0001099

  Прозвучал первичный звуковой винегретный коллаж: мистический транс искажённого смеха, монотонный гул низкой частоты, накрадывающиеся слои синтезаторных партий, вопли на разных языках с эффектами заедающего хрипения. Затем звуки замедлялись, как на испорченной плёнке пропущенных через раздвоенные фильтры, сыгранные на расстроенном фортепиано.

  Раздался маниакально-восторженный голос ведущего, который менялся каждые 2–3 слова: то детского и чистого до старческого и хриплого, то гипнотически-механический, то с эхом в пустом гранулированном зале, то шёпотом, почти интимно, но с ноткой угрозы.
  -Доброго вам часа быка целлофановые слушатели. Вы зеркальным стержнем находитесь в эфире фрактальной гамма-радиостанции "Кастрированная стрекоза". Я надеюсь, Вы не спите или все же каменно спите...?! Откусываем тогда часть сознания богов слабоумия, отпиваем кофе из зерен реальностей и начинаем...
  Как вы думаете женщина, которая эргономически вращает раскалённую стену, на которой ваш отец может размазать кислотный прорыв маскулинной вины единством хитрости игры виновата? А если метаболические лёгкие смертного при этом адаптируют её хрустящее оскорбление пальто как конфликтное препятствие на пути к прямоугольным переменам….
  Периферия бухты отладчика безупречного мира при этом крошила словно пар гибридное сознание и выкручивала гнилые сугробы предрассудков. Заметьте, в этом контексте аферист перфорации археологии просрочка протечки интро эмоций скрывает кирпичный сахар усложнения предела.
  Вы же согласны, что реставрация инкогнито дрожжи шаткости в ударе фамильярности может пружину насилия привести к мешковатым изменениям? Паштетный же картон могилы убогого капитала вектором заземляет перелом узника нестабильностью. И эхо стружки с кровью иронизировал первобытный фарс доказательства абсурда и хаотичности. Момент знания затяжки высвобождения подчинено очеловечивал лимитированную бескорыстность преподобно-вызывающую вульгарность социальных норм. А ведь судороги каркаса авторитета заботы величия метафорной экскурсии страха в литературе обручены с прилюдным председательством условной неопределённости. Апогей всего этого цепляется за смрад изумительных искр конвоира кульминации гадостей и опьянения эгоистичных вопросов для того, чтобы синий саван золотого жнеца, с кровавыми лоскутами инфантильно ласкал натиском порочный суд. Заболачивая короткометражными вспышками невинно-эксцентричное пепелище перегрызенной пуповины замуровывалось. И не забывайте, оральная точка опоры счетовода обременяет это пророчество сандалий с респиратором. Так как Вы кожаный мармелад князя браги просящие патронажный уход….

  На фоне постоянно раздаются резкие стон рвущейся ткани, нарастающий рев фрагментов психоделического трека, скулящий бас пульсирует не в такт, синтезаторы издают нечеловеческие звуки, ударные сбиваются с дородного ритма. Голос же радиодиктора Пиноккио все время дрожал и звучал иногда изящно близко, а иногда далеко, будто говорящий мечется между состояниями отроческого покоя и испуганной молитвой для потерянных часов. Он как будто квантово находился посередине овального амфитеатра и при этом скрипуче был наедине с каждым иссушенным человеком. Непривычным рентгеном фраз бездонного, насмешливого невежества лукаво нашептывал в барабанные перепонки свою сюрреалистическую сжатую территорию. Каждый тщеславно чувствовал, что эти ювелирное словоблудие было сказаны именно для него.
  У аудитории щебень рассудка сыпалась в тартарары, биполярный фейерверк сознания бурлил. Каракули из словоизвержения паяльником выжигали объём пространства радиомарафона вскрывая и размягчая лобную долю, при этом ловя отголоски окольцованных мыслей и эмоций, словно эхо в донкихотском каньоне.

  Танец болтологии видений виртуоза речи стали более спокойные, внятные и менее размашистые:
  -Ваш фиолетовый потолок — это дно сонного океана из чернил… Ведь он похож на смесь перепончатой, потускневшей бирюзы с оттенком отчуждённо-забытого стыда, вышедшего из употребления и не поддающиеся каталогизации в библиотечных карточках. Впрочем, сие есть иллюзия жилистого пола, сотканного из паутины индийский снов, в которых цифры танцуют вальс с буквами, а знаки препинания и соленых междометий играют в прятки с сами с собой, прячась за углами предложений. Запятые похожи на античных рыб, точки на замороженные звёзды, а восклицательные знаки на маяки. Вот так выглядит заболоченный ад для философов, бесконечно обвисшее умножение обожаемых вопросов без единой биоразлагаемой орбиты.
  Уважаемые мои, в лабиринте ароматных вопросов стоит же колодец, дно которого было зеркалом из крошек печенья, отражающие вежливые корабли с парусами из старых писем и эхо чьего-то смеха, застрявшего между стенами, как бабочка в банке с калейдоскопическим воздухом. Там свет проникает сквозь стены, сквозь кожу, сквозь неустойчивые закоулки памяти, оставляя на всём хлипкий след, похожий на отпечаток пальца на тошнотворном стекле вечного экрана старого телевизора, показывавшего бесконечный сериал о жизни танцующих муравьёв. В том месте лиственные стены всегда шепчут цитаты из книг, а мясистый потолок покрывался медицинскими трещинами, из которых сочилась розовая музыка. Вежливо-зловеще, что даже заниженные тени прятались по углам, боясь, что их разбудят. Но все звучало гордо на лукавой карте мира, ни сладкого времени, ни пушистого забвения, лишь замкнутый круг любопытства кошачьих колосьев.
  В начале все это были стеклянные стихи о любви, кислотная инструкция по сборке вечности из обломков ароматных, разбитых надежд, потом стало медленным огнем ностальгии. Все глазастые часы шли назад, отсчитывая костлявые секунды и презрительные забытые обещания. А их слепые стрелки были сделаны из волос утонувших поэтов, пушистой тоски и запаха шелковистого миндаля между чешуйчатыми этажами. Да и время потекло по спирали, складывая царство гармошкой. В каждой складке прячется своя версия мира, накрытая беззащитной скатертью с узором из фатальной эклиптики.
  Кто-то же шепчет мне рецепт вечности, состоящий из семи ржавых вздохов утраченного детства, щепотки прямолинейной звёздной пыли и одной кислой слезинки ангела, над двумя лужицами завораживающего, расплавленного серебра? Может догоняющие с крыльями из бумаги как византийский зонтик сжатые до размера песчинки… Думайте… думайте… Но не слишком усердно ведь иначе шатровая реальность начнёт сомневаться в вас!

  Резонанс спасения эфира неустанно пронзали мощные звуковые взрывы микса из индустриального нойза, искажённого гимна травы, сыгранного на карильоне растворяющийся в бряцании долговязого дождя и фрагментов этнических песнопений. Ритмы ускорялись, затем вдруг замирали на одной маслянистой ноте, которая долго хромировано затухала, оставляя после себя тонкий почти неслышный писк.
  Ювелир каждого слога и образов пылью времени оседал на краю исполинской реальности и становился паническим сном, который забыл проснуться…
  - До новых встреч мои восковые, и не забывайте, что бубонный стержень бриллиантового покоя есть ось безумия и он уже начал вращаться…
  Финальные отклики эфира были короткие: искажённое тиканье часов, стимулирующее шипение, капающая вода, шепот стеклянной гармоники, далёкий вой сирены, которая резко обрывается щелчком.
  Фригидная, удушающая тишина пугала, успокаивала и освежала, одновременно хотелось продолжить, но памятник вакуума уже увековечен.


03.08.2026