.
А может - просто позовут полицию. И тогда – прощай мой милый домик за дымовой трубой на уютной стокгольмской крыше!
И хотя я чувствовал, что он совсем не такой, как все, что он, как и я - другой, я не готов был так рисковать! Только-только я начал устраиваться среди людей, и даже создал для себя непыльный способ зарабатывать пропитание, хотя люди даже не догадывались об этом. Только-только я смог немного обжиться на крыше, обустроить хоть как-то свою жизнь после стольких лет…
Но чем дальше – тем с каждым днем все яснее становилось, что мне просто необходим тот, с кем я мог бы просто поговорить, иначе я свихнусь окончательно. Одиночество не способствует здравому рассудку, если оно длится вечно.
И если у тебя на спине пропеллеры, которые невозможно спрятать.
И все-таки я решился. Прямо так и сказал себе: «Хватит бояться!», и «Будь, что будет!». И подошел к краю ставшей уже почти родной крыши.
Я сделал шаг в бездну. И нажал пусковую кнопку на животе…
Ох, как же страшно сразу сделать то, что мне так необходимо! Нет, сначала надо успокоиться и набраться решимости и мужества. Поэтому вместо того, чтобы просто спуститься этажом ниже, я полетел очень длинным кружным маршрутом.
Стоял прекрасный вечер весеннего дня. Я летел над крышами Васастана, видом своим пугая ворон, которые сердито каркали мне вслед. Но я не обращал на них никакого внимания. Мои мысли были заняты предстоящей встречей.
Внизу были люди – молодые парочки, взявшись за руки, гуляли по тротуарам; пожилые фру и фрекен, которые так редко поднимают голову, чтобы увидеть небо, степенно дефилировали по давно привычным маршрутам; дети с игрушками и собаками весело шагали, болтая и звонко смеясь. По мостовым ездили автомобили, пуская вверх клубы выхлопных газов.  У всех был кто-то, и им не было абсолютно никакого дела до какого-то странного существа, бесшумно летящего высоко над их головой.
Казалось – весь Стокгольм, занятый собственными делами, ловил чуть влажное весеннее тепло и лучи закатного солнца.
А у меня впереди была еще одна одинокая ночь на крыше. Еще много одиноких ночей, если я струшу и поверну назад!  И я упрямо летел вперед, к этому окну, стараясь не привлечь ненужного внимания.
И вот, наконец, оно! То, чего долго и упорно ждешь и боишься, всегда происходит неожиданно.
Отступать больше некуда и нельзя!
Мальчишка стоял, задумчиво опершись рукой о подоконник. Ласковый вечерний ветерок чуть шевелил его светлые волосы. Он грустно смотрел вдаль и было похоже, что мысли его витают где-то совсем не здесь.
Я почувствовал, как моя решимость быстро улетучивается.
«Пожалуй, не стоит пугать парнишку» - сказал я себе мысленно и тут же понял, что снова отчаянно трушу и пытаюсь оттянуть момент, ради которого прилетел сюда. Ну, ладно, ладно… Еще минуточку… Сейчас… В конце концов, я ведь контролирую ситуацию, я же могу сбежать в любой момент…
Я включил бесшумный режим и завис над окном так, чтобы видеть мальца, оставаясь невидимым для него.
Прошла минута, потом другая, потом еще пара минут…
«Да что же это такое?! Он ведь сейчас уйдет!» - пронеслось в моей голове.
И правда, мальчишка сделал какое-то едва уловимое движение, как будто собираясь отвернуться от окна… Точно уйдет!
Сейчас или никогда!
Собравшись со всем духом, какой вмещала моя грудная клетка, я увеличил обороты и включил звук самолетного мотора. Затем, жужжа винтами, продефилировал по воздуху прямо у него на глазах!
Парнишка словно остолбенел. Он молча смотрел на меня и не двигался с места. Ухххх ты!
Боясь спугнуть его, я пролетел дальше, поднялся над крышей и перевел дух.
Уйдет или нет?
Облетев зачем-то вокруг трубы, я спустился и пролетел перед окном еще раз.
Малец стоял и внимательно наблюдал, что будет дальше… Он ждал!
Я почувствовал себя немного увереннее и сделал еще пару-тройку кругов перед его окном. Похоже, он все еще был в шоке от моих маневров.
Да что же, я так и буду тут перед ним парады устраивать?! Пора уже на что-то решиться. Ведь я уже здесь, а сделать это было труднее всего!
Я подлетел к подоконнику и, глядя в сторону, как можно непринужденнее сказал что-то вроде:
- Привет! Можно мне здесь на минуточку приземлиться?
И почувствовал, что перегреваюсь от волнения. Винты начали потихоньку сбоить. Если он не разрешит посадку, я могу грохнуться вниз, на мостовую!
- Да-да, пожалуйста – как будто проснувшись, произнес мальчишка и добавил, очевидно, для поддержания разговора, а может, из вежливости. – А что, трудно вот так летать?
Во дает! Да если б ты только мог представить себе, чего мне это стоило!
Но вслух я важно сказал совершенную чушь вроде:
- Мне – ни капельки. Потому что я – лучший в мире летун! – (Господи, что я несу! Он ведь обидится и уйдет!), и продолжил не лучше, - Но я не советовал бы увальню, похожему на мешок с сеном, подражать мне.
Ну все, теперь точно уйдет. Надо срочно спасать положение!
И тут я понял: мы ведь еще не познакомились!
Стараясь быть как можно более солидным (все-таки надо ведь обозначить, кто тут главный), я спросил:
- Как тебя зовут?
- Малыш. Хотя по-настоящему меня зовут Сванте Свантессон.
Ну вот. Очень приятно! Спросил, называется… А как меня-то самого зовут? До сих пор у меня была только кличка, которую я старался забыть, как кошмарный сон. Да еще мое проклятье - имя, которое означало то, чем я был для моего отца и для себя самого – кара, наказание господне, острие меча – Эгиль…
Да и фамилия, которую мне оставил отец, тоже оказалась плохим для меня наследством, будь она трижды проклята! Ее тоже новому другу не скажешь при знакомстве. Ему безопасней вообще не знать мою фамилию.
А может, мне назваться именем, которое дала мне Анне-Лисе? Эгиль-томте… Звучит хорошо. Но так могла звать меня только она, мой единственный на всем белом свете настоящий друг… Да и вряд ли малец поверит, если я скажу, что я - эльф.
И тут меня осенило!
Это же так просто! Ведь я – человек. И сын человека, каким бы он мерзавцем ни оказался. К тому же, моего отца, будь он неладен, звали Карл . Сын Карла!
Эх, чем черт не шутит! Пора мне уже начать с чистого листа! И прямо сейчас!
Решившись, я, как можно нахальнее, произнес:
- А меня, как ни странно, зовут Карлсон! Просто Карлсон. И все. Привет, Малыш!
- Привет, Карлсон!

Здесь начинается уже совсем другая история. История дружбы и взросления двух одиноких детей в огромном и прекрасном, но таком суровом мире.
История Карлсона, Который Живет На Крыше, и Малыша.
История, которую поведала нам прекрасная детская писательница Астрид Линдгрен.


Послесловие Автора.
Ну вот, я и написал эту историю. Я постарался сделать ее как можно правдивее, как можно живее и достовернее. Насколько это возможно, конечно – сделать достоверной историю человечка с мотором в спине, живущего на крыше.
Я обратился за информацией к Искусственному Интеллекту. Но – только за информацией. Потому что то, что я хотел рассказать, я хотел рассказать только сам.
Все, что связано с историей Швеции, топонимами, названиями клиник, университетов, именами и описаниями реальных лиц, появлявшихся на этих страницах, получено мною от ИИ и перепроверено.
Мне очень хотелось, чтобы мы все осознали, что за каждой человеческой историей может стоять драма и даже трагедия, пусть это и не бросается в глаза с первого взгляда. Что каждый человек — это целая вселенная, но очень хрупкая вселенная.
И что все мы ответственны за то, что происходит в мире, даже если это не касается нас напрямую.
Мы в России знаем Карлсона благодаря прекрасному переводу книг Астрид Линдгрен, выполненному Лилианной Лунгиной. И созданному на его основе прекрасному мультфильму, в котором Карлсона озвучил бесподобный Василий Ливанов.
И именно благодаря им мы с детства так любим этого бесшабашного, иногда вздорного, но такого веселого проказника, «мужчину в полном расцвете сил». Ведь мы и сами немного таковы в глубине души, и всегда мечтали и мечтаем о том, чтобы можно было пошалить, когда контроль внутреннего взрослого ослабнет.
Астрид Линдгрен сама была по натуре своей бунтарем, и существует версия, что именно она является прототипом проказника Карлсона.
В Швеции, однако, Карлсона воспринимают совершенно иначе. Очень многие считают его несносным, педагогически запущенным, капризным инфантильным хулиганом, бунтующим против порядка и дисциплины и изводящим своими выходками взрослых. Это мнение широко распространено и основано на особенностях шведского менталитета, тесно спаянного с жесткой дисциплиной и приверженностью ограничивающим методам воспитания.
И мне захотелось исследовать Карлсона и понять, что же могло сделать его таким. Почему в его поведении легко увидеть признаки так называемого «инфантильного бунта», который часто встречается у не желающих взрослеть великовозрастных «детей».
И как на это может повлиять политика государства, взрослых людей, облеченных властью, которые сами выросли среди ограничений и растущего психологического давления. И каковы могут быть последствия их решений, непосредственные и отдаленные, для отдельных людей и целой нации.
 На эти вопросы я и постарался ответить, когда писал эту книгу. Надеюсь, мне это удалось.
Впрочем, судить об этом тебе, мой дорогой Читатель.

P.S. В диалоге Карлсона и Малыша использованы цитаты из книги А. Линдгрен "Малыш и Карлсон, который живет на крыше".