Под глухой опушкой...

Свидетельствую я, Хроникёр. Не лич, не рыцарь смерти, не вампир. Я - призрак, что носит под невидимым шлемом лицо, имени которого уже не помнит даже ветер Долины.  А потому что усердие - единственное, что осталось у призрака, который при жизни был исследователем.

Эти потерянные записи я получил когда-то от погибших сталкеров, и записи эти должны были храниться в архивах блуждающих путников, но по какой-то причине оказались в руках мертвецов. И записи не были путеводителем, но наглядно показывали жизнь в этом месте. Тело автора этих записей не могло слышать и говорить - голос его был сломлен тем, что он повстречал в глубинах опасных лесов, как и его слух. Простой человек, который попал в Долину, как и многие - не поняв, как и зачем. Он мог только писать, и он писал, пока мог держать перо.

Я не могу с точностью распознать, что он встретил там. Могу судить, что это было бренное, страшное, внушающее угнетение даже тому, кто уже давно привык к тишине могил. Лес, в котором он блуждал, оставил на нём свои отметины, лишив его рассудка, но сохранив разум.

Я не пересказываю его историю и не переосмысливаю её. Я сохраняю её в том виде, в каком она была написана: с болью и отчаянием, с той же хрупкой надеждой, которые невозможно подделать. Пусть те, кто прочтёт эти строки, поймут, насколько тернист и ничтожен путь в безмерной тьме бескрайних лесов.

Вот что он оставил после себя.

---

...Сумасшествие и ужас, голод и потерянность, сколько ещё эмоций и мыслей, терзающих моё нутро, мне нужно пережить? Я не могу точно сказать, сколько дней прошло с тех пор, как я очнулся в этом лесу. Здесь нет смены дня и ночи в том виде, к которому привык мой взор. Иногда становится темнее, иногда светлее, но никаких светил на небе нет. Над сгустившейся теменью лежало серое полотно, беззвёздное, будто затянутое пеплом, и пурпурный свет, струящийся из него, не знал, куда ему упасть, не грел и не рождал тени.

Я пытался считать шаги, но сбился после тысячи. Пытался отмечать дни на коре деревьев, но кора здесь такая, что следы исчезают, будто их затягивает обратно. Этот лес не даст оставлять следы.

Но я помню одно - я умер. Не знаю как, не знаю где. Я не голоден, внутри меня нет никакой жажды, не устаю так, как должен был бы устать. Я открываю глаза, и первое, что приходит в голову - это ни боль, ни ужас, не вопрос «где я?». Ощущается только влажный, тяжёлый воздух, который оседает на языке, как гнилая сладость. Я перемещаюсь или, может быть, бреду в потёмках эха своего сознания. Есть разница, но я не знаю, в чём она. Когда вглядывался в воды каких-то луж и болот, то не узнавал себя. Это хуже, чем увидеть чужое лицо, потерял себя где-то по пути.

Лес. Везде лес, он не кончается, становится гуще, темнее, более враждебным. Иногда я вижу просветы, но они оказываются обманом - это лишь поляны, заросшие серым мхом, или болота, в которых отражается то же самое серое небо. Я пытался найти дорогу, но дорог здесь нет, только тропы, которые возникают и исчезают, как будто их кто-то прокладывает передо мной и тут же убирает за мной.

Я до сих пор пытаюсь вспомнить, кто я, но моё имя - Рьюз. Я не знаю, откуда это помню. Это пришло ко мне извне, как будто кто-то шепнул мне это на ухо. А я проснулся и поверил. Может быть, это не моё имя вовсе. Может быть, я подхватил его из воздуха, как подхватывают щепку в потоке, чтобы было за что держаться.

Иногда я вижу лица в коре деревьев. Иногда я слышу голоса, которых нет. Однажды я шёл по тропе и увидел женщину у ручья. Она стояла над водой, и в поверхности ручья отражалось её лицо — но не её, а моё, искажённое чужой скорбью. Я не узнал её, но знал, что она была важна для меня. Это знание ударило в грудь тупой болью, у которой не было имени. Я хотел подойти, хотел коснуться её плеча, но стоило мне сделать шаг, как она растворилась в тумане, а в воде осталось лишь моё собственное лицо, мокрое от слёз, которых я не помнил. Пытался вспомнить её имя и не смог. Она всегда плакала, когда я уходил. Не могу вспомнить, куда я уходил, но я помню её слёзы. Может быть, это всё, что осталось от неё.

Я думаю о том, что значит существовать, если ты не помнишь, кто ты. Если ты не помнишь, что ты делал, кого ты любил, чего ты боялся. Если ты долго идёшь и не знаешь, куда. Есть ли в этом смысл? Или это способ быть и оставаться никем?

Раньше, по рассказам моих знакомых я думал, что смерть это конец всего. Теперь я знаю, как выглядит смерть. Но переход во что? В лес, который никогда не кончается? В мир, где ты не можешь умереть и не можешь жить? Я не хочу быть здесь. Но я не знаю, как уйти. И я не знаю, есть ли куда уходить.

В своих записях я сделал первую зарисовку. Признаться, не было у меня таланта переносить на бумагу то, что я вижу. Изобразил то, что напоминало дерево, но у дерева были глаза. Я не знаю, видел ли такое на самом деле или это игра моего обессиленного разума. Но порой, оно смотрело на меня так, словно когда-то было живым, и вдруг перестало, обратившись в дерево, тоскливо напоминая о себе.

Я долго собирался с мыслями, собирая себя по крупицам, пытаясь хоть что-то вспомнить, но среди деревьев пришло то самое осознание смерти, в которое не хотелось верить. Я стоял среди серых стволов, и вдруг понял, что не чувствую своего дыхания. Не потому, что его не было - теперь это не имело значения. Моя грудь не поднималась и не опускалась, моё сердце не билось и этот миг явился как знание, что пришло без удивления. Я не знаю, когда это случилось - может быть, в тот самый миг, когда я открыл глаза в этом месте, может быть, раньше. Но теперь я знал это наверняка: я был мёртв. И это знание не принесло ни страха, ни облегчения. Я пытался вспомнить, как это случилось. Был ли удар, или крик, или хоть какая-то боль? Я не мог найти ответа. Моя память была пуста, как те поляны, где трава оказывалась влажной и резала руки, а стебли высоких сухих цветов были ломкими. Я знал только, что я умер. И что я всё ещё здесь. И то, что смерть меня не отпускает до сих пор, было и остаётся самым страшным.

Я не заметил, когда лес перестал быть обычным лесом. Он сгустился вокруг меня, как старая рана, в которой застаивается гной, а между стволами начали проступать тени. И они не отбрасывались  деревьями. Они медленно перемещались, неуклюже, но с той неумолимой уверенностью, которая не оставляет выбора. Я услышал хрип, похожий на звук, который издают пересохшие глотки, когда в них пытается пробиться воздух, но выходит только влажный, гнилостный стон. Он разрывал тишину, и я чувствовал этот звук всем своим телом - он дрожал в моих рёбрах, проникал в кости, напоминая мне о том, что здесь ничего не умирает по-настоящему.

Лес не давал мне покоя. Он не давал мне забыть, что я мёртв, и не давал мне принять это. Он был везде, без начала и без конца. Я шёл по нему, и мне казалось, что он движется вместе со мной, что он смотрит на меня из каждой трещины в коре, из каждого пятна мха. Он был равнодушным, и это было страшнее любой злобы, потому что оно не оставляло надежды. Лесу было всё равно, жив я или мёртв, иду я или стою, борюсь я или сдаюсь. Я блуждал долго, если вообще можно измерять время в этом месте. И однажды, в сумраке, который не был ни днём, ни ночью, я встретил фигуру.

Она возникла из тумана, как будто я не замечал её раньше. Сгорбленная фигура, серая кожа, обтянутая, как пергамент, пустые глаза, которые смотрели на меня без мысли, без проявления каких-то чувств. Она не издавала звуков, стояла поодаль, в нескольких шагах от меня, и я чувствовал её голод. Фигура сделала шаг, а я не мог в ответ пошевелиться. Мои ноги были прилеплены к грязи, мой разум кричал, но тело не слушалось. Я боялся того, что могло случиться со мной, если я позволю ей подойти. Я боялся окончательно оказаться таким же пустым существом, исчезнув и растворившись в небытие.

Я побежал, сам не помня, как и когда ноги начали двигаться, — бежал, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь ветки, что хлестали по лицу и оставляли царапины, и бежал до тех пор, пока не упал, и тогда понял, что ничего не преследовало меня. Этот лес полон таких существ и мысль, что однажды я стану одним из них, если не найду выхода, сковывала меня, будоража до самых костей. Я лежал на земле и смотрел в серое небо, вглядываясь в пустую серость и черноту, и впервые за долгое время я почувствовал страх. Настоящий, животный страх, который не имеет ничего общего с разумом. Я боялся, что никогда не узнаю, кем я был. И что это забвение будет длиться вечность.

Мои мысли ломались, как сухие ветки под ногами. Я пытался собрать их, но они распадались, как только я к ним прикасался. Я не мог удержать ни одной цельной мысли - они ускользали, как песок сквозь пальцы, как влага из гнилого мха, оставляя только ощущение тревоги и пустоты. Мой разум больше не был моим - он принадлежал этому лесу, этой тишине, этому небу, которое не знало, куда ему упасть. Я чувствовал, как грань между реальностью и сном стирается, как мир становится всё более зыбким и нереальным. Я не мог сказать, где я нахожусь - в лесу, в своих воспоминаниях, в своём страхе, или во всём сразу. Лес смотрел на меня сотнями невидимых глаз, и я знал, что он ждёт. Ждёт, когда я перестану бороться, когда я сдамся, когда стану частью него. И я боялся, что это может случиться в любой момент. Что я легко исчезну, растворюсь в этом сером свете, и никто никогда не узнает, что я был здесь. Я чувствовал, как моя воля тает, как уходит последняя сила, как мой разум всё глубже погружается в трясину.

Я шёл дальше долго. Так долго, что время перестало иметь значение, а лес стал моим единственным собеседником. Каждый шаг был одинаковым, каждая тропа вела туда, откуда я начинал, или не вела никуда, и я перестал понимать, есть ли вообще разница между движением и стоянием на месте. Я попытался отсчитывать периоды, чтобы заменить дни, раз уж тут такого явления не существовало, но сбился после третьего - или пятого, или десятого - и бросил эту затею. Счёт был бессмысленным, как и всё остальное.

Бывали времена - или то, что я называл временами - когда лес становился красным. Ни багровым, ни алым, а именно красным, как старая запёкшаяся кровь, которая не смывается, а въедается в поры. Воздух становился густым и липким, оседал на коже как чужое тепло, и я чувствовал, как по щекам течёт что-то тёплое и влажное. Я проводил рукой - сухо. Но ощущение не проходило, въедалось в разум, заставляя меня верить, что я истекаю кровью, что я теряю последнее, что у меня есть. И тогда я хотел пить, и я не мог понять, откуда берётся это стремление. Я останавливался, садился на землю и ждал, пока красный свет рассеется, пока мир снова станет серым и привычным. Но привычным он уже не становился никогда.

Лес молчал, но молчание было тяжёлым, как могильная плита. В такие моменты я чувствовал, что за мной наблюдают. Лица проступали в коре деревьев, и я не мог понять, мерещится ли мне это или лес действительно смотрит на меня глазами тех, кто остался здесь навсегда. Я останавливался и смотрел в ответ, но лица не исчезали - они ждали, когда я отвернусь, когда перестану их видеть. Они напоминали, что я здесь не первый и не последний, что я могу остаться с ними, если перестану идти.

Если я не помню, кем я был, то кто я сейчас? Если я не помню, что я делал, то что я делаю теперь? Я непрерывно иду, и каждый шаг приближает меня к чему-то, чего я не понимаю. Может быть, я ищу выход. Может быть, я ищу ответ. Может быть, я ищу причину не останавливаться — одну, любую, лишь бы она держала ноги в движении. Но я не находил ответа. Лес молчал, и его молчание было тяжелее любых слов. Я думал о том, что, возможно, я никогда не узнаю, кто я, и что это забвение будет длиться вечность.

Однажды я услышал тяжёлые, уверенные шаги. Они приближались из чащи, и я замер, не зная, бежать или оставаться на месте. Я уже не доверял своим чувствам - лес научил меня не доверять ничему. Но шаги не исчезали, становились громче, ближе, отчётливее, и тогда я увидел мужчину.

Он вышел из тумана - широкоплечий, бородатый, с топором, который, казалось, весил больше меня самого. Он двигался тяжело, но уверенно, и его глаза не были пустыми - они смотрели на меня с усталым, привычным вниманием, как на ещё одну опасность, которую нужно оценить и либо избежать, либо устранить.

Я попытался заговорить, издавая неуверенные слова, так как давно не говорил. Я не знал что сказать и заикался, сбиваясь в словах. Но он произнёс что-то в ответ - и я не понял ни слова. Его речь была как шум воды в камнях: я слышал звуки, но они не складывались в смысл. Он нахмурился, когда я вновь заговорил - видимо, мои слова звучали для него так же чуждо. Мы стояли друг напротив друга, возможно говорили одни и те же вещи разными голосами, и ни один из нас не мог понять другого. Тогда он сделал жест - показал на меня, потом на себя, потом на лес, и в этом жесте было что-то похожее на вопрос: «Ты тоже здесь недавно?». Я кивнул в ответ, ощущая мимолётную и долгожданную расслабленность. Он указал на лес, потом на меня, потом на свои ноги - и пошёл. Я осознал, что мужчина приглашает идти за ним, хотя и не был уверен, был ли он мне другом. И хотя мы так и не смогли найти общий язык, я слышал одно слово, которое он повторял время от времени. Так про себя я назвал его Дирзом.

Он привёл меня в укрытие. Полуразрушенное, заброшенное место, где когда-то была жизнь. Сейчас там были только руины, небольшие оборонительные укрепления и тишина. Он не пытался объяснять, кто он или зачем он здесь. Он показал мне место, где можно было сесть, на защищённые стены, если придёт опасность. Наши жесты, взгляды, простые движения стали нашей речью. Он научил меня показывать на лес и проводить рукой по горлу. Так я узнал об опасных существах, с тех пор называю их «нежить», и я запомнил этот жест, потому что он был важен.

Потом, однажды, пришла толпа. Сначала было слышно шарканье, вздохи. Потом я увидел их: серые, сгорбленные фигуры, которые выползали из леса, как мокрицы из гнилого пня. Их было много - больше, чем я мог сосчитать. Дирз взял свой топор, вышел навстречу, и я увидел, как он рубит их, как рубит деревья - размеренно, без лишних движений, без ярости. Как будто это была его обычная работа.

Я не могу передать словами то, что наблюдал в этой битве. Это была битва океана против одинокой скалы - Дирз стоял непоколебимо и упорно швырял существ в разные стороны, но их было так много, что они заслоняли собой сумрачный свет, и я не видел, где кончается толпа и начинается лес. Скелеты и мертвецы обступали его, лезли на разрушенные укрепления, пытались дотянуться, допрыгнуть, вцепиться в него мёртвыми пальцами, но лезвие топора с лёгким свистом рассекало воздух и дробило конечности, черепа и кости, рассекало гниль и сухожилия. И хотя битва сопровождалась громкими звуками разрушений, тяжёлый вздох Дирза сопровождался с каждым резким движением его топора.

Я не мог пошевелиться, когда увидел их вблизи. Они были остатками того, что когда-то было живым. Среди них я различал стариков с иссохшей кожей, обтянутой кости, как пергамент, и погибших воинов в пробитых стрелами и копьями латах, из которых торчали ржавые кольца кольчуг, и тех, у кого не было рук или ног, но они всё равно ползли, скрежетали обломками костей по камням. Я много скелетов. Их черепа скалились в безмолвных криках, их конечности были сломаны и вывернуты, но они двигались, шаркали, тянулись вперёд, как будто их что-то заставляло и толкало. Среди людей были и другие существа - их скелеты не походили на человеческие: слишком длинные руки, слишком широкие рёбра, черепа с вытянутыми челюстями, как у зверей. Они двигались быстрее, ловчее, а их блеклые глаза и пустые глазницы были направлены прямо на меня, и я чувствовал, как они видят меня, как они напоминают о своём знании, что я здесь. Я стоял, прижавшись спиной к стене, и не мог отвести взгляда.

И вдруг среди них я увидел её лицо, что не было иссохшим, как у остальных — оно было тем самым лицом, которое я видел у ручья, искажённое чужой скорбью. В её глазах я почувствовал, как что-то внутри меня ломается, как тот тупой удар в грудь возвращается и становится острее, потому что теперь она была здесь, в этой толпе мертвецов. Я хотел крикнуть ей, рвануться вперёд, но мои ноги не слушались, они приросли к земле. Я смотрел, как она приближается, как её губы шевелятся, будто пытаются что-то сказать сквозь эту толпу, сквозь этот лес, сквозь эту смерть, которая была повсюду.

И в тот миг, когда я уже почти поверил, что она дойдёт до меня, что она коснётся меня, и я вспомню всё, что забыл, — лезвие топора Дирза рассекло воздух между нами. Её лицо исчезло, разлетелось на части вместе с черепом, чтобы я мог отрицать, что это была она, глядел на то место, где она только что была, но знал, что это не могло быть тем, что мне мерещилось.

Я смотрел на топор Дирза, который поднимался и опускался снова. Он не заметил, что сделал, ведь для него это был просто ещё один мертвец, ещё одна мерзость, которую нужно раздробить. А для меня это оказалось прощание с чем-то, чего у меня никогда не было. Я сжал зубы так сильно, что услышал хруст, и продолжал наблюдать за битвой. Это было единственное, что я мог сделать.

Это был непроглядный кошмар, в котором я не мог проснуться, потому что я уже был в нём. Я смотрел, как они поднимаются, как они падают, как их кости трещат под топором Дирза. Мысли и сомнения о моей ничтожности и беззащитности были хуже любого удара, проникали в меня глубже, чем любой клинок. И я содрогался каждый раз, когда один из них падал, и представлял, как его пальцы вцепляются в меня, как его зубы разрывают мою плоть, как я исчезаю в этой толпе, становясь её частью. Я смирялся со своей смертью снова и снова, до дрожи. И каждый раз, когда Дирз разрубал очередного мертвеца, я думал, что на его месте мог быть я.

Битва была долгой, но он остался стоять, когда всё кончилось. Я не мог понять, как он это делает - как не боится, как не устаёт, как не теряет себя в этом бесконечном, бессмысленном бою. Он медленно и тяжело сел на обломок стены и начал затачивать свой топор, как будто ничего не случилось.

Потом мы были вместе долго. Время перестало иметь значение, но я начал замечать, как Дирз укрепляет руины. Он расставлял вокруг нашего убежища странные лампы с камнями - единственные предметы, которые давали свет, пускай и тусклый, болезненный. Я смотрел на эти огни и чувствовал что-то, чего не чувствовал с самого начала, что-то похожее на покой, который не был смирением. Новые огни вызывали во мне детскую радость. Наблюдал как ребёнок, который видит свечу в темноте, в груди шевелилось что-то похожее на тепло, — слабое, болезненное, как отблеск далёкого светлячка, который когда-то горел в окне моего дома. Я не мог объяснить, почему, но эти слабые, зеленоватые огни казались мне почти чудом, единственным, что напоминало мне о том, что я когда-то был человеком.

Однажды я попытался разжечь огонь. Я нашёл сухие ветки, потёр их друг о друга, как делал когда-то, но ничего не вышло - ветки не загорались и не дымились, только крошились, превращаясь в труху, которая пахла гнилью. Я попробовал снова, и снова, и снова, и каждый раз у меня ничего не получалось. Дирз стоял рядом и смотрел на меня. Я не видел его лица, но я чувствовал его взгляд - он был терпеливым и усталым, как будто он уже видел это много раз. Когда я в очередной раз отбросил ветки в отчаянии, он подошёл, взял один из камней и провёл им по лезвию своего топора. Из-под камня посыпались тусклые, серые искры - они падали на ветки, но не зажигали их, только оставляли слабые пятна, которые тут же исчезали. Он повторил это несколько раз, показывая мне, что огонь не может здесь разжечься, что даже искры здесь не рождают пламени, только свет. Я понял его жест, и внутри меня что-то оборвалось.

Я думал об этом долго. Я смотрел на тусклые лампы с камнями, которые светили своим пустым, серым светом, и понимал, что в этом ужасном месте никогда не будет огня. Никогда не будет тепла, никогда не будет того света, который я знал.

После первой битвы я долго не мог прийти в себя. Я смотрел на Дирза, на его спокойное лицо, на его руки, которые всё ещё держали топор, и не понимал, как он может быть таким. Я пережил с ним две волны нежити, и во второй раз их было больше, чем в первый. Они приходили из леса, как прилив, и вновь я думал, что это конец. Но Дирз стоял, рубил, падал и вставал снова.

Я страшился того, что он не был сломлен. Или наоборот - он уже был сломлен, и его борьба была слепой, бессмысленной, как у тех, кого он уничтожал. Я не мог понять, что двигало им - надежда, отчаяние, привычка или что-то другое. Он жил здесь и боролся. Возможно, он умирал в такой обороне каждый раз, и он не искал возможности выбраться, потому что не верил, что он есть. Я думал о том, что он мог быть прав, и эта мысль была хуже, чем любой страх. Потому что если он прав, то нет смысла идти дальше. Нет смысла бороться и искать то, чего нет.

Я смотрел на его спину, когда он уходил в лес проверяя оставшихся мертвецов, и размышлял над тем, что он похож на тех мертвецов, которых сам же убивал. Он тоже был пустым, сломленным, только не знал об этом. После каждой битвы, мы растаскивали останки по дальше от нашего поселения, или же укрепляли ими ловушки и стены. Разглядывать в тусклом свете укрепления из костей и мощей с каждым разом становилось невыносимо.

Я подошёл к нему. Показал на лес, потом на его топор, потом на выход - и замер, ожидая ответа. Он посмотрел на меня, потом покачал головой, указал на землю и развёл руками - жест, который я уже знал. «Нет, нельзя спастись. Ты можешь идти, пока не упадёшь, но будешь здесь». Он пытался долго объяснить это жестами, которые я выучил за время пребывания с ним. И я понял, что на самом деле он сдался. Он принял лес как данность, как приговор, с которым больше не сопротивляется. И если я останусь здесь, то стану таким же.

После такого просветления, я ушёл. Дирз стоял у входа в заставу и смотрел мне вслед. Я не оглядывался. Я не знаю, смотрел ли он мне в след как я ухожу, но я чувствовал его взгляд, пока лес не скрыл меня окончательно.

Я уходил от Дирза долго. Или не долго — я снова потерял счёт времени, и лес снова стал моим единственным спутником, моим молчаливым собеседником, который не отвечал, но всегда слушал. Я шёл, и каждый шаг был таким же, как предыдущий. Туман сгустился так, что я перестал видеть собственные руки, вытянутые перед лицом. Я шёл вперёд, раздвигая белёсую пелену, и через десяток шагов снова выходил к тем же трём деревьям, что уже приметил раньше. Я пошёл в другую сторону — и через столько же шагов снова увидел их, те же самые, с тем же узлом на коре. Я кружил на одном месте, пока ноги не подкосились, и тогда сел на сырую землю, обхватив колени руками, и ждал. Я ждал, пока туман рассеется, пока лес отпустит меня, пока что-то изменится, — но туман не рассеивался, лес не отпускал, и ничего не менялось. Я думал о том, что имел ввиду Дирз и эти мысли въедались в меня, как тот красный свет, который иногда накрывал лес, оставляя после себя только пустоту и страх.

Я пытался вспомнить многое: кто я, лицо женщины, которая плакала у ручья, но её силуэт  растворялось в тумане, как только я приближался к нему в своей памяти. И не мог понять, были ли отголоски воспоминаний настоящими или это лес играл со мной, подбрасывая мне обрывки чужих образов, чтобы я не сошёл с ума от окружающей пустоты.

Лес менялся, иногда он становился густым и тёмным, и я пробирался сквозь него. Как сквозь стену, раздвигая ветки, которые царапали мои руки, и я не чувствовал боли, только холодное прикосновение кары, которое напоминало мне, что я всё ещё здесь. Иногда лес становился редким, и я мог видеть серое небо над головой с пурпурным свечением, но это не приносило облегчения — небо было таким же пустым, как и лес, таким же серым и безжизненным, как всё вокруг. Я думал о том, что значит существовать, если ты не помнишь, кто ты. Если ты не помнишь, что ты делал, кого ты любил, чего ты боялся. Если ты идёшь и не знаешь куда, то есть ли в этом смысл? Или это способ быть и оставаться никем? И на своём пути, я не находил ответа.

Однажды я наткнулся на землянку. Это было похоже на укрытие, но оно было слишком маленьким укрытием, Почти незаметным. Вход был завален сухими ветками и мхом, и я не сразу понял, что там кто-то живёт. Я стоял и смотрел на этот вход, и мне казалось, что я слышу голос — тихий, старческий, который шептал что-то непонятное. Я подошёл ближе, и из землянки показался старик.

Его взгляд был безумен, слепым и бесцельным. Он был дряхлым, седым, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, похожими на трещины в старой коре. Он лежал на мховой постели и жевал что-то — я не мог разглядеть, что именно, но по звуку и очертаниям мне казалось, что это были кроты или черви. Он смотрел в потолок, и его губы шевелились, произнося слова, которые я не мог понять. Когда старик заговорил, я сначала не понял ни слова — его бормотание было таким же чужим, как речь Дирза. Но постепенно в его голосе начали проступать знакомые интонации, и я с ужасом понял, что слышу в его бормотании эхо своих собственных забытых мыслей. Долина выворачивала его речь наружу, подстраивая её под обрывки моей памяти, и я не знал, говорит ли он со мной или я слушаю самого себя сквозь его гнилые губы. Оказывается, этот старик знал много разных наречий и языков, от чего ему было проще донести до меня свои мысли. Я хотел с ним заговорить и задать вопросы, но всё оказалось чрезмерно плачевным.


— Общество — это творение из малого, — сказал он, не поворачивая головы. — Иерархия рождается из хаоса через волю.

От таких слов, я замер и не знал, что ответить. Его слова звучали как бред, как шум ветра в сухих ветвях, но в них было что-то древнее. Не уверен, что в моей жизни были какие-то напряжённые моменты, так что его высказывания были настораживающими. Может быть, потому что он заговорил на моём языке. Я сел у входа в землянку и решил выслушать этого мхового старика.

Он говорил долго, неразборчиво и невнятно, высвобождая кряхтящие звуки. Этот старик давился от того, что ел гниль, при этом смеялся и ругался одновременно. Говорил о том, что общество строится из малых вещей, но воля может придать ему форму. Он говорил о том, что быть слабым — это тоже сила, если ты умеешь ждать. Он говорил о том, что лес на самом деле ведёт себя не как враг, а учитель, который показывает тебе, кто ты есть на самом деле. Я слушал его и не понимал многих слов, хотя язык был понятен для меня.

Иногда я пытался не перебивать его и вставлял вопросы. Где мы? Как выбраться? Что здесь вообще происходит? Он не отвечал и продолжал говорить, перескакивая с темы на тему. Я начинал подозревать, что он не слышит меня, что он говорит сам с собой, что я для него — такой же лес, такой же пустой и безответный, как всё вокруг. Но я долго не уходил. Я оставался, потому что его голос был теплее, чем молчание леса, и я боялся снова остаться один.

— Трон гниёт снизу, — сказал он, и его губы растянулись в улыбку, — Если ты сидишь на нём слишком долго, ты перестаёшь замечать запах, а потом перестаёшь замечать, что под тобой уже ничего нет, только труха и кости, которые ты сам же и объедал, думая, что это пир.

Он говорил о чертогах, которые называл своими, о залах, где когда-то звучали голоса, а теперь звучит только эхо его собственного бормотания, и я не мог понять, смеётся ли он над собой или над теми, кто когда-то стоял перед ним и ждал его слова, — он называл их мухами, тараканами, личинками, которые ползали у его ног и ждали крошек, а он бросал им эти крошки, и они дрались за них, и он смотрел на эту драку и думал, что это и есть управление, пока не понял, что крошки кончились, а мухи остались.

— Я приказал построить стену, — сказал он, и его пальцы сжимали мою руку так сильно, что я почувствовал, как кости трутся друг о друга, хотя боли не было, — Я приказал построить стену из камня, чтобы она держала врага, а они построили её из глины и соломы, и сказали, что это надёжно, потому что так дешевле, и я поверил им, потому что я был дураком, который верил в цифры, а цифры — это тоже глина, только сухая, и когда пошёл дождь, стена потекла, и враг вошёл через неё, как вода входит в дом через щели, и я сидел на троне и смотрел, как они бегут, и думал: «Они бегут от меня или от стены?»

Он говорил о том, как подписывал бумаги, которые не читал, потому что у него не было времени, а время было единственным, что у него было, но он не знал этого. И он говорил о том, как ему докладывали о голоде, а он приказывал накрывать столы для гостей, потому что гость важнее голодного, и он смеялся, когда говорил это. Я не знал, что в этом смехе было — боль или безумие, или то и другое одновременно, будто как грязь и вода, которые не разделить.

— Я думал, что управлять — это значит держать всех на расстоянии, — сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом, и я наклонился ближе, чтобы услышать его, — А оказалось, что управлять — это значит быть тем, кого все ненавидят, но никто не может скинуть. И я думал, что это и есть сила, пока не понял, что это просто клетка, в которой я сам себя запер, и ключ выбросил. Теперь я сижу здесь, в этой землянке, и жую червей, и думаю о том, что мои советники были правы: я был шутом, который считал себя королём, и это смешно, правда? Это же смешно, — он посмотрел на меня, и я увидел в его серых и пустых глазах то, что не мог назвать ни страхом, ни радостью, ни чем-то ещё, — я был генералом мух, и они жужжали вокруг меня, и я думал, что это армия, а это просто были мухи, которые ждали, когда я упаду.

Он снова замолк, и его челюсти вновь задвигались, перемалывая что-то влажное. Я смотрел на его руки, которые лежали на коленях, сухие и коричневые, как корни, и думал о том, что он когда-то был кем-то, у кого были власть и имя, а теперь у него осталась только эта землянка и черви. Жалеть его или бояться, трудно было обдумать это, потому что в его словах было что-то, что отзывалось во мне, как эхо в пустом колодце. Не было полного осознания, что такое власть, но знал, что она существует, как существует голод, даже если ты не чувствуешь его, и Кожедуб говорил именно об этом. Но теперь у него ничего не получалось, потому что власть его была мёртвой, как всё вокруг.

— Знаешь, — сказал он, и его голос стал хриплым, — Самое смешное, что я думал, будто они боятся меня. А они просто ждали, когда я устану. Я сидел на троне и смотрел на карты и я не видел, что за окном уже всё горит, потому что я смотрел на бумагу, а не в окно. А потом куча осыпалась, и я остался один. И это был самый честный момент в моей жизни, потому что я увидел себя таким, каким я был всегда.

— И это больнее, чем смерть. Потому что смерть — это когда тебя нет. А это — когда ты есть, но тебя уже нет. Ты понимаешь, о чём я? — он повернул ко мне своё лицо, разглядывая, как его губы двигаются, и не подразумевал, ждёт ли он ответа или просто проверяет, слушаю ли я. Кивнув в ответ, хотя не был уверен, что понимаю, но он кажется и вовсе не заметил моего кивка. Я смотрел на него и страшился от мыслей, что этот человек когда-то держал в руках судьбы других людей. А теперь держит только склизких тварей, пожирая с жаждой и увлечением. И теперь его судьбой стала эта землянка и его бесконечная речь, которая не имеет ни начала, ни конца, ни смысла, как и лес вокруг нас.

Я осматривал землянку в поисках съедобных вещей. Тут были и грибы, и диковинные кусты с плотными листьями, из которых еле-еле получалось выжимать воду. Жевать сухие стебли и листья было неприятно и некомфортно, но в такие моменты было спокойно. Приходили мысли, что наконец-то обрёл пристанище, пускай и с безумным дедом. Я его назвал про себя Кожедуб, когда каждый раз рассматривал его лицо с перекошенной улыбкой и растянутую дубовую кожу. Когда этот старик затихал, вдалеке от этой землянки шуршали деревья, и пару раз мимо нас проходили скелеты. И каждый раз, я прижимался к земле, скрываясь от этих существ, пытаясь не дёргаться. Когда я был жив, в такие моменты всегда ощущались тяжёлые удары сердца, заглушающие мой слух и мои чувства, а теперь ничего такого не было.

Но однажды старик перестал двигаться. Я ждал, что он начнёт говорить снова, но его губы больше не шевелились, замерев в недвижной перекошенной гримасе. Я ждал долго — может быть, несколько периодов, может быть, больше. Я смотрел на его грудь, надеясь увидеть дыхание, но она не поднималась, не знал, мёртв он или спит. Я не знал, есть ли разница между жизнью и смертью в этом месте. Я сидел и всматривался в него, и его молчание было тяжелее скалистого камня, что мог бы придавить меня в такой момент.

И я ушёл, не мог больше оставаться там. Я не знал, куда я иду, но я знал, что больше не могу слушать тишину землянки и двигался в неизвестном направлении, пока не наткнулся на поляну.

На ней было что-то, что заставило меня остановиться. Там стояли три фигуры, они не были похожи на тех мертвецов, которых я видел раньше. Они не были сгорбленными, не были серыми, не были похожи на трупы. Я почувствовал облегчение — такое острое, что перехватило дыхание. Мне казалось, что если я подойду к ним, если они увидят меня, если я заговорю с ними, — всё это закончится. Я почти верил, что окажется среди них та самая женщина из ручья, что она ждала меня здесь, что она пришла, чтобы вывести меня.

Их лица были бледными, с идеально правильными чертами, словно их вырезали из старого, выбеленного солнцем мрамора, а глаза, устремлённые вдаль, вдруг повернулись ко мне с той же неторопливой, хищной грацией, с какой хищник замечает добычу на краю поля. Когда я приблизился к ним, они открыли рты, и я услышал крик. Я остановился, не в силах сделать ни шагу вперёд, воздух вокруг меня взорвался.

Этот шум проходил сквозь меня, сквозь мою плоть, сквозь мои кости, сквозь мои мысли. Он рвал меня изнутри, вырывая то немногое, что я успел собрать в этом проклятом лесу. Я упал на колени, закрыл уши, но крик был внутри меня не давал мне дышать, не давал мне думать, не давал мне быть.

Сознание оборвалось, и я не знаю, сколько пролежал на сырой земле, боясь лишь одного — что очнусь уже разорванным на части теми тремя фигурами, а остатки будут подъедать другие мертвецы. Когда я наконец пришёл в себя, мир лежал вокруг беззвучным. Мир стал беззвучным — ни ветра в ветвях, ни шороха собственных шагов, ни дыхания в груди, и эта тишина давила тяжелее любого крика. Мои уши были пусты, и эта пустота была хуже, чем любой крик. Я больше не мог слушать лес, а из-за внутреннего напряжения больше не мог слушать себя и свои мысли.

Я очнулся на жёстких нарах, под низким каменным потолком, и первое, что пришло ко мне, — запах трав, горький и целебный, и тишина, в которой не было ни ветра, ни криков банши. Чьи-то руки перевязали мне грудь, откуда-то вновь проходил тусклый свет, и только тогда я понял, что меня принесли сюда, сквозь стены поселения, пока я лежал без сознания у подножия какого-то холма. Я не видел высоких и тёмных стен, не помню как меня обнаружили и совершенно упустил момент своего спасения. Но я оказался внутри, точнее меня обнаружили в далёких землях и частях леса и меня перенесли на территорию блуждающих путников. Пока я был без сознания, меня пытались привести в чувства. Открыв глаза, я не смог удержать слёз от того, что очутился в лазарете, но было невыносимо больно от мысли, что я всё ещё был в этом мире.

Когда я пробудился и со мной пытались поговорить, я ничего не слышал.  Мне дали бумагу и чернила, и я начал писать. Это был единственный способ говорить, единственный способ быть услышанным. Я писал о лесе, о Дирзе, о старике, о трёх фигурах, о том, как я потерял слух и как я потерял себя. Но в этом лазарете, среди запаха трав и тусклого света, я начал по кусочкам собирать и другое знание. Они называют себя Конгломерат Блуждающих Путников. Это была попытка выстроить порядок среди всеобщего разлада. Здесь есть Совет, который принимает решения, есть алхимики, изучающие эти просторы, и лазареты, вроде того, где я очнулся. Они дают кров, защиту, возможность не умереть с голоду или от когтей нежити. Я научился различать их жесты, читать по губам, когда кто-то говорит медленно. Они показали мне карты — на них эта местность называлась «Долиной», а наш лес был лишь частью чего-то большего, что кишело такими же потерянными, как я.

Впервые за всё это время я не чувствовал того ледяного, животного страха, который преследовал меня среди серых стволов. Здесь, за стенами Конгломерата, было почти спокойно. Почти как дома, хотя я уже не помню, что такое дом. Но эта спокойная надежда не согревает. Конгломерат помогает выжить, но он не возвращает тебя к жизни. Здесь я такой же призрак, как и в лесу, только теперь у меня есть крыша над головой и люди, которые смотрят на меня с сочувствием, которого я не просил. И даже теперь, когда я знаю, что есть место, где меня не съедят и не убьют, я не чувствую облегчения. Слишком многое унес тот проклятый лес.

Трясущимися руками писал, чтобы не забыть, что я был здесь. Чтобы кто-то знал, что я существовал. И чтобы хоть кто-то понял о разных способах как не быть сломленным. Если я перестану записывать, то растворюсь в этой тишине навсегда, стану таким же пустым, как те, кто остался в лесу. Я не знаю, прочтёт ли кто-то эти строки, и что они скажут тому, кто найдёт их, но я знаю одно: я боролся, и я оставляю этот след, чтобы кто-то понял, как выбраться из этого аномального кошмара.