Записки афериста. Глава 9

И дым отечества нам сладок и приятен.
А. Грибоедов. Горе от ума.

В Иркутском аэропорту Салтаев поймал такси и поехал на вокзал. Купив билет на ближайший проходящий поезд, Александр вышел на улицу и сел на скамейку. Наступило короткое сибирское лето. «Через 10 часов я буду дома, – думал Александр, – что ждет меня там, известно одному только богу, или, точнее, дьяволу. Но что бы не случилось, я все равно останусь самим собой». Эта мысль успокаивала и придавала уверенности в себе.
Утром следующего дня поезд тягуче вползал на улан-удэнский железнодорожный вокзал. Возвращение домой всегда заставляло сердце Александра биться быстрее, и в такие минуты он чувствовал вдохновение «слагать стансы» и «отчизне посвятить души прекрасные порывы». Он с нежностьюЮ на какую был способен, смотрел на знакомое здание вокзала. В тот момент Салтаев еще не знал, что в его картах снова перебор.
Поезд остановился, и Александр, проталкиваясь между других пассажирови, вышел на перрон. Среагировать он не успел, да и не смог бы, потому что плечо оттягивала тяжелая сумка. С двух сторон его обхватили молодые люди и предъявили удостоверения оперативников налоговой полиции. В ту же секунду душевный подъем от возвращения домой сменился горьким сожалением о том, что он так и не успел увидеть свою любимую. Александр тут же вспомнил, что брал билет на свое имя, и понял, что эта ошибка стоила ему свободы.
На темно-зеленой шестерке с антеннами спецсвязи его доставили в Управление налоговой полиции. В последнее время этой службе предоставили еще больше полномочий, и сейчас они занимаются не только налоговыми, но и другими финансовыми правонарушениями. У них это получается более успешно отчасти благодаря хорошему техническому оснащению, отчасти из-за более профессионального подхода к экономическим вопросам.
Следователь был вежлив и вел себя строго в рамках уголовно-процессуального кодекса, чего не скажешь об операх. Но и на них Салтаев не сердился, все-таки они выполняли свою работу. Для начала Александра задержали на двое суток по 91-й статье УПК. Было заметно, что с такими делами они сталкиваются нечасто. В глазах следователя сквозило любопытство, а во время оформления протокола дверь в кабинет постоянно открывалась, и сотрудники заглядывали даже не пытаясь скрыть своего интереса к личности задержанного, который умудрился похитить такую кучу денег. По разговорам Александр понял, что его делом занимались серьезно и вдумчиво, и открутиться не получится. Тем не менее присутствия духа он терять не собирался. «Ну что ж, «украл, выпил – в тюрьму», – вспомнил он фразу из известного кинофильма.
Допрашиваться без адвоката он отказался, и конвоем был препровожден в ИВС № 2, что на мясокомбинате.
 Жители Улан-Удэ каждый день могут наблюдать, как в специально оборудованных грузовиках с синими мигалками по городу в спецсопровождении возят задержанных, арестованных и осужденных кого в ИВС или СИЗО, кого на допрос или в суд. В каждой такой машине до десятка мужчин или женщин, отгороженных от остального мира, думают, надеются, переживают, верят. Конечно, у них другие мысли, печали, заботы и радости, но жизнь идет и в заключении, пусть не такая, к какой привыкли обычные граждане.
Александра перевозили в ИВС с комфортом, на легковой машине налоговой полиции, и в окно он мог видеть свой родной город. Люди спешили на остановки, возвращались домой или шли по каким-то другим своим неотложным делам. «Вот я и вернулся», – подумал Александр и бросил взгляд на наручники фирмы «Нежность», сковывающие его запястья.
В изоляторе его обыскали, изъяли ремень, шнурки, деньги, ключи и поместили в камеру. Когда дверь открылась, его взгляду предстали семь человек, разместившихся на нарах с одинаково отрешенными и лицами. Александр был не в первый раз в ИВС и особого беспокойства не испытывал.
Помещение размером 4х5 метров, тусклый свет двадцатипятиваттной лампочки, забранной специальной сеткой, узкое зарешеченное окошко под потолком без стекла даже зимой, бак с парашей в углу и выцарапанная надпись на обшарпанной стене: «Бог создал землю, а Сатана меня и вас».
– Здорово всем, – спокойным и уверенным голосом произнес Александр.
Появление каждого нового человека в камере – это событие, хоть как-то разбавляющее монотонное течение времени заключенных, но никто не спешил выказывать своего любопытства. Только после внушительной оценочной паузы чей-то размеренный голос ответил:
– Заходи, будь как дома.
Свободное место было около мужчины лет пятидесяти. Салтаев расстелил куртку и устроился, как мог, удобнее.
– Тебя за че? – спросил парень, у которого даже на тыльной стороне ладоней не было свободного места от наколок.
– 159-я. Мошенничество.
– Кого «киданул»?
– Фирму одну.
– На много?
– Лимон.
– Широко шагаешь, – после некоторой паузы заметил зек.
Спрашивать о подробностях здесь не принято – могут неправильно понять, и разговор прекратился. Медленно потекли минуты неволи. Постепенно Александр поближе познакомился с сокамерниками. Его ближайший сосед, Володя Мансур, с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать и до своих пятидесяти на свободе провел только несколько лет, имел восемь ходок в зону – все за кражи. За ним сидел Витя Отродин, такой же «пряник», как и Салтаев, то есть еще ни разу не отбывавший наказания. Он обвинялся в убийстве соседа, который «залез под шкуру», и в убийстве таксиста, которому перерезал горло за то, что тот не хотел его везти. Ему светило двадцать лет особого режима. Если прибавить к его нынешним двадцати трем, то получалось, что на свободу он выйдет, когда ему будет сорок три года.
Остальные пятеро были ворами, уже хорошо знавшими зону. Колька Немец со времени последней отсидки провел больше всех времени на свободе – восемь месяцев. А Генка Седой только два дня, как освободился из Южлага. Это были люди, относящиеся к заключению, как к норме, и даже не помышлявшие о том, чтобы как-то изменить свою жизнь.
Пообщавшись с ними, Александр понял, что их судьбы во многом обусловлены социальными причинами. Они могут и не быть злыми по своей природе, но они выросли и воспитаны в таких условиях. Многие из них сироты, а у тех, у кого есть семьи, сидели или сидят деды, отцы или братья. Поэтому другой жизни они себе просто не представляют. Хотя есть, конечно, и отъявленные негодяи, которые представляют собой зло в чистом виде, приспешники дьявола. Они наслаждаются чужими страданиями и приносят людям беду ради своего удовольствия, но такие есть и в обычном гражданском обществе, пусть и в меньшем количестве.
Думая об этом, Салтаев разглядывал рисунок на противоположной стене. Неизвестный художник изобразил на ней длинноволосую девушку с голубем на ладони. В другом углу он заметил написанное изречение известного немецкого философа: «jedem das seine ». «Каких только типов здесь не бывает», – философски подумал Александр.
По пятаку перед нарами три шага в одну сторону, три – в другую, засунув руки в карманы и слегка задрав голову, ходил Ванька Пузо и вслух делился своими мыслями:
– Б…ь, неохота в тюрьму. – Это было произнесено с такой же интонацией, как будто он хотел сказать, что не хочет идти за хлебом. Есть-то хочется, поэтому идти надо, но лень.
С улицы послышался лай собак, свидетельствующий о прибытии еще одного конвоя.
– Только бы не к нам, и так места нету, – выразил всеобщее мнение Мансур. Но его пожелания не оправдались, и через двадцать минут с продола донесся звук шагов, и казенный голос произнес:
– Лицом к стене!
Загромыхал замок, дверь открылась, и в камеру втиснулся мужичонка лет шестидесяти.
Он попал сюда за нанесение побоев жене, с которой больше года назад развелся, но продолжал жить вместе в однокомнатной малосемейке из-за отсутствия возможности разменять эту дряхлую хибару. Недавно он спьяну ударил жену, и та написала заявление с тайной мыслью завладеть всей жилплощадью в отсутствие бывшего мужа.
Заявление уже было повторным, и незадачливого супруга приговорили к одному году на поселении.
Глядя на этого мелкого невзрачного осужденного, трудно было представить, что он может поднять на кого-то руку. Александр заметил у него на левом запястье пластмассовые китайские часы. «Зря ты их при обыске не оставил, – подумал Салтаев, – на поселении бы они тебе пригодились, а здесь «отметут», ясное дело».
Меньше чем через пять минут он получил подтверждение своим мыслям.
Ванька Пузо медленным, размеренным голосом произнес, чуть растягивая слова:
– Старина, сколько там на котлах ? – При этом он даже не смотрел на собеседника, но мужичок весь сжался, почувствовав угрозу.
– Полседьмого.
– Дай часы посмотрю.
Мужик неохотно снял их и протянул вору.
– Хорошие котлы. А че, может, дашь их нам на тюрьму? У тебя-то на поселении будет полегче житуха. – На этот раз он, наконец-то, посмотрел на собеседника со скучающим выражением на лице.
– Мне их дочка на день рождения подарила, – пытался несчастный удержать свою собственность.
– Да ладно, ты че? Тебя люди за доброту помнить будут. Жизнь длинная, может быть, где-нибудь встретимся на пересылках, я тебе тоже чем-нибудь помогу. – Голос его оставался ровным и бесцветным, ни на полтона выше обычного. Только от этого мужику стало еще больше не по себе, его воображение рисовало страшные картины из жизни заключенных, и он покорно расстался, может быть, с самой дорогой своей вещью.
По кругу шел очередной «косяк» анаши, и Генка Седой передал его сидевшему рядом мужичку.
– Кури, старина.
– Я не курю.
– Тогда двигани дальше.
Анаша расслабляла, давала телу ощущение полета и отодвигала все проблемы «сидельцев» на задний план. Это позволяло легче коротать медленно тянущееся время.
Когда поступаешь в изолятор, при обыске снимают даже нижнее белье и заставляют приседать, чтобы не было возможности пронести в заднем проходе «торпеду». Кроме этого, камеру шмонают каждое утро, согласно распорядку. Несмотря на все эти строгости, в «хатах» есть не только анаша, но и все остальное, что нужно заключенным.
Между камерами через толстые стены пробиты специальные дырки, называемые «каборами». Они небольшие и часто даже не прямые, а с многочисленными изгибами. Через них можно общаться, передавать сигареты или записки, если их завернуть в газеты тонкими трубками, называемыми «лодочками».
Соседняя камера была женской. Где-то к семи вечера оттуда вдруг раздалось пение. Колька-Немец прильнул к «каборе».
– Ай, уй, седьмая хата, че-каво?
– Да все ништяк, бухаю.
– Как?!
Оказалось, что днем их было двое, и у одной истек срок задержания. Начальник ИВС не имеет права задерживать подозреваемых более сорока восьми часов. Видимо, следователь то ли забыл, то ли не успел оформить нужные документы. Чтобы не брать ответственность и на себя, начальник освободил задержанную. Женщина специально забыла в камере шапку и, выйдя на волю, купила в ближайшем магазине бутылку «Николаевской», затем вернулась за головным убором. В нарушение инструкций ей самой позволили забрать шапку из камеры. Так она пронесла туда «пузырь».
– Че тусанешь нам тоже бухануть?
– Ясное дело, только как?
«Кабора» была очень узкой, и через нее не только бутылку, даже зажигалку протолкнуть невозможно, но Колька-Немец был не первый день в тюрьме.
– Скоро пойдем на выводку. Возьми пузырь с собой, поставишь его за унитаз. Наша камера идет после твоей, и я заберу.
Так прошли сутки. На второй день Салтаева возили на допрос, где уже в присутствии адвоката он отказался от дачи показаний по 51-й статье Конституции РФ. На третий день сорок восемь часов истекли, и суд должен был дать санкцию на арест и заключение в СИЗО пока на два месяца.
Но когда Александра привезли в налоговую полицию, следователь сказал ему, что прокурор сообщил решение отпустить его под залог. Первой мыслью было, что это очередная «ментовская постанова», но в кабинете присутствовал адвокат, а при нем ничего такого быть не могло.
Салтаев не мог поверить свалившемуся на него счастью. Он уже думал, что в ближайшие несколько лет не будет есть из стеклянной посуды и спать на мягких кроватях. От мысли, что он сегодня же сможет увидеть Настю, закружилась голова.
Александр вышел на улицу и полной грудью вдохнул вольный воздух родного Улан-Удэ. Сполна насладившись ощущением свободы, он поймал такси и поехал к родителям.
Был рабочий день, и дома никого не оказалось. К счастью, как и раньше, у соседей были оставлены ключи. Александр не спеша принял ванну, сытно поел и переоделся. Затем он спустился на рынок, купил букет белых хризантем и поехал к Насте.
Она еще не знала о его возвращении, и он намеревался сделать ей сюрприз. Перед дверью ее квартиры он по сотовому набрал номер ее телефона. Настя обрадовалась, услышав его голос и почти сразу же начала говорить, как скучает и хочет его увидеть. Салтаев нажал на кнопку дверного звонка. Настя в трубку сказала, что к ней кто-то пришел, и ей нужно открыть дверь.
– Ты?! – Впечатление было такое, будто она увидела привидение.
Александр стоял, улыбаясь во весь рот. «Ради таких мгновений и стоит жить», – подумал он тогда.
Они проговорили около четырех часов. Салтаев почти не слушал ее веселого щебетания. Он просто смотрел на нее и представлял, что думал Ромео о своей Джульетте. Сердце обливалось кровью от мысли, что он мог никогда ее больше не увидеть. 
Александр привык быть с ней честным до конца, и перед уходом ему пришлось рассказать ей, что он сидел в изоляторе и сейчас находится под следствием. Когда Настя услышала это, настроение у нее резко испортилось, и она замолчала.
Салтаеву нечего было сказать, и он уехал, сказав на прощание, что заедет завтра, и надеясь, что к тому времени Настя смирится с новым положением вещей. Тогда он не мог даже предполагать, каким будет для него следующий день. Его ожидал удар, наверное, более сокрушительный, чем все предыдущие.
Когда он подъехал к дому Настие, она вышла и села в машину с каменным выражением лица. От одного взгляда на ее решительный вид у него появилось нехорошее предчувствие.
Не в силах сказать Настя написала все это на бумаге и сейчас вручила ему свое письмо:
«Я так больше не могу. Я устала. Постоянные проблемы и беспокойства за тебя, надежды и разочарования разрывают мне душу. Я больше не могу жить в постоянном стрессе. Я ложусь спать и не знаю, что еще принесет мне завтрашний день. Ты приехал, и я была так рада тебя видеть, и вот опять. Ты ко всему этому привык, это твоя жизнь, и, наверное, ты не можешь по-другому. А мне всего восемнадцать лет, и у меня нет больше сил. Вчера я наконец поняла, что ты никогда не изменишься, и спокойной жизни у нас не будет.
Я тебя люблю. Прости меня. Прощай».
Прочитав это послание, Александр молча уставился в лобовое стекло. Минута прошла в полной тишине. Потом Настя не выдержала, схватилась за лицо руками и, громко заплакав, выскочила из машины и побежала домой.
Салтаев не знал, сколько он просидел в такой позе. Придя в себя, он завел двигатель и двинулся к ближайшему бару. Выпив там залпом двести граммов водки, он поехал на гусиноозерскую трассу. Там он разогнал машину до ста восьмидесяти километров в час и помчался, распугивая встречные и попутные машины. Остановился Александр только, когда кончился бензин. Он вышел из машины и, оставив двери открытыми, долго ходил по полю. Когда  стемнело, он вернулся к машине и сел прямо на дорогу. Уже ночью какой-то сердобольный водитель «девятки» продал ему канистру бензина, чтобы он мог вернуться в город.